Глава 4. Шпионаж и первый план

В понедельник, 11 сентября, Лариса Баринова вошла в здание ИГУ в образе, который одновременно и шокировал, и давал понять, что она пришла в университет с серьёзными намерениями. Она думала, что, возможно, кто-то где-то ошибся, и Марина Юрьевна Бобровская явно не могла родить первого ребёнка в восемь лет. Но факт оставался фактом: Виктория Бобровская, старшая дочь той самой Марины Бобровской, которая два года терроризировала юридический факультет, была жива, здорова и, судя по всему, полна решимости продолжить семейное дело. Или, может быть, начать своё. Лариса не знала. И собиралась узнать. Она чувствовала это странное, щекочущее нервы предвкушение, которое всегда испытывала перед началом новой игры. Только на этот раз игра была не забавой. Это была охота. Охота на хищника, который только что вошёл в их лес и ещё не знал, что сам стал добычей. Лариса вспомнила, как Вероника рассказывала ей и Алисе, что Бобровская-старшая случайно проговорилась, что ей в восемь лет что-то ввели в организм, и родилась Вика. «Какая-то странная история, — сказала тогда Вероника, и её голос дрожал от отвращения. — Она говорила это с гордостью. Как будто сделала что-то великое. Как будто создала совершенство. А я слушала и думала: «Боже, что за чудовище вырастило это чудовище?» Пиздец какой-то!». И теперь это «совершенство» ходило по тем же коридорам, где когда-то хозяйничала её мать. И Лариса знала: она должна выяснить, кто такая Виктория Бобровская. Должна понять, с чем они имеют дело. Должна защитить тех, кого она любила. И она сделает это. Любой ценой. Даже если для этого придётся снова танцевать стриптиз в чужом кабинете. Даже если для этого придётся снова целовать врага. Даже если для этого придётся рискнуть всем, что у неё есть. На ней была короткая серая юбка, которая подчёркивала стройность её ног, и простая белая рубашка, небрежно расстёгнутая на пару пуговиц сверху, как будто она торопилась и забыла застегнуться. Туфли на высоком каблуке, которые могли бы быть оружием в случае необходимости, сегодня были просто частью образа. И, конечно же, её знаменитые тёмные волосы, распущенные и падающие на плечи, как водопад, как всегда, довершали образ. В руках Лариса держала кожаный портфель, в котором, помимо диктофона и специальных линз, лежали документы, удостоверяющие её личность как приглашённого эксперта по уголовному праву из МГУ. Она не собиралась прятаться. Она собиралась быть в центре внимания, чтобы никто не заподозрил, что она здесь для чего-то ещё, кроме наблюдения. Но при этом она была готова в любой момент исчезнуть, стать невидимкой, слиться с толпой, если потребуется. В этом была её сила — умение быть одновременно и заметной, и незаметной. Как тень, которая всегда рядом, но которую никто не замечает. Как ветер, который чувствуешь, но не можешь поймать. Как мысль, которая приходит внезапно и уходит, оставляя после себя только смутное воспоминание. Лариса оглядела вестибюль, знакомый до боли — те же колонны, та же лестница на второй этаж, тот же запах старых книг и дешёвого кофе из автомата. Она провела здесь столько времени за последние месяцы, столько раз проходила по этому мраморному полу, что он, казалось, запомнил её шаги. Но сегодня всё было иначе. Сегодня она была не гостьей, не помощницей, не союзницей. Сегодня она была разведчицей. Шпионкой. Той, кто собирает информацию, чтобы защитить своих. Она вспомнила, как впервые переступила порог этого здания — тогда она была в компании Алисы, и они шли на первую операцию против Бобровской-старшей. Тогда она боялась. Боялась не за себя — за Алису. За Веронику. За Наташу. За всех, кто был втянут в этот ад. А теперь она не боялась. Теперь она была зла. Зла на этих Бобровских, которые не оставляли их в покое. Зла на прошлое, которое возвращалось. Зла на несправедливость, которая, казалось, никогда не кончится. И эта злость делала её сильнее. Острее. Быстрее. Она чувствовала, как адреналин бежит по венам, как сердце бьётся ровно и мощно, как мышцы напряжены и готовы к действию. Она была охотницей. И её добыча была где-то здесь. — Интересно, где же тут наша новенькая? — прошептала она себе под нос, доставая из портфеля специальные линзы и аккуратно надевая их. Мир стал чуть темнее, но зато теперь она видела то, что было скрыто от обычных глаз. Энергетические следы. Ауру. И, возможно, даже мысли. По крайней мере, так утверждал производитель. Лариса не была до конца уверена, но верила, что эти линзы помогут ей увидеть то, что она должна увидеть. А если нет — у неё был микрофон. И чутьё. И опыт. И это было важнее любых технологий. Она поправила волосы, одёрнула юбку и, сделав глубокий вдох, шагнула в коридор. Она прошла по коридору, сворачивая то направо, то налево, следуя за едва уловимым запахом — смесью дешёвых духов и чего-то ещё, неуловимого, что напоминало ей о Бобровской-старшей. Тот самый запах, который она чувствовала, когда входила в кабинет Марины Юрьевны. Холодный, металлический, с примесью страха. Страха, который она сама когда-то испытывала. Теперь она шла на этот запах, как охотничья собака на след. И чем ближе она подходила, тем сильнее билось её сердце. Но это был не страх — это было предвкушение. Как перед прыжком в холодную воду. Как перед поцелуем с незнакомцем. Как перед тем, как сказать «да» человеку, который может изменить твою жизнь. Она чувствовала, что сейчас произойдёт что-то важное. Что-то, что изменит их игру. Что-то, что даст им ключ к пониманию Виктории Бобровской. Перед дверью аудитории 217 она остановилась. Из-за двери доносился голос — женский, низкий, с хрипотцой, той самой, которая была у Марины Бобровской, когда она злилась. Лариса вздрогнула, но взяла себя в руки. Она не могла позволить прошлому управлять ею. Не сегодня. Не сейчас. Она коснулась средним пальцем виска, и стена аудитории будто бы пропала. Внутри, за кафедрой, стояла Виктория Бобровская, которая вела занятие у 420-й группы. Лариса замерла, впитывая каждую деталь. Виктория была не похожа на мать — моложе, стройнее, с более мягкими чертами лица, но в её глазах, тёмных, глубоких, застыло то же самое выражение, которое Лариса так хорошо помнила. Выражение хищницы, которая высматривает добычу. Или жертву. Она говорила спокойно, размеренно, но в её голосе слышались нотки стали. И страха. Страха, который она, возможно, сама не осознавала. Но Лариса чувствовала его. Как чувствовала страх, когда входила в кабинет Бобровской-старшей. Этот страх был заразителен. Он передавался от человека к человеку, как вирус. И Лариса знала, что должна остановить его. Пока не поздно. — ...итак, уважаемые студенты, — говорила Виктория, обводя взглядом четверокурсников из нового потока, — возвращаясь к вопросу о вменяемости, мы должны понимать, что граница между нормой и патологией иногда очень тонка. И задача юриста — не только знать закон, но и чувствовать эту грань. Понимать, где заканчивается ответственность человека и начинается ответственность общества. Моя мать, Марина Юрьевна Бобровская, всегда говорила: «Юрист не должен быть жестоким. Юрист должен быть точным». И я с ней согласна. Точность — это главное. Точность в формулировках. Точность в доказательствах. Точность в наказании. Потому что, если ты ошибаешься, страдают невинные. А невинные не должны страдать. Никогда. Лариса слушала и не верила своим ушам. Виктория цитировала мать. Ту самую, которая травила студентов, которая шантажировала, которая превратила юридический факультет в ад. Ту самую, которая сидела сейчас в тюрьме и, возможно, ждала, когда её дочь продолжит её дело. Или, может быть, не ждала. Может быть, она была уверена. Лариса не знала. Но она знала, что должна узнать. И она узнает. Она узнает всё. Она поднесла руку к уху, активируя микрофон. Теперь она слышала каждое слово, каждый вздох, каждый скрип стула. И записывала. Потому что информация была оружием. И она собиралась вооружиться до зубов. Виктория сняла пиджак и повесила его на спинку стула. Движения её были плавными, почти танцевальными. Она как будто знала, что за ней наблюдают. Или, может быть, она просто наслаждалась собой. Своим телом. Своей властью над аудиторией. Лариса видела, как взгляды студентов — и юношей, и девушек — прикованы к ней. Она завораживала. Как змея завораживает кролика. Как пламя завораживает мотылька. Как Марина Бобровская когда-то завораживала своих жертв. Только теперь эта магия была другой. Более утончённой. Более опасной. Затем Виктория начала расстёгивать свою розовую рубашку. Её движения были нарочито медленными и соблазнительными, как будто она не просто читала лекцию, а участвовала в каком-то странном, почти ритуальном действе. Лариса замерла, не веря своим глазам. Она видела, как пальцы Виктории, длинные, изящные, с идеальным маникюром, ловко справляются с пуговицами. Одна. Вторая. Третья. Каждое движение было отточено, как в танце. Как будто она репетировала это годами. Лариса вспомнила, как сама когда-то расстёгивала рубашку в кабинете Анны Никитиной, чтобы соблазнить Бобровскую-старшую. Тогда она играла роль. А Виктория, казалось, не играла. Она была собой. И это было страшно. Виктория вытащила из волос шёлковую резинку, и её тёмные волосы, блестящие, ухоженные, рассыпались по плечам. Она тряхнула головой, и пряди взметнулись в воздух, как крылья птицы. Она продолжила, соблазнительным тоном рассказывая что-то по теме, расстёгивать рубашку, открывая чёрную майку под ней. Майка обтягивала её грудь, подчёркивая каждый изгиб, каждую линию. Виктория знала, что она делает. Знала, как действует на окружающих. И наслаждалась этим. Лариса видела, как покраснели щёки у девушки на первой парте. Как парень в третьем ряду нервно сглотнул. Как преподаватель, ассистировавший Виктории, отвёл взгляд, не в силах смотреть на это представление. А Виктория улыбалась — той самой улыбкой, которая была у её матери, когда та чувствовала себя победительницей. «Как будто ведущую той канадской передачи изображает, где во время чтения новостей ведущие раздевались! — подумала Лариса. — Как же по-русски... «Голые новости», Naked News, кажется... Ебать-копать, вот это шоу... Только здесь новости не политические, а юридические. И ведущая — дочь той, кого мы посадили. Интересно, она знает, что за ней наблюдают? Или ей всё равно? Может быть, она хочет, чтобы за ней наблюдали. Может быть, она живёт ради этого. Ради взглядов. Ради желания. Ради власти. Как её мать. Как все они. Но её мать хотя бы была искренней в своей жестокости. А эта... эта играет. И в этой игре есть что-то более опасное. Потому что искреннего врага легче победить. А фальшивого — нет. Фальшивый всегда ускользает. Меняет маски. Притворяется. И ты никогда не знаешь, где правда, а где ложь». Когда Виктория вызвала к доске Лизу Коваленко, Лариса не могла поверить глазам. Лиза была одной из тех студенток, которые пострадали от Бобровской-старшей, но выжили и не сломались. Она была тихой, скромной, незаметной — именно такой, какую Виктория, казалось, искала. Лариса видела, как Лиза подошла к доске, как её руки дрожали, как она боялась. И Виктория чувствовала этот страх. И наслаждалась им. Она повернулась к Лизе спиной и пару раз прогнулась, демонстрируя свою фигуру. Её движения были откровенными, почти неприличными. Лариса почувствовала, как к горлу подступает комок. Она вспомнила, как сама когда-то была на месте Лизы. Как её заставляли делать то, чего она не хотела. Как её унижали. Как её использовали. И она ненавидела это чувство. Ненавидела тех, кто его вызывал. И теперь она видела, как Виктория делает то же самое. С новой жертвой. В той же аудитории. В том же университете. В тех же стенах, которые, казалось, пропитались страхом и болью. Виктория подошла ближе к Лизе и попыталась обнять и поцеловать её в щёку. Лиза отшатнулась — не резко, но заметно. Её лицо побледнело, а глаза расширились от ужаса. Она не знала, что делать. Не знала, как реагировать. Она была одна. В окружении врага. А Виктория улыбалась — той самой улыбкой, которая, казалось, говорила: «Ты моя. Ты будешь моей. Рано или поздно. Я не отступлю. Я всегда получаю то, что хочу». Её рука замерла в воздухе, и на мгновение в аудитории повисла тишина — та самая, которой Лариса уже научилась бояться. Тишина, в которой слышно, как бьётся сердце Лизы. Как она молится, чтобы этот кошмар закончился. Как она боится, что он никогда не закончится. — Чептэк пын тырды... (Ебать того в рот...) — прошипела себе под нос поражённая Баринова. — Она, по ходу, лесбиянка... Настоящая... Так, щупай, щупай... Она достала из портфеля устройство, которое Игорь называл «прощупывающим аппаратом», и включила его. Устройство было маленьким, размером с зажигалку, но достаточно мощным, чтобы определить энергетический фон человека, его мыслительный образ и всё сопутствующее. Лариса направила его на Викторию и затаила дыхание, чувствуя, как её сердце колотится где-то в горле. — Моя дорогая, перед тобой объект СКП-087-Б, — прошептал соблазнительный электронный женский голос из устройства, от которого у Ларисы закружилась голова и быстрее забилось сердце. Это говорил ассистент Тамара. — Естественный биологический объект. Без признаков клонирования или искусственного происхождения. Рекомендуется дальнейшее наблюдение для определения намерений. Признаки: сексуальна, невероятно умна. Энергетический фон стабилен, характер нордический. Не знаю, зачем тебе эта информация, солнышко моё, но надеюсь, что это было полезно. Хорошего дня! Целую. Удачной охоты, моя дорогая. Береги себя. И не рискуй понапрасну. — Спасибо, Тамарочка, — пропела Лариса в ответ, чувствуя, как напряжение начинает отпускать. — И тебе хорошего дня, моя сладкая. Ты — моя самая лучшая помощница. Самая умная. Самая незаменимая. Я без тебя как без рук. Целую тебя в обе щёчки. И в губки тоже. До вечера, моя дорогая. Ты — лучшая. Ты — моя звёздочка. Баринова убрала устройство в портфель и глубоко вздохнула. Она не знала, радоваться ей или огорчаться. С одной стороны, Виктория не была клоном — это уже хорошо. С другой — она была реальным человеком, со своей волей, своими желаниями, своими страхами. И это делало её более опасной. Потому что с клоном можно было бороться, зная его слабости. А с живым человеком — нет. Живой человек может быть непредсказуемым. Может измениться в любой момент. Может предать. Или, наоборот, спасти. Лариса не знала. И собиралась узнать. Она подумала о том, как много раз ей приходилось сталкиваться с такими, как Виктория. С теми, кто использовал свою красоту, свой ум, свою власть, чтобы манипулировать другими. И каждый раз она находила способ их остановить. И каждый раз она побеждала. Потому что она была не одна. Потому что за ней была семья. Потому что правда была на её стороне. И она верила, что и на этот раз всё получится. Она убрала линзы в футляр, спрятала микрофон в портфель и, ещё раз взглянув на аудиторию, где Виктория продолжала свою лекцию, повернулась и пошла прочь. Ей нужно было переварить увиденное. И подготовиться к следующему шагу. — Интересно, кто же такую шваль к Поповой привёл? — прошептала она, спускаясь по лестнице на первый этаж. — Явно не Анна Сергеевна. Не Люба. Не Оксана. Значит, кто-то из старых. Из тех, кто работал при Бобровской-старшей. Из тех, кто ждал этого момента. Из тех, кто надеялся, что власть вернётся. Что всё будет по-старому. Что можно будет снова травить студентов. Что можно будет снова чувствовать себя богами. И они дождались. Правда, богом оказалась не та, на которую они рассчитывали. Но бог есть бог. И они будут ему служить. Пока он не сожрёт их. Как её мать сожрала всех, кто служил ей. Как время сжирает всё на своём пути. Как ложь сжирает саму себя. Она прошла в зону отдыха с диванчиками и решила присесть. Ноги гудели от напряжения, а в голове шумело от мыслей. Ей нужно было отдохнуть. Собраться. Привести себя в порядок. И подумать о том, как действовать дальше. Она достала из портфеля небольшую косметичку, поправила макияж, припудрила нос. В зеркальце отразилось её лицо — бледное, но спокойное. Она не боялась. Она была готова. К ней спустя десять или пятнадцать минут подсела Анна Сергеевна Никитина. Её лицо было усталым, но в глазах горел тот самый огонь, который Лариса видела у всех, кто прошёл через ад Бобровской и выжил. Огонь жизни. Огонь борьбы. Огонь надежды. — Доброе утречко, Анечка, — обрадованно улыбнулась Баринова, чувствуя, как напряжение начинает отпускать при виде этого родного, такого знакомого лица. — Как ваши занятия, моя дорогая? Нужна ли помощь с чем-нибудь? Дайте я вас обниму. Идите ко мне... Вы выглядите уставшей. Вам нужно отдохнуть. Вам нужно, чтобы кто-то заботился о вас. Позвольте мне быть этим кем-то. Хотя бы на несколько минут. Позвольте мне подарить вам немного тепла. Немного покоя. Немного любви. Анна с готовностью раскрыла объятия и прижалась к Бариновой. Её тело было тёплым, мягким, и пахло от неё яблоками и чем-то ещё — тем самым, что Лариса теперь всегда будет называть «запахом настоящего человека». Запахом жизни. Она обняла Анну крепче и почувствовала, как та дрожит — не от холода, а от напряжения, от усталости, от всего, что накопилось за день. Лариса гладила её по спине, шептала что-то успокаивающее, и постепенно дрожь утихла, дыхание выровнялось, и Анна расслабилась в её объятиях, как ребёнок, который наконец-то нашёл защиту от всех страхов этого мира. Как будто она сбросила с плеч многопудовую тяжесть, которую таскала на себе весь день. Как будто она наконец-то позволила себе быть слабой. Потому что знала — рядом есть та, кто будет сильной за неё. — Доброе утро, Лариса Вадимовна, — ответила Никитина, целуя Ларису в щёку, и в этом поцелуе было столько тепла, столько благодарности, столько любви, что у Ларисы перехватило дыхание. — Вы, как всегда, неотразимы. Есть презабавная и премилая по своей сути история. Сейчас один студент из 720-й группы, Валентин Череваткин, мне кое-что подарил в конце занятия. Он подарил мне... букет. Не просто букет, а букет, который собрал сам. Из полевых цветов. Он сказал: «Анна Сергеевна, вы — самый добрый преподаватель, которого я встречал. Спасибо вам за вашу веру в нас». И я... я чуть не заплакала. Потому что после всего, что было, после Бобровской, после страха, после унижений... услышать такие слова. Это... это дорогого стоит. Это напоминает мне, почему я здесь. Почему я учу. Почему я не сдалась. И знаете, Лариса Вадимовна, я думаю, что такие моменты — это и есть наша главная победа. Не аресты, не суды, не тюрьмы. А вот это. Когда студент дарит тебе полевые цветы и говорит спасибо. Потому что ты изменила его жизнь. Потому что ты помогла ему. Потому что ты не прошла мимо. Это — победа. Это — справедливость. Это — любовь. — Анечка, вы — молодец, — Лариса обняла её крепче, чувствуя, как тепло разливается по телу, как сердце наполняется гордостью за эту женщину, которая не сломалась, не ушла, не предала. — Настоящий педагог. Не чета этим... этим... Я уверена, что Валентин запомнит вас на всю жизнь. И его дети будут учиться у вас. И внуки. Потому что такие, как вы, не забываются. Вы — свет. Вы — надежда. Вы — будущее. Спасибо вам за это. За то, что вы есть. За то, что вы с нами. За то, что вы не боитесь. Я вас очень люблю. Вы — моя подруга. Моя сестра. Моя семья. Моя любовь всей жизни. И я никогда вас не брошу. Никогда. — Лариса Вадимовна, — Анна отстранилась, и её глаза, обычно такие строгие, такие официальные, сейчас блестели от слёз — настоящих, живых, невыплаканных слёз, которые она копила в себе годами. — Вы... вы даже не представляете, что вы для меня значите. Когда я вас впервые увидела — в кабинете, когда вы расстёгивали свою рубашку и танцевали под эту музыку... Я подумала: «Вот она. Та, кто изменит мою жизнь». И вы изменили. Вы научили меня не бояться. Вы научили меня верить в себя. Вы научили меня тому, что можно быть счастливой, даже когда кажется, что всё потеряно. Спасибо вам. За всё. За эти месяцы. За эту дружбу. За эту любовь. Я вас тоже очень люблю. И я никогда вас не забуду. Никогда. И, если вы захотите, я тоже когда-нибудь для вас станцую и разденусь. Обещаю, моя дорогая. Это будет очень красивый танец только для вас. Я буду танцевать для вас так, как никто никогда не танцевал. Потому что вы заслуживаете самого лучшего. И я хочу подарить вам это лучшее. Хотя бы один раз. Я буду помнить об этом обещании. И когда-нибудь, когда мы будем одни, когда никто не будет мешать, когда у нас будет время, я приду к вам и скажу: «Лариса Вадимовна, я готова. Смотрите на меня. Только на меня. И ни на кого больше». Лариса слушала эти слова, и по её телу пробегали мурашки — не от холода, а от того особенного, почти электрического возбуждения, которое возникало между ними каждый раз, когда они оказывались рядом. «Станцует и разденется», — повторила она мысленно, и эти слова отозвались в ней такой волной желания, такой острой, почти болезненной тоской, что у неё перехватило дыхание. Она представила себе этот танец — Анну, такую строгую, такую официальную, которая вдруг сбрасывает с себя всю эту маску, всю эту броню, всю эту ответственность и становится просто женщиной. Женщиной, которая танцует для неё. Только для неё. И от этой картины у неё закружилась голова. Она хотела этого. Хотела так, как не хотела ничего уже давно. Но она не могла позволить себе эту слабость. Не сейчас. Не сегодня. Сначала нужно было закончить дело. Победить врага. Защитить своих. А потом... потом, возможно, она позволит себе эту роскошь. Позволит себе быть просто женщиной. Которая смотрит, как другая женщина танцует для неё стриптиз. И которая знает — за этим танцем не будет игры. Будет только правда. Будет только любовь. Будут только они. — Не надо меня благодарить, Анечка, — Лариса погладила её по щеке, чувствуя, как гладкая, тёплая кожа отзывается на её прикосновение, как под её пальцами бьётся пульс — ровный, сильный, живой. — Вы сами всё это сделали. Вы сами нашли в себе силы. Вы сами стали собой. Я только... подтолкнула. Немножко. А теперь — рассказывайте. Что там с Викторией? Вы её видели? Что вы о ней думаете? Мы должны знать всё. Каждая деталь может быть важна. Даже самая маленькая. Даже самый незначительный жест. Даже самый тихий вздох. Всё может стать ключом к разгадке. Всё может помочь нам понять, кто она на самом деле. Анна вздохнула, и её лицо стало серьёзным. Она откинулась на спинку дивана, и её руки, до этого лежавшие на коленях, сжались в кулаки. Она смотрела куда-то в сторону, как будто видела что-то, что другие не могли увидеть. Прошлое. Боль. Страх. И что-то ещё — что-то, что Лариса не могла назвать, но чувствовала. Какую-то странную, почти материнскую жалость к той, что была дочерью её врага. — Я видела её. Она... она странная. Не такая, как её мать. Но и не такая, как... как нормальные люди. Она словно... играет роль. Постоянно. Даже когда говорит по делу, мне кажется, что она смотрит на себя со стороны. Оценивает. Анализирует. Как будто она — актриса, а весь мир — её сцена. И она не знает, что такое быть собой. Потому что её никто не научил. Как и её мать. Как и многих. Но в ней есть что-то... что-то, что я не могу понять. Что-то, что одновременно притягивает и отталкивает. Она опасна, Лариса Вадимовна. Очень опасна. Потому что она умна. Потому что она красива. Потому что она знает, как влиять на людей. И потому что она... она не остановится. Ни перед чем. Я чувствую это. Так же, как чувствовала, когда смотрела в глаза Марине Юрьевне. Только там был страх. А здесь — пустота. Такая пустота, что становится страшно. Потому что пустоту ничем не заполнить. А если попытаться... можно утонуть. Можно потерять себя. Можно стать таким же пустым, как она. И тогда... тогда ты уже не сможешь вернуться. Никогда. — Пустота, — повторила Лариса, и её голос стал задумчивым. — Значит, пустота. Это... это и хорошо, и плохо. Хорошо — потому что пустоту можно заполнить. Чем-то другим. Чем-то светлым. Чем-то правильным. Плохо — потому что... потому что не всегда знаешь, чем заполнить. И можно ошибиться. И тогда пустота станет ещё больше. И тогда... тогда человек пропадёт. Навсегда. Мы должны быть осторожны, Анечка. Мы должны действовать аккуратно. Мы не можем позволить себе ошибку. Слишком много поставлено на карту. Слишком много людей зависят от нас. Слишком много судеб. Мы не имеем права на ошибку. Никакого. — Я знаю, — Анна кивнула. — Я буду осторожна. Я буду наблюдать. Я буду докладывать. Я сделаю всё, что в моих силах. Потому что я не хочу, чтобы это повторилось. Я не хочу, чтобы кто-то ещё страдал. Я не хочу, чтобы этот университет снова стал тем, чем он был. Никогда. Я скорее умру, чем позволю этому случиться. Я скорее уйду, чем буду молчать. Я скорее... я скорее сделаю всё, что угодно, чтобы защитить студентов. Потому что это — моя работа. Моя жизнь. Моя миссия. Лариса посмотрела на неё, на её решительное лицо, на её сжатые кулаки, и улыбнулась. Она знала, что может положиться на Анну. Как и на всех, кто был частью их семьи. Как и на Игоря, на Наташу, на Веронику, на Машу, на Алису, на всех. Потому что они были командой. Потому что они были силой. И потому что правда была на их стороне. Она взяла Анну за руку и сжала её пальцы — нежно, но крепко, как сжимают руку тому, кому доверяют свою жизнь. И почувствовала, как Анна ответила на это пожатие — с той же силой, с той же верой, с той же любовью. — Всё будет хорошо, Анечка, — сказала она. — Приходите, пожалуйста, как будете свободны, в антикафе Push Start на Афанасьевской площади. Я познакомлю вас со своим другом, которого студенты этого вуза любят и уважают. Вы, наверное, слышали о нём. Его зовут Игорь Радаев. Он — тот самый обзорщик, который помог нам остановить Бобровскую. Тот самый, кто научил нас не бояться. Тот самый, кто стал для всех нас... семьёй. Он ждёт вас. И он будет рад познакомиться с вами лично. Потому что вы — одна из нас. Вы — часть этой семьи. И вы это заслужили. Больше, чем кто-либо. Больше, чем я. Больше, чем многие. — Я обязательно приду, Лариса Вадимовна, — пообещала Никитина, и в её голосе слышалась такая благодарность, такая надежда, такая любовь, что у Ларисы защемило сердце. — Моя младшая сестра смотрит обзоры этого человека и очень от него фанатеет.  Она говорит, что он — настоящий герой. Что он учит не бояться. Что он показывает, как важно быть собой. И она будет счастлива, если я принесу ей его автограф. А я... я буду счастлива познакомиться с ним лично. И сказать ему спасибо. За всё, что он сделал. За нас всех. За этот университет. За эту жизнь. За то, что он дал мне надежду. За то, что он дал мне вас. — Тогда до встречи, моя любимая Анечка, — Лариса нежно, почти невесомо поцеловала её в щёку, задержавшись на мгновение, чтобы вдохнуть её запах, почувствовать тепло её кожи, запомнить это ощущение навсегда. — До вечера. В Push Start. Приходите одна. Или с сестрой. Обе будут рады. А я пока пойду. У меня ещё много дел. Мне нужно переодеться. Мне нужно подготовиться к вечернему совещанию. Мне нужно... быть готовой ко всему. Анна замерла. Её сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что она испугалась, что Лариса услышит этот стук. «Моя любимая Анечка», — повторила она мысленно, и эти слова отозвались в ней такой нежностью, таким теплом, такой любовью, что на глазах снова выступили слёзы. Никто никогда не называл её так. Никогда. Даже мать, когда была жива, называла её просто «Анна». А здесь — «моя любимая». От этого простого, почти обыденного обращения у неё закружилась голова. Она чувствовала, как её щёки заливает румянец, как её руки дрожат, как её сердце бьётся, как у колибри. Она хотела что-то ответить, но не могла. Слова застревали в горле. Она только смотрела вслед Ларисе, которая шла по коридору, и её каблуки снова застучали по линолеуму — уверенно, громко, вызывающе. Она больше не пряталась. Она шла в бой. Как солдат. Как воин. Как Лариса Баринова, которая не боялась никого и ничего. И которая знала: что бы ни случилось, она победит. Потому что она была частью семьи. Потому что семья была за ней. Потому что любовь была на её стороне. И Анна, стоя в пустом коридоре, прижав руку к груди, чувствовала, как внутри неё рождается что-то новое. Что-то, чего она никогда не чувствовала раньше. Надежда. Смелость. Любовь. И она знала: вечером она придёт в Push Start. И скажет спасибо. Скажет всё. И, может быть, даже станцует. Когда-нибудь. Для неё. Только для неё.

***

— Итак, что мы имеем, — записывая что-то в документ в Microsoft Word со слов Ларисы, начал чеканить Игорь. Он сидел за своим обычным столиком в VIP-зоне Push Start, и его пальцы бегали по клавиатуре с той особой скоростью, которая бывала у него, когда он анализировал сложную информацию. — Бобровская Виктория Анатольевна, судя по всему, настоящая лесбиянка. По информации от Лики, которую я получил ночью, она уже пыталась устроиться в университет, даже поработала там всего-ничего, используя какие-то странные методы, но о них пронюхали, подсидели Вику и выпиздили из универа поганой метлой. А что касается факта рождения Лики и Вики ещё во времена пиздючества Марины Юрьевны... Что ей такое ввели в восемь лет, чтобы она столь рано родила, непонятно. Гугл со слов Веронички мне тут говорит про какую-то генную модификацию, может быть, на основе... Да я сам не знаю, чего! Может быть, даже на основе какого-нибудь генного суррогата. Это какая-то тёмная история. Мы должны копать дальше. Мы должны узнать правду. Потому что правда — это ключ. Ключ к пониманию Виктории. Ключ к её слабостям. Ключ к победе. — На основе отборного говнища, — пошутила Маша Карпухина, стоявшая за стойкой и протиравшая стаканы. — Это, насколько я понимаю, какая-то инкубационная субстанция какой-то непонятной природы. Ну не биолог я, Игорёк, поэтому вот, шутки про говно без контекста. Но если серьёзно, то это может быть что-то вроде искусственного оплодотворения. С использованием донорского материала. Или даже генной инженерии. Кто знает, на что способна была Марина Бобровская. Она была не только тираном, но и, возможно, безумным учёным. Или у неё были связи с теми, кто мог это сделать. Мы должны проверить. Это может дать нам рычаги давления на Викторию. Если она — результат эксперимента, она может быть уязвима. Может бояться, что её секрет раскроют. Может бояться, что её будут считать не человеком, а... продуктом. И это — её слабость. — Короче, до выяснения настоящей информации спишем на какую-нибудь экспериментальную генную хуйню. Натусик, сладкая моя, иди сюда, — Игорь кокетливо подтянул Наташу к себе. — Вот так. Смотри, малышка, это мы с тобой третьего августа на Игнатьевском пляже. Вроде закрывали купальный сезон одними из первых. И я могу сказать точно, да и кто угодно из здесь присутствующих подтвердит, что купание вдвоём намного круче любого стриптиза. Да что там, это даже лучше порнухи. Потому что это — настоящее. Это — живое. Это — любовь. А любовь — это лучшее, что есть в этом мире. Ты веришь мне, Натусик? Наташа засмеялась, целуя Игоря в щёку. — Любимый, ты неисправим, — хихикнула она. — Но я это в тебе люблю. Твой мат, твои шутки про говно, твой пошловатый юмор — это как будто моё тоже. Игорюнь, а расскажи ещё про эту экспериментальную генную хрень, которую ты считаешь главным подозреваемым в родах Марины Юрьевны в раннем возрасте. Мне это интересно. Мне это важно. Потому что если Виктория — не просто дочь, а... творение, то это меняет всё. Это значит, что она не выбирала свою судьбу. Её выбрали за неё. Как и меня когда-то выбрали быть секретаршей. Как и Веронику выбрали быть жертвой. Как и всех нас выбирали, пока мы не научились выбирать себя. — Я про подобные субстанции уже читал, Натусь, — сказал Игорь. — В общем, это что-то похожее на всю ту химию, которую использовали для зельеварения в древности. Но здесь... Это что-то вроде каких-то акселераторов, искусственные сперматозоиды, что ли. Или что-то типа стимуляторов сексуальных, как та же «Виагра». Какие-то, в общем, подобные штуковины. А потом... Потом её кто-то трахнул без контрацепции, ну, и Вика родилась, примерно через месяц Лика. А вот кто её выебал, уже не наша проблема. Наша проблема — Вика. И её намерения. Ну что ж, Викуленька... Раз ты лесбиянка, значит, будем атаковать тебя твоим же оружием. Сосисочной войны захотела? Будет тебе сосисочная война. Алис, ты думаешь о том же, о чём и я? У тебя есть план? — Наверно, Игорёк, — с соблазнительной улыбкой отозвалась Алиса. — И, по-моему, я нашла первого кандидата на спасение от чар Вики. Я лично знакома с этим человеком. Это Настя Мишина, практикантка процессуального права. Официально Анастасия Сергеевна Мишина. Моя давняя подруга. Мы давно не виделись и не общались, может, она меня уже и помнит не особо. Но я знаю её. Я знаю, что она — честный, добрый, светлый человек. И я знаю, что она — как раз тот тип, который Виктория ищет. Молодая. Красивая. Наивная. Уязвимая. И если мы не вмешаемся, Виктория её сломает. Как её мать ломала Веронику. Как её мать ломала Наташу. Как её мать ломала всех. Мы не можем этого допустить. Мы должны защитить Настю. А для этого нам нужно, чтобы она была на нашей стороне. Чтобы она знала, кто такая Виктория на самом деле. Чтобы она не попала в её сети. — Тогда поступим так, — произнёс Игорь, записав имя за Алисой. — Алис, завтра ты воруешь Настю перед её парой с совещания. Погуляй с ней часик, потом приводи сюда. Пусть передаст, чтобы её кто-нибудь подменил. Лариса, ты, короче, идёшь на знакомство с Викой. Первое знакомство, как у тебя обычно, зацепочное. Вика на тебя западёт. Ну, и предложит перевести разговор в приватную обстановку, если дело будет происходить в чьём-то кабинете. Я думаю, она часто заходит к Анне Сергеевне Никитиной, про которую ты рассказывала. У них, может быть, даже какие-то отношения. Или просто рабочие встречи. Мы должны это выяснить. И использовать. Ты готова, Лариса? Ты знаешь, что делать? — Поняла, командир, — кивнула Лариса. — Сделаю в лучшем виде. Я уже придумала образ. Буду томной, загадочной и немного опасной. Такие ей нравятся. Я чувствую. Она клюнет. Обязательно. Анна Сергеевна обещала прийти сюда как-нибудь, кстати. Я хочу познакомить её со всеми. Она — хороший человек. Настоящий. Не такой, как эти. Она достойна быть частью нашей семьи. Я уверена. — Я в тебе не сомневаюсь, Лар, — улыбнулся Игорь. — А теперь — всем отдыхать. Завтра трудный день. Нам нужно быть в форме. И помните: мы — команда. Мы — семья. И мы победим. Как всегда. Потому что правда на нашей стороне. А правда — это самое сильное оружие. Сильнее любых технологий, любых денег, любой власти. Мы — её оружие. И мы используем её. На полную катушку. Доброй ночи, друзья. И пусть вам снятся только хорошие сны. Без Бобровских. Без страха. Без прошлого. Только свет. Только любовь. Только мы.