Глава 5. Соблазнительная вылазка

На следующее утро, 12 сентября, Лариса и Алиса вошли в вестибюль ИГУ в самых лучших образах, которые только смогли друг для друга придумать. Утро выдалось по-осеннему свежим, но в воздухе всё ещё чувствовалось дыхание ушедшего лета — то самое, которое делает каждый день особенным, каждое мгновение — подарком. Лариса выбрала облегающее платье цвета слоновой кости, которое подчёркивало все изгибы её фигуры, и туфли на шпильке, которые делали её походку не просто уверенной, а почти летящей. Волосы она распустила, и они падали на плечи мягкими, блестящими волнами, обрамляя лицо. Макияж был лёгким, но выразительным — тушь, подводка, помада того самого оттенка, который она называла «поцелуй вампира». Она выглядела как женщина, которая пришла не просить, а требовать. Как женщина, которая знает себе цену и не боится её демонстрировать. Как женщина, которая готова к любой игре, потому что она — лучший игрок. Алиса, в свою очередь, выбрала строгий брючный костюм, но с изюминкой — блузка была расстёгнута на две пуговицы больше, чем требовал дресс-код, а туфли на низком каблуке позволяли быстро передвигаться, если потребуется. Её волосы были распущены, при этом открывая шею и подчёркивая линию скул. В руках она держала кожаный портфель, в котором лежали не только документы, но и маленький диктофон — на случай, если разговор с Настей Мишиной потребует записи. Она была готова к своей миссии — выкрасть подругу из-под носа Виктории Бобровской. И она знала, что должна сделать это так, чтобы никто не заметил. Как тень. Как призрак. Как Алиса Матвеева, которая умела быть невидимой, когда это было нужно. — Ну что, поехали, зайка моя? — с соблазнительной улыбкой обняла Матвееву Лариса. — Дай я тебя обниму. Выглядишь... просто великолепно. Этот костюм сидит на тебе так, будто его шили на заказ специально для тебя. И эта блузка... ты знаешь, что две расстёгнутые пуговицы — это твоё секретное оружие? Это очень сексуально, детка. Когда ты так одеваешься, даже я теряю голову. А что уж говорить о тех, кто тебя не знает. Берегись, Виктория Бобровская. Мы идём. — Поехали, малышка, — столь же соблазнительно улыбнулась Алиса, обнимая Баринову в ответ. — Мне кажется, Настя обалдеет, едва увидев меня снова. Хотя она может и не узнать, потому что не видела новых фотографий. Но я знаю, что она реагирует очень остро, если ей кое-что показать. Я получила новое издание последней редакции «Моей любимой мымры» в очень красивой обложке, Игорь передал. Я покажу это Насте, и она побежит со мной хоть на Дмитровский автополигон, несмотря на расстояние между Ипинбасом и Подмосковьем. Да я готова, чтобы её вытащить, даже бензовоз угнать! Просто я её очень люблю, потому что она моя давняя подружка. Чёрт, я сегодня такая соблазнительная, что сама себя захотела! И ты не менее прекрасна, Ларис. Ну всё, давай, моя сладкая. И пусть удача будет на нашей стороне. Они обнялись ещё раз, чувствуя, как тепло передаётся от одной к другой, как сила, которую они дарили друг другу, наполняет их сердца, коротко чмокнули друг друга в губы, несмотря на удивлённый взгляд проходящей мимо первокурсницы, и разошлись в разные стороны. Лариса пошла к кабинету Анны Никитиной, где, по её расчётам, сегодня должна была появиться Виктория. Алиса же направилась в правое крыло, к кабинету, где, по информации, полученной от Наташи Нечаевой, сегодня с утра у Насти Мишиной было совещание. Обе знали, что от них зависит очень многое. И обе были готовы к любым неожиданностям.

***

Алиса увидела Настю в кабинете, где должно было проходить совещание. Рядом ходила туда-сюда её ассистентка, круглолицая и голубоглазая блондинка Лида Карпенко — высокая, стройная девушка, которая редко улыбалась, но улыбка которой была ослепительна. Дождавшись, когда Лида отвернётся и наклонится к ящику тумбочки, Алиса засунулась в кабинет полностью и тихо, но так, чтобы Настя услышала, позвала: — Псс! Настюш! Иди сюда! Настя подняла голову, и её лицо, ещё секунду назад застывшее в маске деловой женщины, вдруг изменилось. Сначала на нём отразилось удивление — такое, какое бывает, когда видишь то, чего никак не ожидал увидеть. Потом — недоверие. Потом — узнавание. И наконец — такая радость, такая светлая, почти детская радость, что у Алисы защемило сердце. Она забыла всё — свои страхи, свои сомнения, свою роль. Она просто увидела свою старую подругу, которую не видела много лет, и поняла, как сильно по ней скучала. Как сильно скучала по этому смеху, по этим глазам, по этой способности радоваться простым вещам — новой книге, солнечному утру, неожиданной встрече. — Алиса?! — воскликнула Настя, и её голос сорвался на радостный, почти истерический крик. Она вскочила, отодвинула стул, чуть не опрокинув кружку с кофе, и бросилась к Матвеевой, обнимая её с такой силой, будто боялась, что та исчезнет, растворится в воздухе, как видение. — Ты?! Ты здесь?! Боже мой, сколько лет, сколько зим! Я думала, ты... я думала, ты забыла меня! Ты не отвечала на письма, не звонила... Я думала, что мы больше никогда... А ты здесь! Ты пришла! Алис... Алисочка... Как ты изменилась... Ты стала ещё красивее! И эта книга... — она заметила в руках Алисы новое издание «Моей любимой мымры», и её глаза расширились. — Это... это последняя редакция? Та самая, которую ты переписывала? Ты принесла её мне? Ты помнишь? Ты помнишь, как я ждала эту книгу? Как я читала все твои черновики? Как мы спорили о каждой главе? Ты помнишь? — Помню, Настюш, — Алиса обняла её в ответ, чувствуя, как по щеке катится слеза — не от грусти, а от счастья. От того, что эта встреча состоялась. От того, что Настя не забыла её. От того, что их дружба, несмотря на годы и расстояния, осталась живой. — Всё помню. И эту книгу я принесла специально для тебя. С дарственной надписью. Потому что ты — единственная, кто понимает, что я хотела сказать. Ты — мой первый читатель. Мой самый строгий критик. Моя самая любимая подруга. И я знаю, что ты — в опасности. Поэтому я здесь. Не только для того, чтобы обнять тебя. Но и для того, чтобы спасти. Ты слышишь меня, Настя? Ты в опасности. И я не могу пройти мимо, не вытащив тебя, дорогая. — В опасности? — Настя отстранилась, и её лицо, ещё минуту назад такое счастливое, стало серьёзным, почти испуганным. — Что ты имеешь в виду? Кто меня обидел? Что случилось? Алис, ты меня пугаешь. Ты знаешь, я не люблю, когда меня пугают. Говори прямо. Не тяни. Что происходит? — Потом, Настюш, — Алиса взяла её за руку и сжала пальцы — крепко, как сжимают руку тому, кому доверяют жизнь. — Сейчас нам нужно уйти. Прямо сейчас. У тебя есть пять минут, чтобы передать дела Лиде и выйти со мной. У нас нет времени на объяснения. Потом я расскажу всё. Всё, что знаю. О Бобровской. О Виктории. О том, что она планирует. Поверь мне, это важно. Это важнее, чем любое совещание. Это вопрос твоей безопасности. Твоей карьеры. Твоей жизни. Ты мне веришь? Настя посмотрела на Алису долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевела взгляд на Лиду, которая всё ещё возилась с бумагами, не замечая ничего вокруг. Потом снова на Алису. И в её глазах, в которых ещё минуту назад горел огонь радости, зажёгся другой огонь — огонь решимости. Тот самый, который Алиса видела в глазах Вероники, когда та шла сдавать экзамен Бобровской. Тот самый, который появляется, когда человек выбирает правду, а не страх. — Верю, — твёрдо сказала она. — Всегда верила. Даже когда ты не отвечала на письма. Даже когда я думала, что ты забыла меня. Я верила, что ты вернёшься. И вот — ты здесь. Я сделаю, как ты скажешь. Лидусик! — повернулась она к ассистентке, и в её голосе зазвучали дружеские нотки. — Извинись, пожалуйста, перед участниками совещания, дорогая. Скажи, что я не смогу присутствовать. Скажи, что мы переносим встречу. Скажи что угодно, но освободи меня на сегодня. Это важно. Я потом всё объясню, если что. А сейчас у меня есть дела поважнее. Пойдём, Алис. Я готова. Пока, малышка. Лида подняла голову, и на её лице отразилось крайнее удивление. Она перевела взгляд с Насти на Алису и обратно, и её губы расплылись в улыбке. Она кивнула, послала обеим воздушный поцелуй, на что Алиса ответила нарисованным в воздухе сердечком, и вышла из кабинета, закрыв за собой дверь. Настя взяла сумочку, ключи, мобильный телефон и подошла к Алисе. — Веди, — сказала она. — Куда скажешь. Я за тобой. Как в старые добрые времена. Помнишь, мы сбегали с лекций в кафе на Тверской? Пили кофе с корицей и спорили о том, кто лучше — Ахматова или Цветаева? Я говорила — Ахматова, ты — Цветаева. Мы никогда не могли договориться. Но это было весело. Это было настоящее. Это была жизнь. — Помню, Настюш, — Алиса улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, столько ностальгии, столько благодарности за то, что эта дружба выдержала испытание временем. — Это было прекрасное время. И я хочу, чтобы у нас было ещё много таких времён. Поэтому — идём. Нас ждут. В Push Start. Там ты узнаешь всё. И, возможно, даже обретёшь новую семью. Такую же, как у меня. Такую же, как у всех нас. Пойдём, моя дорогая. Пойдём. Она взяла Настю за руку, и они вышли из кабинета и направились к выходу, о чём-то весело болтая. Звук их смеха, сопровождаемый цокотом их каблуков, эхом разносился по коридору, и в этом звуке было столько эмоций, столько любви, что они буквально растворялись в нём.

***

Лариса сориентировалась быстрее, чем в первый раз, когда приходила в кабинет Никитиной. Анна Сергеевна в этот момент была в одиночестве и налила себе кофе. Она стояла у столика с кофемашиной, и её фигура, освещённая утренним солнцем, казалась почти прозрачной — как будто она была не человеком, а видением, которое вот-вот исчезнет. Лариса, открыв дверь, замерла на мгновение, любуясь ею, и почувствовала, как её сердце наполняется чем-то тёплым, светлым, таким, что она не могла назвать, но знала — это любовь. Не та, о которой пишут в романах, а та, которая живёт в каждом жесте, в каждом взгляде, в каждой улыбке. Та, которая не требует слов. Та, которая просто есть. — Анечка, доброе утро, моя радость, — пропела она, и её голос, мягкий, как бархат, заполнил кабинет, как мелодия, которую хочется слушать снова и снова. Она закрыла за собой дверь и, не дожидаясь приглашения, подошла к Анне и нежно поцеловала её в щёку. — Как спалось моей любимой Анечке? Что снилось? Мне снились вы, дорогая. Вы танцевали для меня на сцене клуба-бара «Радон». Это было очень красиво. — Доброе утро, дорогая Лариса Вадимовна, — поцеловав Баринову в щёку в ответ, пропела Никитина. — Раздевайтесь, пожалуйста, моя дорогая. Кофе? Я сварила с корицей и пенкой, как вы любите. — Раздеваться? — улыбка Ларисы стала шире, и она потянулась к спине своего платья. — Ну что ж, всегда пожалуйста. Для моей самой любимой и прекрасной на свете коллеги всё, что угодно. Поехали, моя королева... Она ослабила завязки на спине платья, спустила лямки и открыла нежно-зелёный топ. Затем она расстегнула пуговки под декольте платья и легко сняла его. Её движения были лёгкими, очень чувственными и показывали Никитиной всю её грацию. Анна Сергеевна смотрела на Ларису, и в её глазах как будто застучали два сердечка, как в мультфильмах. — Кофе? — с улыбкой сказала Лариса. — Да, хочу, Анечка. И вас хочу, моя дорогая. Давайте посидим, поболтаем. Идите ко мне, я вас обниму... Лариса села на стол, притянула Анну к себе, и они, сидя в обнимку, о чём-то зашептались. Они разговаривали о Москве, о Ипинбасе, о любви, кино, книгах и музыке... И за этим шёпотом они не заметили, как Никитина расстегнула и сбросила пиджак, оставшись в чёрном топике и юбке. — Вы прекрасны, Анечка... — выдохнула Лариса. — Этот топик вам невероятно идёт. Подчёркивает вашу нежную фигурку, моя дорогая. — Спасибо, дорогая Лариса Вадимовна, — Никитина обняла Баринову крепче и снова поцеловала её в щёку. — Мне очень приятно это слышать от вас. Затем Никитина взяла со стола какую-то папку с учебными планами и распахнула её. — Смотрите, Лариса Вадимовна, — нежно прошептала Никитина, взяв из-под резинки какой-то лист. — Она второй день просит увеличить ей количество часов по процессуальному праву. И делает какие-то странные намёки. Я их не понимаю. Говорит, мол, «Анна Сергеевна, вы хотели бы быть ближе ко мне?», ещё там что-то. — Ну что вы, Анна Сергеевна, — с улыбкой потрепала Никитину по волосам Лариса. — Эти намёки раскусить проще пареной репы. Но мы пока это делать не будем. У вас как заведено? Всем ровно столько, сколько они вывозят. У вас с ней всё поровну, не надо новому преподавателю лишних часов. Пусть сначала покажет себя, моя дорогая. А уж как её проверить, я придумаю. В кабинет, даже не спросив разрешения, вошла Виктория Бобровская. Она была в полурасстёгнутой белой рубашке, из-под которой выглядывала синяя маечка. Волосы Виктории были распущены, и свою шёлковую резинку она держала в руке. — Анечка Сергеевна, доброе утро, — пропела она. — Моя дорогая, вы не видели мою методичку по введению в уголовный процесс? Я, наверное, оставила её у вас, рыбка моя. Вчера уходила очень быстро, потому что, сами понимаете, меня пригласили на свидание. А я люблю свидания. Люблю, когда мужчины смотрят на меня так, будто я — самое прекрасное, что есть на свете. Люблю, когда женщины смотрят на меня так же. А вы, Анечка? Посмотрите на меня, пожалуйста. Она повернулась к Никитиной, но быстро перевела взгляд на заинтересовавшую её Ларису. Её глаза пробежались по фигуре Бариновой, по рукам, по плечам и задержались на лице. — Девушка, а вы... — Баринова Лариса Вадимовна, — опередив Вику, ответила Лариса. — Практикант из МГУ. Можно Лара, Ларисочка, Лариса, а можно... Как вам угодно, моя красавица. Вы так на меня смотрите... Что, я вам понравилась? Вы мне — очень. Что скажете, моя дорогая? Она подмигнула Виктории, и та, казалось, растерялась. На мгновение её лицо потеряло выражение хищницы, и стало... обычным. Человеческим. Уязвимым. И в этом была такая неожиданная, такая трогательная красота, что Лариса почувствовала, как её сердце пропустило удар. Но она быстро взяла себя в руки. Не время. Не сейчас. Сейчас она — охотница. И её добыча — перед ней. И она не должна позволить себе слабость. — Лариса... Вадимовна, — повторила Виктория, пробуя имя на вкус, и её губы тронула лёгкая, почти незаметная улыбка. — Очень приятно. Я — Виктория. Виктория Анатольевна Бобровская. Можно просто Вика. Или... Викуся. Как вам будет угодно. Вы очень красивая, Лариса Вадимовна. Очень. Я редко встречаю таких красивых женщин. И умных. Я чувствую, что вы умны. В ваших глазах есть что-то... соблазнительное, неотразимое. Что-то, что заставляет смотреть на вас, не отрываясь. — Взаимно, моя милая Викуся, — Лариса галантно поцеловала руку Виктории, и в этом поцелуе было столько нежности, что у Бобровской перехватило дыхание. — Вы тоже очень красивая. И очень... необычная. У вас... неотразимая фигура. Я бы даже сказала, волшебная. Мне очень нравится. — А я... Я тону в ваших глазках, Лариса Вадимовна, — вздрогнув от поцелуя, прошептала Виктория. Её голос дрожал, и в этой дрожи было столько неподдельного, искреннего волнения, что Лариса на мгновение поверила, что она не играет. Что она действительно чувствует то, что говорит. Но она тут же отбросила эту мысль. Виктория Бобровская — актриса. Лучшая актриса, которую она когда-либо видела. И её нельзя верить. Ни на секунду. — Вы как видение. Как сон, который стал явью. Я не знаю, кто вы и откуда, но я хочу, чтобы вы остались. Хотя бы на несколько минут. Хотя бы на один разговор. Хотя бы на одну улыбку. Позволите мне пригласить вас на кофе? Или просто поболтать как-нибудь? Давайте... завтра, наверное? В моём кабинетике. После или вместо первой пары. Вы же не против, Ларисочка? — Конечно, не против, моя сладенькая, — погладив Викторию по щеке, ответила Лариса. — Никогда не откажусь. Ради такой красивой девушки, как вы, всё, что угодно. Любой подвиг, моя Дульсинея Тобосская. Любой каприз по вашему желанию, даже по самому сокровенному. Я всё исполню, дорогая. Она крепко обняла Викторию и нежно прошептала ей на ушко: — Вы правда очень красивая, Викуся. Эта сексуальная маечка вам идёт. Подчёркивает вашу нежную фигурку и очаровательную грудку. И эта рубашечка делает вас... не могу словечко подобрать, дорогая... Помогите мне, пожалуйста. В голове столько слов, что я не могу выбрать одно. — Какой, Ларисочка? — нетерпеливо прошептала Бобровская, обнимая Ларису в ответ. — У меня много красивых вариантов ответа. Назовите любой, я его с удовольствием приму. — Очаровательной, мой пупсик, — кокетливо улыбнулась Баринова. — И самой красивой девочкой на свете. Вы очень сексуальны, Викуся. Поэтому договорились. Я приду завтра, и вы мне покажете всю свою сексуальность, моя ненаглядная. Моё золотце готово снять для меня эту рубашечку? Вам лучше без неё. Она провела рукой по воротнику рубашки Бобровской, по рисунку на маечке, по щеке Виктории. Но обнимать её Лариса не прекращала. — Конечно, сниму, если вы попросите, — кокетливо сказала Виктория в ответ.

***

— Смотри, Лен, — рассказывал Игорь Лене Катиной, сидевшей рядом с ним на диване в VIP-зоне Push Start. Катина, переехавшая в Безбашмак совсем недавно, с интересом смотрела на экран ноутбука Радаева. В её больших голубых глазах было профессиональное любопытство, какое проявляют все артисты, когда видят, как кто-то работает с их музыкой. — Вот на этом леере стереорасширитель и тремоло. Я думал, тут гейт ритмический зайдёт... А лучше зашло обычное тремоло. И под этим леером идёт обычный пэд. Тот же звук, но без тремоло. Как обычно в твоих песнях. Ничего, что не по имени-отчеству? А то я в ТГ тебе всё «Елена Сергеевна» да «Елена Сергеевна». А ведь я в детстве был в тебя влюблён, Лен. Ты мне всегда нравилась больше Юли. В тебе столько нежности, что хочется защитить тебя. А Юля — это другое, это драйв, безумие, огонь. — Елена Сергеевна, вам что-нибудь принести? — обратилась к Катиной Маша Карпухина, которая с интересом слушала разговор краем уха за стойкой. — Лена хочет сока, Маш, — ответил за Лену Игорь, не отрываясь от экрана. — Сука, да где этот ебучий макрос... Я не понимаю этот Cubase, хотя мне Галоян показывал, что и как... Просто у меня в проекте с этой аранжировкой макрос, который группирует дорожки. Ну-ка, а если на хоткей? Смотри-ка, сработало. Значит, я снёс этот сраный макрос. Ладно, хрен с ним. И на группу вот этот ревер. Valhalla вот эту люблю. Это если встроенный тритоновский ревер не катит. На тритоновских патчах невозможно даже со встроенным ревером нормальный объём сделать. — Елена Сергеевна, — подал голос Череп, откладывая гитару, — а вы не пробовали помириться с Юлией Олеговной? Создать новый проект, где не будет педалироваться, наверное, заебавший всех лесбийский имидж? Вы боитесь, что после вашего конфликта в 2014 Юлия Олеговна не захочет с вами общаться? Я имею в виду, вы сами говорили в видеообращении, что с ней невозможно работать, плюс в фан-сообществе часто обсуждали, что вы, возможно, друг друга ненавидите. — Дело не только в Юле, Макс, — покачал головой Игорь, глядя другу в глаза. — Ты же знаешь, как они обе в «Поднебесной» крыли хуями Шаповалова и говорили о том, что разочаровались в нём. Лена не хочет, чтобы потенциальный продюсер возможного нового проекта был таким же, как Иван Николаевич. Я правильно понимаю, Лен? Ты боишься того, что вас с Юлей снова будут использовать в каких-то грязных целях. Эксплуатация лесбийского имиджа была только первым звоночком, и неизвестно, что ещё Шаповалов придумает. Хотя, надо признать, при всей своей странности он мужик прошаренный. — Когда я от Юли услышала однажды, что Ваня для клипа «Простые движения» заставил её мастурбировать, пока она не кончит, я уже тогда окончательно убедилась, что он мерзкий, — ответила Катина, поморщившись. — Юлька мне позвонила, сказала: «Ленка, Ваня меня заставил дрочить на камеру. Кончишь, говорит, позовёшь». Я чуть с ума не сошла, Игорь! Но за опыт и осознание того, что мы не хотим изображать лесбиянок, я Шаповалову до сих пор благодарна. А англоязычная версия «Я сошла с ума» мне нравится больше оригинала, потому что она может быть и мужской песней. Да, всё равно что-то лесбийское там чувствуется, но песню можно считать унисексом. — Ну, а чё ты хочешь, Лен, английский язык настолько универсален, что на нём песни становятся практически унисексом, — с улыбкой кивнул Игорь. — Ну, как будто бы готово, я тебе утром уже доведённую до ума аранжировку скину, Лен, ты напоёшь. Я эту хуйню тебе делал три дня. Серёже Галояну показал, он одобряет. Говорит, дескать, отдай Катиной, она намурлычет, как может. Значит, Серёжа в тебя верит, несмотря на то, что ваши отношения несколько натянутые. Лена Катина внимательно слушала Игоря, и на её лице, обычно таком спокойном и умиротворённом, отражалась целая гамма чувств — удивление, благодарность, и что-то ещё, похожее на давно забытую надежду. Она сидела на диване, поджав под себя ногу, и в её позе было что-то от той самой девчонки из «Тату», которая двадцать с небольшим лет назад покорила мир своей искренностью и дерзостью. Только теперь эта девчонка стала взрослой женщиной, которая многое пережила, многое поняла и теперь смотрела на мир с высоты своего опыта. Игорь видел это. Видел, как она изменилась, и в то же время осталась той же — живой, настоящей, не боящейся быть собой. — Игорь, — тихо сказала она, и её голос, чуть хрипловатый от времени, с той самой фирменной интонацией, звучал в тишине VIP-зоны, как музыка, — спасибо тебе. За эту аранжировку. За то, что ты веришь в меня. За то, что ты делаешь для меня то, чего никто другой не делал. Ты — настоящий друг. Настоящий человек. Я очень рада, что встретила тебя. И что переехала сюда, в Безбашмак. Здесь... здесь я чувствую себя дома. Впервые за много лет. И это — твоя заслуга. И всех ваших. Я хочу, чтобы ты знал: я никогда этого не забуду. Никогда. — Да ладно, Лен, — Игорь смущённо улыбнулся, отводя взгляд. — Я просто делаю то, что должен. То, что умею. То, что люблю. А ты... ты просто пой. Твой голос — это чудо. Оно было, есть и будет. И я хочу, чтобы оно звучало. Громко. Ярко. Свободно. Как в старые добрые времена. Но по-новому. По-твоему. — Игорь, — Лена взяла его за руку, и её пальцы были тёплыми, мягкими, живыми, — а что там с этой Бобровской? С той, которая теперь работает в университете? Я слышала, она... она опасна? Ты говорил, что её мать... что её мать творила ужасные вещи. А дочь? Она такая же? Или... или её можно спасти? Игорь вздохнул. Он смотрел на Лену, на её глаза, в которых читалось искреннее беспокойство, и думал о том, как много людей уже пострадало от этой семьи. Как много ещё может пострадать, если они не остановят эту новую угрозу. И как много зависит от них — от него, от Алисы, от Ларисы, от всех, кто собрался в этом зале. — Не знаю, Лен, — честно ответил он. — Пока не знаю. Она — загадка. Мы пытаемся её раскусить. Но она умна. Очень умна. И осторожна. Она не повторяет ошибок матери. Она действует тоньше. Хитрее. И это... это пугает. Потому что с открытым врагом мы умеем бороться. А с тем, кто прячется за маской... сложнее. Но мы справимся. Мы всегда справлялись. Потому что правда на нашей стороне. И потому что мы — семья. — Я верю в тебя, Игорь, — Катина сжала его руку. — Я верю в вас всех. И если понадобится моя помощь — я здесь. Чем смогу. Ты же знаешь. — Спасибо, Лен, — Игорь поцеловал её в макушку, и в этом простом жесте было столько тепла, столько благодарности, что у Лены перехватило дыхание. — Ты — настоящий друг. И я это ценю. Больше, чем могу выразить словами.

***

В это время Алиса и Настя Мишина уже сидели в уютном кафе неподалёку от университета. Они заказали кофе и круассаны и теперь, устроившись за столиком у окна, говорили о том, о чём не говорили много лет. О жизни, о музыке, о книгах, о любви. О том, как они изменились. О том, что осталось прежним. О том, чего они боялись и чего достигли. — Настя, — Алиса отложила круассан и посмотрела подруге прямо в глаза, — я должна тебе кое-что сказать. Это важно. Это касается Виктории Бобровской. Ты знаешь, кто она? Настя вздрогнула, и её лицо, ещё минуту назад такое расслабленное и счастливое, стало напряжённым. Она поставила чашку с кофе на блюдце и сжала руки в замок. — Знаю, — тихо сказала она. — Все знают. Её мать... это была настоящая катастрофа. Я слышала истории. Ужасные истории. О том, как она травила студентов. Как шантажировала. Как... как ломала людей. И теперь дочь. Я не знаю, что о ней думать. Она кажется... нормальной. Даже приятной. Но я боюсь. Боюсь, что это маска. Боюсь, что она — такая же. Или хуже. И я... я не знаю, что делать. Как себя вести. Как не попасть в её сети. — Ты уже в её сетях, Настя, — Алиса взяла её за руку. — Она уже присматривается к тебе. Я знаю это. Я видела, как она на тебя смотрит. Как она говорит о тебе. Ты — её цель. И если мы не вмешаемся, она тебя сломает. Как сломала многих до тебя. Как её мать ломала всех, кто попадался на её пути. Но мы не допустим этого. Я не допущу. Ты моя подруга. Ты — часть моей жизни. И я не позволю никому причинить тебе боль. — Алис... — Настя посмотрела на неё с благодарностью и страхом одновременно. — Что мне делать? Что я должна сделать? Я готова на всё. Только скажи. Я доверяю тебе. Всегда доверяла. — Для начала — ничего, — Алиса улыбнулась. — Просто будь собой. Не бойся. Не прячься. Не играй в её игры. А мы... мы сделаем всё остальное. Мы уже разработали план. Лариса сегодня знакомится с Викторией. А завтра... завтра у неё будет «свидание» в кабинете. И тогда мы узнаем, что у неё на уме. И сможем действовать дальше. Ты нам веришь? — Верю, — кивнула Настя. — Как всегда. И спасибо тебе... за то, что ты здесь. За то, что ты не забыла меня. За то, что ты пришла. Я... я очень по тебе скучала. — И я по тебе, Настюш, — Алиса обняла её. — И я. Но теперь мы снова вместе. И это — главное.

***

В кабинете Анны Никитиной тем временем разворачивалась своя, не менее напряжённая драма. Лариса и Виктория сидели на диване, почти вплотную друг к другу, и их шёпот был таким интимным, таким доверительным, что Анна, наблюдавшая за ними со стороны, чувствовала себя лишней. Она пила кофе и старалась не смотреть на них, но не могла. Её взгляд то и дело возвращался к Ларисе — к её волосам, к её глазам, к её губам, которые шептали что-то на ухо Виктории. И от этого зрелища у Анны сжималось сердце. Она знала, что Лариса играет роль. Знала, что это — часть плана. Но всё равно было больно. Больно видеть, как та, кого она любила, ласкает другую женщину. Даже если это — враг. Даже если это — необходимость. — Ларисочка, — прошептала Виктория, и её голос был полон такого томления, такой страсти, что Анна едва сдержала дрожь. — Я так рада, что ты пришла. Ты — как луч света в моей жизни. Ты — как... как надежда. Я так давно не чувствовала ничего подобного. Ты — особенная. Ты — не такая, как все. Я хочу узнать тебя. Всю. Каждую клеточку. Каждую мысль. Каждое желание. Ты позволишь мне это, Ларисочка? Ты позволишь мне быть рядом? — Конечно, Викуся, — Лариса погладила её по щеке, и её пальцы, такие тёплые, такие нежные, задержались на губах Виктории. — Я позволю. Я хочу этого. Я хочу быть с тобой. Хотя бы... хотя бы несколько мгновений. Хотя бы один вечер. Хотя бы один поцелуй. Ты хочешь меня поцеловать, Викуся? Я вижу, как ты смотришь на мои губы. Ты хочешь их попробовать? Как шампанское? Как нектар? Как... как меня никто никогда не пробовал? — Да, — выдохнула Виктория, и её глаза закрылись. — Да, хочу. Очень хочу. Пожалуйста, Ларисочка... поцелуй меня. Я так давно ждала этого. Так давно мечтала. И вот... вот ты здесь. И я... я не могу больше ждать. Лариса наклонилась, и их губы встретились. Поцелуй был лёгким, почти невесомым — как будто они целовались впервые и боялись спугнуть друг друга. Но в нём было столько нежности, столько обещания, столько будущего, что у Анны, наблюдавшей за этой сценой, перехватило дыхание. Она знала, что это — игра. Но игра была такой убедительной, такой реальной, что Анна почти поверила в неё. И от этого ей стало ещё больнее. Она отвернулась, уставилась в окно, и по её щеке скатилась слеза. Лариса, заметив это, на мгновение отстранилась, но тут же взяла себя в руки. Не время. Не сейчас. Сейчас она — охотница. И её добыча — перед ней. И она не должна позволить себе слабость. Даже ради Анны. — Викуся, — прошептала она, отрываясь от поцелуя, — мне пора. Но завтра... завтра я приду. И мы продолжим. Обещаю. А сейчас — иди. У тебя скоро пара. Не опаздывай. И помни: ты — моя. Хотя бы на эти несколько минут. Хотя бы на этот вечер. Хотя бы на эту встречу. Виктория кивнула, не в силах говорить, и, поцеловав Ларису в щёку, вышла из кабинета. Её шаги были быстрыми, почти бегущими, и в них слышалось что-то детское, почти трогательное. Лариса смотрела ей вслед и думала о том, как легко было обмануть эту женщину. Как легко было заставить её поверить в любовь. И как трудно будет потом, когда правда откроется. Но это была цена. Цена, которую они должны были заплатить. За Настю. За Веронику. За всех, кто мог пострадать. За справедливость. — Анечка, — Лариса повернулась к Анне, которая всё ещё стояла у окна, не оборачиваясь. — Вы... вы не обиделись? Вы же знаете, это всё — игра. Это — работа. Это — необходимость. Вы понимаете? — Понимаю, — тихо ответила Анна, и её голос был глухим, чужим. — Понимаю, Лариса Вадимовна. Я всё понимаю. Но мне... мне всё равно больно. Видеть, как вы целуетесь с ней. Как вы говорите ей те слова, которые... которые я хотела бы слышать от вас. Это тяжело. Но я справлюсь. Я сильная. Вы меня такой сделали. — Анечка, — Лариса подошла к ней и обняла со спины, прижимаясь щекой к её плечу. — Простите меня. Если бы был другой способ... если бы я могла поступить иначе... я бы сделала это. Но нет. Мы должны остановить её. Должны защитить Настю. Должны защитить всех, кто может пострадать. И для этого я должна... должна быть с ней. Хотя бы притворяться. Вы понимаете? — Понимаю, — Анна повернулась и посмотрела ей в глаза. — И я не виню вас. Я просто... я просто боюсь. Боюсь, что вы... что вы увлечётесь. Боюсь, что она... что она окажется лучше, чем я думаю. Боюсь, что вы... что вы предпочтёте её. — Никогда, Анечка, — Лариса поцеловала её в лоб. — Никогда. Вы — моя. Только вы. А она — просто враг. И я её уничтожу. Так же, как уничтожила её мать. Обещаю. Они стояли в объятиях, и в этом молчании было столько, сколько нельзя было выразить словами. Боль, надежда, страх, любовь — всё смешалось в один тугой комок, который сжимал сердца. Но они знали: они справятся. Потому что они были вместе. Потому что они были семьёй. Потому что любовь была сильнее ненависти. Всегда.

***

В Push Start тем временем царила своя, особая атмосфера. Игорь закончил обсуждение аранжировки с Леной Катиной и теперь сидел в обнимку с Наташей, наблюдая за тем, как Алиса и Настя Мишина входят в зал. Их лица были оживлёнными, счастливыми — как будто они только что вернулись из другого мира, где нет страха, нет лжи, нет Бобровских. Игорь улыбнулся. Значит, план работает. Значит, они на правильном пути. — Натусик, — прошептал он, целуя Наташу в висок, — смотри, какие они красивые. Алиса и Настя. Как будто... как будто они созданы друг для друга. Жаль, что жизнь разлучила их на несколько лет. Но теперь они снова вместе. И это — хорошо. — Да, — кивнула Наташа, и в её глазах блеснули слёзы — не от грусти, а от радости. — Это очень хорошо. Потому что дружба — это тоже любовь. И она заслуживает того, чтобы её берегли. Как мы бережём нашу. Правда, Игорюня? — Правда, — он поцеловал её в губы — нежно, медленно, смакуя каждое мгновение. — И я буду беречь тебя. Всегда. Что бы ни случилось. Даже если весь мир рухнет. Даже если Бобровские захватят власть. Даже если ничего не останется. Я буду с тобой. Потому что ты — моя жизнь. Моя любовь. Моя Наташа. — И я с тобой, Игорюня, — прошептала она в ответ. — Всегда. Навсегда. Они сидели, обнявшись, и смотрели, как Алиса знакомит Настю со всеми, кто был в зале. С Черепом, с Пузырём, с Анькой, с Громом, со Стичем, с Полиной Романенко, с Машей Карпухиной, с Андреем, с Ирой, с Викой Петуховой. И каждый из них улыбался, пожимал руку, обнимал, говорил что-то тёплое, ободряющее. И Настя, которая ещё утром боялась собственной тени, теперь улыбалась, смеялась, чувствовала себя своей. Частью большой, шумной, разношёрстной семьи, которая не бросает своих. И это было лучшее, что могло с ней случиться. — Значит, завтра, — сказал Игорь, когда все успокоились и расселись по своим местам. — Завтра Лариса идёт на свидание с Викторией. Мы должны быть готовы ко всему. Записывающее устройство — на месте. Связь — проверена. Алиса, ты будешь на подстраховке. В случае чего — вытаскиваешь Ларису. Ясно? — Ясно, командир, — кивнула Алиса. — Не подведу. — Я знаю, — Игорь улыбнулся. — Я в вас всех верю. Вы — лучшие. А теперь — всем отдыхать. Завтра трудный день. Нам нужно быть в форме. И помните: мы — команда. Мы — семья. И мы победим. Как всегда. Потому что правда на нашей стороне. А правда — это самое сильное оружие. Сильнее любых технологий, любых денег, любой власти. Мы — её оружие. И мы используем её. На полную катушку. Он поднял кружку с чаем, и все, кто был в зале, подняли свои. Стекло звякнуло о стекло, и в этом звоне была музыка — та самая, которую они слышали в своих сердцах. Музыка надежды. Музыка победы. Музыка любви. И они выпили — за завтрашний день, за Викторию Бобровскую, которая ещё не знала, что её ждёт, и за себя — за тех, кто готов был встретить её и защитить то, что они построили.