Глава I. Выпуск из клетки

Июнь 1817 год. Тверская губерния. Летнее солнце заглядывало в окна актового зала в усадьбе, которую, казалось, все хорошее обходило стороной. Шестьдесят подростков из ста поступивших пять лет назад стояли ровными безликими рядами. Солнечный луч, такой неуместно приветливый, гулял по бледным лицам воспитанников. Но воздух, пропитанный холодом и запахом плесени, становился от этого тепла лишь душнее и невыносимее. Все застыло в тишине, в которой слышно было даже трение дешёвой формы о худые тела воспитанников. Церемония выпуска. Все началось с молебна. Вышел местный дьячок, с румяным, припухшим лицом. Хрипловатым голосом он начал читать проповедь о смирении и благодарности. Юноша в первом ряду не смотрел на священника, слушая его вполуха. Его белые длинные, как требовала магическая традиция, волосы были собраны в тугую косу. "Благодарите Господа за испытания, ибо через страдания душа очищается", — бубнил дьячок, и юноша почувствовал, как желваки заходили на скулах и тут же заставил лицо разгладиться. Он прикрыл глаза и одними губами, не издавая ни звука, произнес благодарность Богу за то, что дал сил дожить до этого дня. После, юноша блуждая глазами по залу, задержался взглядом на трещине в стене, которую попытались прикрыть портретом императора, увитым гирляндами из уже увядающих цветов. Здесь ничего не жило долго. После молебна вышел сам директор, граф Верещагин. Мужчина лет сорока, с рыжими волосами, собранными в пучок на затылке, с желтыми глазами, одетый в жилет из дорогой ткани и галстук бордового цвета. Взглянув на директора, юноша вздрогнул. Губы поджались сами собой, а челюсть напряглась. Он поспешил отвести взгляд, и тут же наткнулся глазами на пустое место в ряду — там, где два года назад стоял Кольцов. Он не выдержал наказания. Его вынесли утром, а к вечеру койку уже занял новый. Граф Верещагин поднялся на небольшое возвышение, служившее сценой. Он держался уверенно, чуть лениво даже, как сытый удав. Он пригласил немногочисленных высоких гостей занять места на сцене. Этими гостями были три известных помещика и два мага Высшего круга из столицы, члены Магического Общества. Более гостей не было. Ни одного родителя. Верещагин начал с краткого, сухого отчета об успехах. Голос его был чуть надменным, уверенным. Он гордо заявлял о "высочайших стандартах образования" и "новых английских методиках", о "эффективном развитии магического дара" и "воспитании достойных магов". Голос его отражался от стен, заставляя подростков, стоящих в зале, сжаться. Граф, не дрогнув, смотрел на тусклых воспитанников, нахваливая "благородных юношей" и то и дело поглядывая на реакцию магов из Общества. Один из помещиков зевая, начал смотреть в окно, и на одно короткое, почти неприличное мгновение Август увидел, как дёрнулся кадык директора. Тот сглотнул. Жёлтые глаза метнулись к гостям, проверяя, заметили ли. Мужчина заговорил громче. Август опустил взгляд. Он запомнил это. Верещагин закончил речь и один из магов, толстый, с перстнями на всех пальцах, захлопал. Остальные подхватили, нестройно, будто по принуждению. Наконец, директор перешел к объявлению особо отличившихся в обучении. — Теперь, господа, — обратился он к гостям. Голос его приобрел медовые, чуть заискивающие нотки, — позвольте представить вам Августа Павловича Виленского, образец усердия и смирения. Юноша с белой косой вздрогнул, выпрямился, и, стараясь сохранять на лице спокойное ледяное достоинство, поднялся на сцену. Верещагин положил руку ему на плечо и сжал пальцы. Ногти его впивались как когти хищной птицы. Август перестал дышать. — этот воспитанник гордость и надежда нашего заведения. — продолжил Верещагин. Мужчина еще долго рассуждал, нахваливал воспитанника и свои методы воспитания, беседовал с гостями, однако Август ничего этого не слышал. Все, что он ощущал была холодная цепкая рука на плече и голос. Голос, заставляющий замереть и подчиняться. Голова слегка закружилась. Август лишь выпрямился сильнее. Он произнес благодарственную торжественную речь на латыни механически. Солнце отразилось от золотой роскошной люстры, слепя Августа. Он отвел взгляд и тут же наткнулся на болезненно-зеленоватое лицо воспитанника. Во рту пересохло. Август закончил, поклонился ровно настолько, насколько требовали правила этикета и получил от Верещагина похвальный лист и аттестат. Август принял бумаги. Пальцы Верещагина на секунду задержались на его запястье — проверка пульса, привычка хищника чувствовать добычу. Пульс был ровным. Он поклонился, отошёл на шаг, и только тогда позволил себе выдохнуть , будто выпуская из лёгких отраву. Август опустил взгляд на строки с оценками, но смотрел словно сквозь них. Он знал оценки наизусть — идеальные. Иных быть не могло. Он вернулся на свое место в первом ряду и больше не поднимал глаз. Наконец, церемония была окончена. Всех выводили из актового зала и повели по дортуарам собирать вещи. Шаги надзирателей сзади глухим стуком отдавали в голове. Август зашел в дортуар, не со слезами, как пять лет назад, а с твердостью. Одинаковые жесткие кровати, стены, помнящие ночной плач и равнодушную тишину в ответ. Он собирал вещи, которые назвать "своими" у него не повернулся бы язык. С тем же успехом он мог бы поменяться чемоданами с кем угодно и разница была бы лишь в фамилии в аттестате. Напоследок, он окинул взглядом комнату, задержался на пустой кровати с бледной коричневатой тенью давней крови на простыне. Он видел того, кто раньше тут спал. Жил бок о бок. Позволил смерти слабого стать уроком для сильного. Глаза защипало. Август моргнул — один, второй. Сухо. Хорошо. Слёз не будет. Они кончились года три назад, и он не помнил, по какому именно поводу. Юноша развернулся и вышел, таща чемодан не в руках, а заставляя его парить за собой. Выпускники толпились у выхода безликой массой. Одно и то же пустое выражение лица на всех. Август заметил на рукаве одного из них пятно и кулаки сжались сами собой. На выходе он не обернулся. Выйдя за высокий забор, Август увидел поле. Зеленое, бескрайнее. Он сделал короткий, прерывистый вдох и замер. Привыкший к полутемным помещениям, юноша сощурился. Взгляд его скользил по пейзажу, ища за что зацепиться. Наконец, он заметил карету с фамильным вензелем Виленских. Лакей, отправленный теми, кого принято называть родителями, сухо поздоровался, не глядя на Августа, забрал чемодан и открыл дверь. Август зашел, машинально стряхнул пыль с чистого сидения и опустился. Он откинулся на спинку и тут же поморщился, почувствовав боль, задев раны от последних наказаний. Карета тронулась. Путь занял три дня. Три долгих, душных дня. Карету все время трясло. Август глядел в окно. Мимо плыли поля, леса, деревни. Он не запомнил ничего. Наконец, они прибыли в Петербург. Столица встретила Августа пылью и нестройным шумом дорог, сливающимся в какофонию. Юноша поморщился. Скоро карета подъехала к внушительному особняку на Мойке, глядя на который хотелось сжаться. Деталей на нем не было, лишь те, что подчёркивают статус. Август напрягся. Выпрямился, несмотря на боль в спине и вышел. У входа его встретил слуга, принял вещи. Убранство было роскошным, но ни одной личной вещи жильцов не лежало на виду. Слуга передал, что отец ожидает Августа в кабинете. Юноша кивнул и пошел. Его шаги глухим эхом отдавались в пустоте лестниц и коридоров, на фоне которых Август чувствовал себя незначительным. Все в доме словно замерло. Наконец, он открыл тяжелую дубовую дверь и зашел. Поклонился. Ладони его вспотели. Он перестал ощущать свои ноги. Павел Сергеевич Виленский, такой же беловолосый мужчина лет сорока пяти, глянул на сына. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он поднялся, медленной, твердой походкой, как ходят те, кто уверен в своей власти и превосходстве, он подошёл к сыну. Оглядел его. — Ты закончил обучение удовлетворительно. Выполнил свою обязанность. Не запятнал род Виленских. Я доволен. Теперь иди в свою комнату. Завтра подъем в 6 утра и магические упражнения. Свободен.— сказал Павел Сергеевич. Август кивнул и вышел. Комната его была такой, какой ожидаешь ее увидеть в больнице, лишь с поправкой на роскошь. Ничего лишнего. Ничего личного. Ни одной вещи, по которой можно было бы догадаться кто именно тут живет. Август бессильно, как марионетка с обрезанными нитями, осел на кровать. Закрыл лицо руками и глубоко вздохнул. Тошнота подступила к горлу, но Август подавил ее. Сжал кулаки. Почувствовал боль от впивающихся в ладони ногтей. Петербург за окном равнодушно шумел, а в идеальном доме больше не было ни единого звука.