Глава 2. Вечер дружеской романтики

Когда Игорь и Наташа пришли в Push Start, их столик был уже готов. Андрей Захаров, как всегда, оказался на высоте: в VIP-зоне, в дальнем углу, где мягкий свет настенных бра создавал уютный, почти интимный полумрак, стоял небольшой столик, накрытый белой скатертью. В центре — две высокие свечи в стеклянных подсвечниках, их пламя мерцало в такт тихой, меланхоличной музыке, доносившейся из динамиков. Бокалы для вина, изящные, на тонких ножках, уже ждали своего часа, а рядом с ними — небольшая ваза с живыми цветами, алыми розами, которые Наташа обожала. Игорь заметил, как её глаза загорелись при виде этого букета, и мысленно поблагодарил Андрея за внимательность. Он вспомнил, как однажды, гуляя по городу, Наташа остановилась у цветочного киоска и, не удержавшись, погладила лепестки алых роз. «Красные, — сказала она тогда. — Они всегда кажутся мне чем-то запретным, но таким желанным. Как любовь, которую я никогда не знала». Игорь запомнил. И Андрей запомнил. И вот теперь эти розы стояли на их столике — как символ всего, что они обрели. Как обещание, как надежда, как новый, прекрасный сон, который наконец-то стал реальностью. — Андрюх, ты гений! — Игорь хлопнул друга по плечу, оглядывая столик с видом знатока, оценивающего произведение искусства. — Ты даже розы поставил! Её любимые! Как ты узнал? Я тебе ничего не говорил. Я думал, это будет сюрпризом. — Наташа сама мне вчера сказала, когда кофе заказывала, — усмехнулся Андрей, протирая стакан за стойкой с той особенной, почти медитативной тщательностью, которая была его визитной карточкой. — «Андрей Александрович, завтра у нас с Игорьком вечер, поставьте, пожалуйста, розы. Красные. Он любит красные». Я и поставил. А свечи — это моя инициатива. Романтика, блядь, должна быть с огоньком. Без огня — не романтика, а так... посиделки. Потому что огонь — это жизнь. Это страсть. Это то, что согревает даже в самые холодные ночи. А вы оба знаете, что такое холод. Вы оба прошли через него. Вам нужен огонь. Я его и дал. — Спасибо, Андрей Александрович, — Наташа улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, столько благодарности, что Андрей на мгновение отвёл взгляд — не из равнодушия, а из деликатности, понимая, что этот вечер принадлежит не ему. — Вы настоящий друг. Я не знаю, что бы мы без вас делали. Вы всегда были рядом. В самые трудные моменты. Когда мы не знали, что делать. Когда мы боялись. Когда мы сомневались. Вы верили в нас. Вы поддерживали нас. Вы — наш ангел-хранитель. Спасибо вам. За всё. — Да ладно, Наталья Андреевна, — Андрей махнул рукой, но в его голосе слышалась гордость. — Вы же наши. Свои. А своих, как известно, надо баловать. Особенно когда они заслужили. А вы заслужили. Оба. Вы прошли через ад и вышли с другой стороны. Вы не сломались. Вы стали сильнее. Вы — герои. Настоящие. Не из комиксов, не из кино, а из жизни. И я горжусь, что знаю вас. Горжусь, что вы — мои друзья. Горжусь, что могу называть вас своей семьёй. Так что отдыхайте. Я тут, если что. Ира тоже подстрахует. Никто не помешает. Даже если начнётся конец света, я встану на дверях и никого не пущу. Обещаю. Он отошёл к стойке, оставляя их наедине. Игорь отодвинул стул, помог Наташе сесть, и этот жест — старомодный, почти театральный, но такой искренний — заставил её сердце биться чаще. Наташа смотрела, как он садится напротив, как его глаза, ещё недавно такие напряжённые, теперь смягчились, как на губах заиграла та самая улыбка, ради которой она готова была на всё. Улыбка, которая говорила: «Ты — моя. Я — твой. И мы — вместе». И больше ничего не нужно. — Красиво, — тихо сказала она, обводя взглядом столик, касаясь пальцами края гладкой, как шёлк, скатерти. — Очень красиво. Андрей постарался. Но ты... ты тоже. Ты привёл меня сюда. Ты захотел, чтобы этот вечер был особенным. Спасибо тебе, Игорюня. За то, что ты есть. За то, что ты со мной. За то, что ты любишь меня. — Это ты особенная, Натусик, — ответил Игорь, беря её за руку, переплетая пальцы, чувствуя, как бьётся её пульс — быстро, как у колибри. — А я просто... создаю условия. Чтобы ты чувствовала себя так, как должна чувствовать себя женщина, которую любят. Как королева. Как богиня. Как самое дорогое, что у меня есть. Как солнце, которое светит только для меня. Как звёзды, которые зажигаются только для того, чтобы ты могла загадать желание. И я всегда буду исполнять твои желания. Все. Даже самые невозможные. Потому что ты заслуживаешь всего самого лучшего. И я дам тебе это. Обещаю. Он поднял бокал, который Ира уже наполнила вином — терпким, с нотками вишни и дуба, — и посмотрел Наташе в глаза. В его взгляде было столько нежности, столько обещания, столько любви, что у Наташи перехватило дыхание. Она вспомнила, как несколько месяцев назад сидела в этой же лаборантской, в этой серой блузке, с этим дурацким пучком, и думала, что она — никто. Что её жизнь кончена. Что любовь — это не для неё. А теперь она сидела здесь, в этом уютном зале, напротив мужчины, который называл её «пышечкой» и целовал её так, будто она — самое желанное существо на свете. И она знала: она не ошиблась. Она не предала. Она не обманулась. Он — настоящий. И их любовь — настоящая. И это — самое большое счастье, которое она когда-либо знала. — За нас, — сказал он. — За то, что мы есть. За то, что мы вместе. И за то, что мы больше никогда не будем одни. Никогда. Никто и ничто не сможет нас разлучить. Ни Бобровская, ни её дочь, ни время, ни расстояние. Мы — вместе. Навсегда. — За нас, — прошептала Наташа, и они чокнулись и выпили до дна. Опустошив весь бокал, Игорь потянулся к Наташе через весь стол и обнял её. — А после этого целуются! — засмеялся он и поцеловал Нечаеву взасос. Поцелуй был долгим, глубоким, полным той самой страсти, которая рождается не из физического влечения, а из абсолютного доверия. Из того, что они оба прошли через ад и вышли с другой стороны — живыми, настоящими, свободными. И теперь, когда они целовались в этом уютном полумраке, под мерцание свечей и тихую музыку, им казалось, что весь мир затих, чтобы не мешать. Даже Андрей за стойкой отвернулся, делая вид, что проверяет запасы кофе в шкафчике. Даже Ира, которая принесла им закуски, поставила тарелку на стол и исчезла, как тень, не проронив ни слова. Потому что все знали: это их момент. Их вечер. Их любовь. — Игорюня... — прошептала Наташа, отрываясь от поцелуя и глядя на Игоря затуманенными глазами. — Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю, что мне страшно. Страшно, что это сон. Страшно, что я проснусь и ничего этого не будет. Страшно, что ты исчезнешь. Как всё хорошее в моей жизни. Как надежда. Как вера в себя. Как мои мечты, которые я похоронила заживо в этой серой блузке и этом дурацком пучке. Но ты... ты здесь. Ты настоящий. Ты держишь меня за руку. Ты целуешь меня. И я... я хочу, чтобы это никогда не кончалось. Никогда. Даже если весь мир рухнет, даже если всё, что мы построим, разрушится, даже если ничего не останется — только ты и я. Я хочу быть с тобой. Всегда. — Не кончится, Натусик, — ответил Игорь, гладя её по щеке, проводя пальцами по её тёплой, живой, настоящей коже. — Обещаю. Это не сон. Это реальность. Самая настоящая реальность, которую мы сами создали. Своими руками. Своими поступками. Своей любовью. И никто — слышишь, никто — не сможет её разрушить. Ни Бобровская, ни её дочь, ни кто-либо ещё. Мы слишком сильные. Мы слишком много пережили. Мы слишком многое потеряли, чтобы теперь позволить кому-то отнять у нас то, что мы нашли. Ты — моя, Наташа. Моя. И я никому тебя не отдам. Никогда. Даже дочке Бобрихи, если она вдруг окажется лесбиянкой. Давай ещё поцелуемся. Он снова привлёк её к себе, и их губы встретились в новом поцелуе — нежном, медленном, почти медитативном. Игорь целовал её так, будто хотел запомнить вкус её губ навсегда. Вино, мята, что-то сладкое, неуловимое — это был вкус Наташи. Вкус свободы. Вкус любви. И он не хотел, чтобы этот вкус когда-либо исчез. Он пил его, как пьют воду в пустыне, понимая, что это — единственное, что может утолить его жажду. Жажду быть рядом с ней. Жажду чувствовать её. Жажду жизни, которая обрела смысл только тогда, когда она появилась в ней. И он знал: что бы ни случилось завтра, сегодня он будет счастлив. Сегодня он будет любить. Сегодня он будет жить. — Игорь, слушай, — обратилась к Радаеву Маша Карпухина, подойдя к их с Наташей столику, — у меня сегодня на паре у третьего курса Маша Дудкина про тебя спросила. Ей, видимо, кто-то рассказал, как ты читал уголовку и гражданку. Она спрашивала, когда ты ещё придёшь. Говорит, что твои лекции были самыми интересными в её жизни. Что после них она полюбила право. Что после них она поняла, что хочет быть юристом. Я не знаю, что ты там делал, но ты изменил её жизнь. Ты изменил жизнь многих студентов. Я знаю это по себе. Ты изменил и мою жизнь. Когда ты пришёл в этот университет, когда ты встал на нашу сторону, когда ты сказал: «Я с вами», — я почувствовала, что мы победим. И мы победили. Спасибо тебе. За всё. — Наташа мне предлагала, пока мы ехали, вместе с ней земельное почитать, — ответил Игорь, приобняв Машу, которую был рад видеть. — А у тебя что по уголовке? — Он отодвинул для неё стул, жестом приглашая присоединиться. — Садись, рассказывай. Ты же у нас теперь не просто бармен, а чуть ли не профессор. Наташа, дай вина девушке. Она заслужила. Она столько пережила за последние месяцы, столько помогла нам в этих операциях, что одного вечера благодарности мало. Нужен целый год. Или два. Или вся жизнь. Ты — наша героиня, Маша. Без тебя мы бы не справились. Ты была нашим шпионом, нашей актрисой, нашей... нашей правой рукой. Спасибо тебе. За всё. Маша села, и Ира, словно почувствовав, что компания расширяется, тут же принесла ещё один бокал и наполнила его вином. Карпухина поблагодарила кивком и сделала небольшой глоток, после чего откинулась на спинку стула, явно расслабляясь после долгого учебного дня. Она поставила бокал на стол, посмотрела на Игоря и Наташу, на их переплетённые руки, на их счастливые лица, и улыбнулась. Она была рада за них. Она была рада, что они нашли друг друга. Она была рада, что после всего, что они пережили, они заслужили это счастье. И она была рада, что могла быть частью этого вечера. Частью их семьи. — По уголовке у меня всё нормально, — сказала она, отставляя бокал. — Студенты увлечённые, споры — до хрипоты. Один парень, Дима Громов, вчера чуть не довёл меня до инфаркта. Он отстаивал позицию, что при определённых обстоятельствах кража может быть оправдана. Мы с ним спорили сорок минут. Сорок минут, Игорь! Я уже охрипла, а он всё не сдавался. Потом, правда, извинился. Сказал, что просто хотел проверить меня на прочность. Мол, если я выдержу его напор, значит, я настоящий преподаватель. Я выдержала. И теперь он мой самый преданный фанат. Приносит кофе перед каждой парой. Записывает все мои лекции на диктофон. Даже конспекты мои переписывает от руки, хотя я даю их в электронном виде. Говорит, что так лучше запоминается. Странный парень, но талантливый. Из него выйдет толк. Из него выйдет великий юрист. Я в этом уверена. — Ух, пэштэс сын нын... (Ух, ни хуя ж себе...) — протянул Игорь. — Маш, ты теперь ему просто обязана автомат поставить в декабре. Слушай, а тебе Попова про Лику Бобровскую ничё не говорила? Она подала заявление на должность ассистента. На кафедру уголовного права и процесса. К Поповой. Я сегодня видел. Наташа показала. Фотка такая... симпатичная, чёрт возьми. Волосы короткие, глаза тёмные. Не похожа на мать. Но фамилия — та же. Та самая. От которой у Вероники до сих пор мурашки. И у меня тоже, если честно. Хотя я стараюсь не подавать виду. Я не знаю, что думать. С одной стороны — дочь. Не виновата. С другой — фамилия. И та же кафедра. Та же комната. Те же стены. Где её мать... ну, ты знаешь. Где её мать травила людей. Где её мать издевалась над студентами. Где её мать чувствовала себя богиней. А теперь — дочь. Здесь. В тех же стенах. Я не знаю, как на это отреагируют студенты. Особенно те, кто помнит. Особенно Вероника. И Катя. И Надя. И все, кто выжил. И я. Я тоже помню. Я тоже был там. Не как жертва, но как свидетель. Я видел, что делала Бобровская. Я видел, как она ломала людей. И я боюсь, что её дочь может быть такой же. Даже если она сама этого не хочет. — Говорила, — кивнула Маша, и на её лице появилось то самое выражение, которое бывает у людей, когда они обсуждают что-то неприятное, но неизбежное. — Я не знаю, что думать. С одной стороны — дочь. Не виновата. С другой — фамилия. И та же кафедра. Та же комната. Те же стены. Где её мать... ну, ты знаешь. Где её мать травила людей. Я не знаю, как на это отреагируют студенты. Особенно те, кто помнит. Особенно Вероника. И Катя. И Надя. И все, кто выжил. И я. Я тоже помню. Я тоже была там. Не как жертва, но как свидетель. Я видела, что делала Бобровская. Я пыталась это пресечь косвенно. Но я не могла. Я была бессильна. А теперь — дочь. И я боюсь. Боюсь, что история повторится. Боюсь, что мы не сможем этого остановить. Боюсь, что все наши усилия были напрасны. — Сука, и эта тоже под Юлю Волкову косит? — вдруг спросил Паша Авдеев за столиком у правой стены. — Мария Александровна, это что за массовое помешательство на имидже ранних «Тату» у всех ей подобных? Какого хера? Я, конечно, люблю «татушек», как Игорь Сергеевич, но вот это... Это же карагандец клиникылгы (клинический пиздец)! Сначала Бобровская-старшая, потом Морозова, потом Лазарева, потом Аверченко — и все, блядь, под Юлю Волкову косили! Стрижки, макияж, манеры! А теперь — дочь! Дочь, которая, может быть, и не виновата, но выглядит точно так же! Что это, ёбаный карнавал? Или у них там в аспирантуре курсы такие были — «Как стать Юлей Волковой за три месяца»? Я не понимаю! Я не понимаю, как можно так зациклиться на чужом образе, на чужой жизни, на чужой судьбе! Как можно отказаться от себя ради того, чтобы быть похожей на кого-то другого? Это же безумие! Чистое, незамутнённое безумие! — А я сегодня как раз переписывался с Юлией Олеговной о подражательстве, трибьютах и проектах в стиле «Тату», — поднял палец Игорь, и в его голосе появилась та особая интонация, которая бывала у него, когда он рассказывал о чём-то, что его действительно увлекало. — Против вторых и последних она ничего не имеет. Даже против каверов. Я кидал своё воссоздание «Я сошла с ума» и ей, и Лене Катиной, и Галояну в аудиоформате. Галоян больше прихуел, когда я ещё и мультитрек прикрепил. Я там у того ритмического пэда четыре леера сделал, как в оригинале. Он мне ответил: «Игорь, ты, блядь, звукорежиссёр? Откуда у тебя такие скиллы?». А я ему: «Сергей Сасуникович, я просто люблю музыку. И я хочу, чтобы она звучала так, как должна звучать. Не хуже, не лучше. А именно так. Как в тот самый момент, когда я впервые услышал эту песню и понял, что мир стал другим». И он, кажется, оценил. Я ему написал: «Если что, это всё Korg Triton». Сергей прихерел: «Да я ж даже всех этих патчей не помню, а у тебя в txt всё расписано! Офигеть!». Просто я слышал от кучи народу, что вот, мол, Галоян проебал мультитреки свои, да и Шаповалов просрал то, что от Войтинского, Курицына и Рябцева оставалось, поэтому Хорн в англоязычке первого альбома переписывал практически всё сам. А я нашёл. Я восстановил. Я вернул этой музыке её душу. И это — моя маленькая победа. Не над Бобровской, не над Тарасовым, а над забвением. Над временем. Над теми, кто хотел, чтобы эта музыка исчезла. Она не исчезла. Она здесь. И мы её слышим. — Блядь, а там реально всё на Тритоне, что ль, написано? — подал голос Егор Пузырёв, который сидел возле Полины Романенко и своих друзей по «Боли поколений». — Я думал, это всё Virus B или C. По крайней мере, пила из припева и первого проигрыша похожей показалась. Я этот синт слышал только в «Нас не догонят» разве что, ну, и Waldorf Wave Юрия Орлова. Если пианино в «30 минутах» тоже из Тритона, я скажу, что Галоян шарил, где звук брать. Он был не просто аранжировщиком. Он был волшебником. Он создавал звуки, которые до сих пор звучат в наших головах, через двадцать с лишним лет. И это — гениальность. Не подделка, не копия, а настоящее, живое, дышащее творчество. И я уважаю его за это. — Ну конечно, Егор, — кивнул Игорь. — Та пила, про которую ты говоришь, — это Detuned Sawtooth тритоновская. Бас в «Нас не догонят» точно из Вируса. Так, я вот что спросить хочу. Полин! — он бросил взгляд на Полину Романенко. — Ты завтра хочешь процессуалку почитать? Я для тебя материал добротный нашёл для всех курсов. Там надо так экспрессивно, как ты умеешь. Я слышал твои лекции на твоём канале. Ты умеешь увлечь. Ты умеешь зажечь. Ты умеешь говорить так, что хочется слушать, даже если тема — самая скучная в мире. А процессуалка — она не скучная. Она живая. Она про то, как работает система. Как люди добиваются справедливости. Или не добиваются. И ты можешь показать это студентам. Лучше, чем любой учебник. Помнишь, ты рассказывала про курс «Секс-право» Ани Славиной, которым ты вдохновлялась для цикла стрип-лекций? Ты ещё в закрытку те лекции переводила. Там что, настолько всё откровенно, что ты и в закрытку, и на Boosty его перенесла? — Не знаю насчёт откровенности, — ответила Полина Романенко, поправив свои знаменитые тёмные волосы, падающие на плечи мягкими, блестящими волнами, — но вот что горячо, это да. У меня в каждом видео такие горячие наряды там! Мне под крайним видео одна студентка, Настя Горохова, написала: «Полина Дмитриевна, даже я вас захотела!». Представляешь? И я не знаю, смеяться мне или плакать. С одной стороны — приятно. С другой — страшно. Потому что я не хочу, чтобы меня воспринимали только как секс-символ. Я хочу, чтобы меня воспринимали как преподавателя. Как профессионала. Как человека, который знает своё дело. Но, видимо, в современном мире без этого никуда. Если ты красивая — ты автоматически либо дура, либо проститутка. А если ты ещё и одеваешься так, чтобы тебе было комфортно, а не чтобы угодить чьим-то стандартам, — то и то, и другое сразу. Так что я просто делаю своё дело. И пусть они думают что хотят. Главное, чтобы знания получали. А знания они получают. Я проверяла. Диктофонные записи моих лекций расходятся по университету со скоростью лесного пожара. И это, знаешь, даже приятно. Потому что это значит — я до них достучалась. Я до них дошла. Им стало интересно. И это главное. Не оценки, не зачёты, не дипломы. А интерес. Желание узнать больше. Желание понять, как устроен этот мир. И желание изменить его к лучшему. Если я смогла это сделать — значит, я не зря живу. Не зря преподаю. Не зря надеваю эти дурацкие наряды и записываю эти лекции. Значит, всё это имеет смысл. Игорь хотел ответить, но в этот момент его телефон завибрировал. Он взглянул на экран и замер. На экране красовалось сообщение от неизвестного номера в WhatsApp. Всего несколько слов, но они заставили его сердце биться чаще, а кровь — быстрее бежать по венам. «Игорь Сергеевич, это Анжелика Бобровская. Я хотела бы встретиться с вами. Пожалуйста. Мне нужно кое-что вам сказать. Это важно». Он прочитал сообщение дважды. Потом показал телефон Наташе. Та прочитала, и её лицо побледнело. Она взяла его за руку и сжала пальцы — нежно, но крепко, как будто хотела передать ему часть своей силы. Игорь почувствовал, как её дрожь передаётся ему, и понял: она боится. Боится не за себя — за него. Боится, что эта встреча принесёт новую боль. Боится, что прошлое снова ворвётся в их жизнь и разрушит всё, что они построили. Но он знал: бежать нельзя. От прошлого не убежишь. Его нужно встретить лицом к лицу. И тогда, возможно, оно отпустит. — Что будем делать, Игорюня? — тихо спросила она. Игорь посмотрел на экран, потом на Наташу, потом на Машу, которая с тревогой наблюдала за ним, потом на Полину, которая перестала поправлять волосы и замерла в ожидании. Весь зал, казалось, затаил дыхание. Даже Андрей за стойкой перестал протирать стаканы и повернулся к ним. Даже Ира, которая разносила заказы, остановилась на полпути. Все ждали его решения. Все знали, что оно будет важным. Что оно изменит жизнь не только для Анжелики, но и для всех них. — Пусть приходит сюда, так сказать, на растерзание, — состроив гримасу, которую строил Angry Video Game Nerd, медленно кивнул Радаев. — Пускай... Он не договорил, потому что увидел, как в двери антикафе вошла сама Анжелика Бобровская. — Ни хера себе... — шепнул Игорь, глядя то на Наташу, то на Бобровскую-младшую. — Ля какая... Он не мог подобрать слов. Анжелика была не похожа на свою мать — совсем не похожа. В ней не было той холодной, хищной красоты, которая привлекала и пугала одновременно. В ней была какая-то трогательная, почти детская неуверенность. Неловкость. Робость. Она смотрела по сторонам, как будто боялась, что её увидят, что её узнают, что кто-то крикнет: «Вон она! Дочь Бобровской! Убирайтесь отсюда!». Но никто не кричал. Никто не показывал пальцем. Все смотрели на неё с любопытством, с удивлением, с какой-то странной, необъяснимой надеждой. Надеждой на то, что она — не такая. Надеждой на то, что она сможет стать своей. Анжелика наконец заметила Радаева и направилась к их с Нечаевой столику. Её шаги были робкими, неуверенными, как у человека, который идёт на эшафот. Она сжимала в руках маленькую сумочку, и костяшки её пальцев побелели от напряжения. Она боялась. Боялась так, как когда-то боялась Наташа. Боялась так, как когда-то боялась Вероника. Боялась так, как боялись все они, когда стояли на пороге новой жизни и не знали, примет ли их эта жизнь или отторгнет, как инородное тело. Она шла к ним, и каждый её шаг был подвигом. Каждый вздох — молитвой. Каждый взгляд — просьбой о пощаде. — Игорь Сергеевич? — спросила она, останавливаясь у столика, и её голос, тихий, почти беззвучный, дрожал. — Это вы? Я... я Анжелика. Анжелика Бобровская. Я... я понимаю, что моя фамилия... что вы все... Я понимаю, что у вас есть все основания... Я не хочу ничего просить. Я не хочу ничего требовать. Я просто... я просто хочу сказать. Я не такая, как она. Клянусь, я не такая. Я... я могу уйти. Прямо сейчас. Если вы скажете. Я не буду навязываться. Я не буду ничего доказывать. Я просто... я просто хотела, чтобы вы знали. Я знаю, что словами ничего не изменить. Я знаю, что я не заслуживаю... Но я... я прошу... я прошу только одного — дайте мне шанс. Не для меня. Для студентов. Для тех, кто хочет учиться. Я... я могу быть полезной. Я знаю право. Я знаю, как его преподавать. Я... я не буду, как она. Я обещаю. Я поклянусь чем угодно. Только... только не гоните меня. Пожалуйста. Я больше не хочу быть одна. Я больше не хочу быть... дочерью. Я хочу быть просто... Анжеликой. Которая учит студентов. Которая помогает им. Которая... которая делает добро. Я знаю, что это звучит глупо. Я знаю, что вы мне не верите. Но я... я попробую доказать. Если вы дадите мне шанс. Один шанс. Один семестр. Я не подведу. Она замолчала, опустив глаза, и в зале повисла тишина — та самая, которая бывает, когда слова слишком тяжелы, чтобы их можно было просто проглотить и пойти дальше. Игорь смотрел на неё — на эту молодую женщину, которая дрожала перед ним, как осиновый лист на ветру, — и чувствовал, как внутри него борется его старая, знакомая ярость с чем-то новым, неожиданным. С сочувствием. С пониманием. С воспоминанием о том, как он сам когда-то стоял на пороге и просил о втором шансе. Как он сам боялся, что его не примут. Как он сам сжимал кулаки и шептал: «Я не такой, как они. Я другой. Дайте мне шанс». И ему дали. И он не подвёл. И теперь он должен был решить — дать ли этот шанс ей. Дочке Бобровской. Женщине с ненавистной фамилией, которая смотрела на него глазами, полными слёз, и ждала приговора. — Садись, Лик, — Игорь подтянул к столику свободный стул. — Тебя, я так понимаю, твоя псевдо-мать тоже травила, как прапор кошмарит часть на плацу? Или ты сама сбежала, не дожидаясь, пока она до тебя доберётся? Рассказывай. Мы слушаем. И не бойся. Мы не кусаемся. Если ты, конечно, не пришла сюда с ножом или с диктофоном. А если пришла просто поговорить — говори. Мы умеем слушать. Нас научили. Те, кто верил в нас. Те, кто дал нам шанс. Мы не отказываем в шансе тем, кто его просит. Если только они не лгут. А ты лжёшь? Посмотри мне в глаза и скажи. Ты лжёшь? Анжелика подняла на него глаза — тёмные, глубокие, полные слёз и надежды, — и покачала головой. — Нет, — прошептала она. — Я не лгу. Я устала лгать. Я устала притворяться. Я устала быть... ею. Я хочу быть собой. Я хочу, чтобы вы увидели меня. Настоящую. Не дочь Марины Бобровской. Не копию. Не тень. А просто... Анжелику. Женщину, которая хочет делать добро. Которая хочет, чтобы её любили. Которая... которая не знает, как это — быть любимой, потому что её никогда не любили. Ни мать. Ни отец. Никто. Она меня никогда не любила. Она меня использовала. Она хотела сделать из меня свою копию. Свою куклу. Свою марионетку. И я сбежала. Потому что не хотела быть куклой. Я хотела быть человеком. И теперь я здесь. И я прошу — дайте мне шанс стать человеком. Не для вас. Для себя. И для студентов, которых я могу научить. Которым я могу помочь. Которым я могу показать, что справедливость существует. Даже если ты — дочь того, кто эту справедливость попирал. Даже если твоя фамилия — проклятие. Даже если весь мир против тебя. Ты можешь измениться. Ты можешь стать лучше. Ты можешь... ты можешь быть собой. Пожалуйста. Дайте мне этот шанс. Я больше никогда не попрошу ни о чём. Только это. Один раз. Один шанс. Игорь смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевёл взгляд на Наташу. Та кивнула — едва заметно, но он понял. Потом на Машу. Та пожала плечами — мол, решай сам. Потом на Полину. Та улыбнулась — ободряюще, тепло, по-матерински. И он выдохнул. — Ладно, — сказал он. — Один шанс. Один семестр. Посмотрим. Но знай: если ты хоть раз... если я узнаю, что ты травишь студентов, что ты используешь свою должность для каких-то грязных игр, что ты хоть в чём-то похожа на свою мать... я лично прослежу, чтобы ты ушла. Не Попова, не Мельник, не ректор. А я. Ты поняла меня, Анжелика? Ты поняла? — Поняла, — прошептала она, и по её щеке покатилась слеза. — Спасибо. Спасибо вам. Я... я не подведу. Я обещаю. — А теперь — пей, — Игорь подвинул к ней бокал, который Ира уже наполнила вином. — За новый семестр. За новые надежды. За то, что мы все — и ты, и мы — сможем начать сначала. Без лжи. Без страха. Без прошлого, которое давит на плечи. За то, что мы — семья. И это навсегда. Даже если кто-то из нас — дочь Бобровской. Даже если кто-то из нас — начальник отдела, который когда-то приносил ей кофе. Даже если кто-то из нас — обзорщик, который научился не бояться. Мы — одна семья. И мы не бросаем своих. Ты теперь — своя. Если, конечно, захочешь. — Захочу, — Анжелика взяла бокал дрожащими пальцами и подняла его. — Я очень захочу. Я хочу быть частью этого. Частью вас. Частью этой семьи. Спасибо. Спасибо вам всем. За этот шанс. За эту надежду. За эту жизнь, которую вы мне дарите. Я не подведу. Я обещаю. Они чокнулись, и звон бокалов разнёсся по залу, как финальный аккорд долгой, мучительной симфонии. Как точка в конце старой истории и начало новой. И в этом звоне было всё: боль прошлого, надежда будущего, любовь настоящего. И все, кто был в этом зале — музыканты, юристы, актёры, студенты, преподаватели, друзья, враги, ставшие друзьями, — все они подняли свои бокалы и выпили за этот момент. Потому что это был их момент. Их победа. Их жизнь. — За семью, — сказал Игорь. — За семью, — ответили все. И в этом единстве, в этом созвучии, в этой общей радости было что-то такое, что делало их непобедимыми. Потому что они были не просто людьми. Они были семьёй. И это было самое главное. Самое важное. Самое настоящее. И этого было достаточно. Более чем достаточно. Потому что они были дома. После очередного бокала вина Игорь и Наташа вышли из антикафе под руки с Анжеликой и остановились у столба. — Лик, слушай... — начал Игорь. — Я вот ещё сегодня про Вику, твою сестру, прочитал. Она тоже в ИГУ хочет. У неё замашки мамкины, по ходу! Просто мне Маша Дудкина кидала видео, где твоя мать грозилась на неё натравить Вику, чтобы та обратила Машу в лесбиянку. Что это за хуйня? Юля Волкова, чей образ твоя мать эксплуатировала, охерела, когда мы ей рассказали, что за пиздец твоя мамаша и её подельники творили на юрфаке. А теперь ещё и Вика. Что это, семейный подряд? Или вы все там с ума посходили? Анжелика опустила глаза. Её плечи снова дрогнули, и она долго молчала, прежде чем заговорить. Её голос, когда она наконец обрела его, был тихим, почти неслышным, но в нём слышалась такая боль, что у Наташи защемило сердце. — Вика... она другая, — прошептала Анжелика. — Она... она не сбежала. Она осталась. Она пыталась угодить матери. Она думала, что если будет послушной, если будет делать всё, что мать скажет, то та... то та полюбит её. Но мать не умела любить. Она умела только использовать. И Вика стала её орудием. Она делала всё, что прикажут. Она... она травила студентов. Она записывала разговоры. Она... она была соучастницей. Я знаю это. Я знаю, что она сделала. И я не прошу за неё прощения. Я не имею права. Но... я хочу, чтобы вы знали. Она тоже жертва. Жертва матери. Жертва этой системы. Жертва собственного страха быть отвергнутой. Она не знала, как иначе. Её никто не научил. Как и меня. Только я... я выбрала бегство. А она — подчинение. И теперь... теперь она хочет вернуться. Хочет доказать, что она изменилась. Что она не такая, как мать. Что она... что она может быть полезной. Я не знаю, правда это или нет. Я не знаю, можно ли ей верить. Но я... я хочу верить. Потому что если не верить, то... то что остаётся? Только пустота. И ненависть. А ненависть — это яд. Который мы пьём сами, а надеемся, что умрёт тот, на кого мы злимся. Я не хочу пить этот яд. Я хочу жить. По-настоящему. Без страха. Без лжи. Без прошлого, которое душит. Игорь смотрел на неё и думал о том, как много людей несут в себе эту боль. Как много людей ломаются, пытаясь угодить тем, кто не умеет любить. Как много людей выбирают подчинение вместо свободы, потому что боятся одиночества. Он вспомнил Наташу — ту, которая была, и ту, которая стала. Вспомнил Веронику — от жертвы до победителя. Вспомнил всех, кого они спасли. И всех, кого ещё предстояло спасти. — Ладно, — сказал он. — Посмотрим. Но если Вика — как мать... если она хоть пальцем кого-то тронет... я не пожалею. Ты поняла? — Поняла, — кивнула Анжелика. — Спасибо. И... простите. За всё. За неё. За мать. За то, что мы... что мы такие. — Не извиняйся, Лик, — Игорь обнял её — легко, по-дружески, как обнимают того, кому нужна поддержка. — Ты не виновата. Ни ты, ни Вика, если она действительно одумалась. Виновата только она. Та, кто сейчас в тюрьме. И её подельники. А вы... вы просто дети, которые пытались выжить. И выжили. И это — уже победа. А теперь — иди. Отдыхай. Завтра у тебя будет первый рабочий день. И я надеюсь, ты его не провалишь. Анжелика кивнула, вытерла слёзы тыльной стороной ладони и, не оглядываясь, пошла прочь — быстрым, лёгким шагом, как будто боялась, что её окликнут, что её вернут, что этот шанс, который она только что получила, исчезнет, если она обернётся. Игорь смотрел ей вслед и чувствовал, как его сердце наполняется чем-то тёплым, светлым, таким, что он не мог назвать, но знал — это надежда. Надежда на то, что даже дочь монстра может стать человеком. Надежда на то, что даже из самой тёмной почвы может вырасти что-то светлое. Надежда на то, что они победили не зря. Наташа взяла его за руку и прижалась к нему. — Игорюня, — тихо сказала она, — ты — самый лучший человек, которого я знаю. Ты даёшь шанс тем, кто, казалось бы, не заслуживает. Ты веришь в людей, когда они сами в себя не верят. Ты меняешь мир. По одному человеку за раз. Я люблю тебя. — Я тебя тоже, Натусик, — ответил Игорь, целуя её в макушку. — Причём очень сильно, любимая. И я верю, что всё будет хорошо. Не сразу. Не легко. Но будет. Потому что мы — вместе. А вместе мы — сила. Идём домой? Я тут подумал... может, останешься у меня сегодня? Просто побыть вместе. Без всякого... ну, ты понимаешь. Просто побыть. Обняться. Поспать. Проснуться рядом. Ты как? — С радостью, — прошептала Наташа, и в её голосе слышалось такое счастье, что у Игоря перехватило дыхание. — С радостью, Игорюня. Только ты и я. И никого больше. Идём. И они, два человека, которые нашли друг друга в этом огромном, сложном, иногда жестоком мире, пошли. И в этом простом действии — идти рядом, держась за руки, — было больше смысла, чем в любых словах. Потому что они были вместе. И этого было достаточно. Более чем достаточно. Потому что они были семьёй. И они были дома.