Часть 1

В тот день Эндрю исполнилось двенадцать. Он проснулся от того, что в спальне было тихо. Слишком тихо. Обычно Лейли просыпалась раньше — топала на кухню, гремела посудой, включала телевизор на полную громкость, потому что «мне так веселее». Он сел на кровати. Потер глаза кулаком. В комнате было серо — за окном тянулось хмурое, осеннее утро. «Ты всегда смотришь свои дурацкие передачи!» — кричала она. «А ты всегда орёшь!» — кричал он в ответ. Потом она заплакала, и мать, не поднимая головы от журнала, сказала: «Энди, ну что ты вечно её доводишь? Угомонитесь оба». Он не доводил. Просто желание Лейли всегда было важнее. — Эшли? — позвал он тихо. Никто не ответил. На кухне, спиной к двери, стояла мать. Она грела чайник. На ней был старый халат — синий, в цветочек, с пятном на рукаве, которое не отстирывалось. Волосы собраны в пучок, из которого выбились седые пряди — ей было двадцать семь, но она выглядела на сорок. Уставшая. Поникшая. Как будто жизнь выжала из неё всё, что можно, и теперь просто ждала, когда она упадёт. — Мам, — сказал Эндрю. — А где Лейли? Мать не обернулась. Чайник закипал, гудел, и она смотрела на него, на белый пар, который поднимался к потолку, на капли воды, стекающие по стенкам. — Ушла, — сказала она наконец. Голос был ровным, безразличным. — Сказала, что не хочет с тобой разговаривать. Эндрю, что ты опять натворил!? — Но это же мой день рождения. Не её. Мать медленно повернулась. — Ты знаешь её характер, — сказала она. — Неужели так трудно уступить? Сделать вид, что ты рад её видеть? Она же маленькая, Эндрю. — Мне двенадцать. — Вот именно, — мать взяла чайник, налила кипяток в кружку. Пакетик чая заплясал в воде, окрашивая её в коричневый. — Ты её старший брат. А ведёшь себя как ребёнок. Эндрю хотел сказать что-то резкое — что он не взрослый, что он вообще никто, что он устал, что он хочет, чтобы хоть один день в году принадлежал ему. Но он знал: это бесполезно. Мать не слушала. Она никогда не слушала. Она смотрела сквозь него, как сквозь стекло, и видела только то, что хотела видеть: обузу. Напоминание о том, что она родила в пятнадцать и что жизнь не сложилась. — Торт в холодильнике, — сказала мать, садясь за стол. — Я купила вчера. Как просил, с клубникой. Вечером задуешь свечи. Когда Лейли будет тут. — А если не вернётся? — Тогда сам съешь, — пожала плечами. — Мне всё равно. Эндрю стоял в коридоре, сжимая кулаки, и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое: детская обида и подавленная злость. Он оделся. Натянул джинсы, свитер, куртку. Вышел во двор. Эшли сидела на качелях, что сломаны уже год, потому что никто не чинит. Она сидела на перекладине, болтая ногами, и смотрела в землю. На ней была её любимая кофта — розовая, с котёнком, который держал сердечко. Кофта была слишком мала, она выросла из неё ещё весной, но отказывалась снимать, потому что «это самая красивая кофта, а ты ничего не даришь!». — Лейли, — позвал он. Она не подняла головы. — Ли, пойдём домой. Холодно. — Отвали, — ответила она. Голос был тихим, но в нём чувствовалось то самое — напряжение, которое предшествовало буре. — Мама сказала, что ты обиделась. За что? — За то, что ты со мной не проводишь время! — она вскочила с качелей так резко, что перекладина стукнула её по ногам. Она не обратила внимания. Она стояла перед ним, вжав голову в плечи, сжав кулаки, с лицом, которое уже начало краснеть. — У тебя день рождения, и ты даже не позвал меня! Ты просто встал и ушёл! Как будто меня не существует!! Вчера ты был так занят, чем, Энди!? Что даже времени на меня не нашел! — Я позвал тебя, — сказал Эндрю спокойно. — Я сказал «Лейли», когда вышел из комнаты. Ты не ответила. — Ты позвал один раз! ОДИН РАЗ! А нужно было позвать сто! Тысячу! Чтобы я поняла, что ты правда хочешь меня видеть! А тебе всё равно! Ты только о себе и думаешь! Из глаз уже потекли слёзы. Она давала им течь. Но щекам, по подбородку, на розовую кофту, на котёнка, который улыбался и ничего не понимал. — Лейли, — Энди сделал шаг к ней. — Ну что ты плачешь? Это же просто день рождения. Я же никуда не ухожу. — Ты здесь потому, что мама тебя послала! — закричала она. Голос сорвался, стал высоким, режущим — таким, от которого у Эндрю сводило скулы. — Если бы она не сказала — ты бы вообще не вышел! Ты бы сидел в своей комнате и смотрел на свои дурацкие учебники, потому что они тебе важнее, чем я! ВСЁ ВАЖНЕЕ, ЧЕМ Я! ВСЕ! ДРУЗЬЯ! УЧЁБА! ТЕЛЕВИЗОР! А Я — НИКТО! Я ДЛЯ ТЕБЯ НИКТО! Она замолчала. Шмыгнула носом. Вытерла лицо рукавом — кофта сразу промокла, стала тёмной. — Пойдём домой, — повторил Эндрю. — Мама купила торт. С клубникой. — Я не хочу твой торт! — выкрикнула она. — Я хочу, чтобы ты проводил со мной всё время! А не готовился к своим дурацким тестам и не сидел за учебниками! Ты всегда занят! Ты всегда говоришь «подожди», «сейчас», «потом»! А ПОТОМ НИКОГДА НЕ НАСТУПАЕТ! Она развернулась и побежала. Остановилась у двери, прижалась спиной к стене, сползла вниз, обхватила колени руками. И завыла. Громко, надрывно, как будто у неё внутри что-то ломалось, и она не могла это остановить. Эндрю стоял в двух шагах. Не вдупляя, что делать. Хотел подойти, обнять, сказать, что всё хорошо, но внутри, где-то очень глубоко, зрело раздражение. «Почему я должен это терпеть? Почему именно я? Почему она не может вести себя нормально, как другие дети? Почему она всегда орёт, всегда плачет, всегда требует, всегда берёт, но никогда не даёт?» Он шагнул к ней. Опустился на корточки. Протянул руку... и она вцепилась в него. Пальцы у неё были ледяными, мокрыми от слёз. — Не уходи, — прошептала она. — Не уходи от меня, Энди. Пожалуйста. Ты единственный, кто у меня есть! Кому я не безразлична! Мама меня не любит. Она меня никогда не любила. А ты... ты тоже меня не любишь, да? — Люблю, — сказал он, потому что не мог сказать иначе. — Конечно, люблю. Ты же моя сестра. — Я хочу, чтобы ты любил меня больше всех! Больше, чем учебники! Больше, чем друзей! Больше, чем свою дурацкую жизнь! Я хочу быть у тебя на первом месте! Всегда! Понял!? ВСЕГДА! Эндрю молчал. Дождь начинался. Мелкий, противный, косой. Капли падали на его голову, на её волосы, на асфальт, который темнел, становился маслянистым, скользким. — Пойдём, — сказал он. — Я зажгу свечи. Ты задуешь. И съешь мой торт. Весь. Хочешь? Она посмотрела на него недоверчиво. — А ты? — А я не хочу. Я его не люблю. Он для тебя. Она шмыгнула носом. Вытерла лицо грязной ладонью. — Врёшь, — сказала она. — Нет. Я правда не люблю этот торт, он скрепит на зубах. Она встала. Взяла его за руку... крепко, вцепившись, как клещ. Пошла рядом, прижимаясь плечом к его плечу, иногда задевая его локтем. Дома было тихо. Мать сидела на кухне, пила чай, смотрела в стену. Когда они вошли, она подняла голову, скользнула по ним взглядом — и снова отвернулась. — Торт в холодильнике, — сказала она. — Свечи в ящике. Задуете — уберите за собой. Эшли вытащила торт. Круглый, с белым кремом, с ярко-красной клубникой. Блестящей, как капли крови. Воткнула свечи — семь штук, хотя ей было девять, потому что «мне столько лет, сколько я хочу». Эндрю зажёг. Огоньки заплясали — жёлтые, живые, отражаясь в её глазах, в которых слёзы ещё не высохли. — Загадывай желание, — сказал он. Она закрыла глаза. Потом открыла, набрала воздух и задула все свечи разом. Дымок поднялся к потолку — тонкий, сизый, пахнущий парафином и чем-то ещё. — Что загадала? — спросил Эндрю. — Не скажу, — ответила она, разрезая торт ножом — неровно, так что крем пополз в стороны, клубника упала на стол. — Не сбудется. Она отрезала большой кусок: почти половину торта. Поставила перед собой. Взяла вилку, отломила край, отправила в рот. Жевала медленно, с закрытыми глазами, наслаждаясь. — Вкусно? — спросил он. — Очень, — ответила она, не открывая глаз. — Ты уверен, что не хочешь? — Уверен. Она съела весь свой кусок. Потом отрезала ещё. И ещё. Торт таял, крем размазывался по тарелке, по столу, по её пальцам, которые она облизывала с хлюпающим звуком. — Спасибо, Энди. Очень фкуфный торт— сказала она с набитым ртом, когда от торта осталась только подставка с остатками крема и одна ягодка клубники, которую она подцепила вилкой и отправила в рот. — Ты самый хороший!! — Пожалуйста, — сказал он. Внутри, где-то под рёбрами, сидела пустота. Он смотрел на пустую подставку, на жирные разводы на столе, на её довольное лицо и думал: «Мне сегодня двенадцать. Я не получил ни подарка, ни поздравления, ни куска торта. Я вообще ничего не получил. А она получила всё. Как всегда». Он убрал посуду. Вымыл тарелки. Вытер стол. Эшли сидела на стуле, болтая ногами, и смотрела на него — как смотрит кошка на мышь, которая ещё не знает, что уже поймана. — Энди, — сказала она. — М-м? — А ты будешь сегодня со мной играть? В мои игры? А не в свои? — У меня тесты завтра, — ответил он, вытирая руки полотенцем. — Я должен готовиться. Лицо Эшли изменилось мгновенно. Улыбка сползла, как маска, которую сорвали. Глаза сузились. Губы сжались в тонкую, бледную линию. — Тесты? — переспросила она. — У тебя тесты?! А у меня? У меня день рождения! Мой день рождения, который ты мне подарил! Твой торт! Я его съела! А теперь ты говоришь «тесты»?! — Лейли, я должен... — НИЧЕГО ТЫ НЕ ДОЛЖЕН! — она вскочила, опрокинув стул. Стул с грохотом упал на пол. Она наступила на него ногой, даже не заметив. — ТЫ ДОЛЖЕН БЫТЬ СО МНОЙ! ВЕСЬ ДЕНЬ! ТЫ ОБЕЩАЛ! ТЫ СКАЗАЛ, ЧТО ТОРТ ДЛЯ МЕНЯ! А ЗНАЧИТ И ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ТЕПЕРЬ МОЙ! И ТЫ БУДЕШЬ ИГРАТЬ СО МНОЙ! — Лейли, прекрати, — он отступил на шаг. — Не надо кричать. — А Я БУДУ КРИЧАТЬ! Я БУДУ КРИЧАТЬ, ПОКА ТЫ МЕНЯ НЕ УСЛЫШИШЬ! ТЫ ВСЕГДА ГОВОРИШЬ «НЕ НАДО КРИЧАТЬ», А САМ НИКОГДА МЕНЯ НЕ СЛЫШИШЬ! ТЫ СЛЫШИШЬ ТОЛЬКО СВОИ ДУРАЦКИЕ УЧЕБНИКИ! ВОТ ОНИ! — она метнулась к его столу, где лежали книги, тетради, конспекты, которые он готовил неделями. Схватила первую попавшуюся — учебник по математике — и разорвала его пополам. Звук был глухим, бумажным, но в ушах Эндрю он зазвенел, как удар колокола. — Лейли, НЕТ! — он рванул к ней, но она уже схватила следующую — тетрадь, где он писал сочинение, — и разорвала на мелкие клочки, которые разлетелись по комнате, как снег. — ЭТО ТЕБЕ ЗА ТО, ЧТО ТЫ МЕНЯ НЕ ЛЮБИШЬ! — кричала она, разрывая одну книгу за другой. — А ЭТО — ЗА ТО, ЧТО ТЫ ВСЕГДА ЗАНЯТ! А ЭТО — ЗА ТО, ЧТО ТЫ ХОЧЕШЬ ОТ МЕНЯ УБЕЖАТЬ! Эндрю стоял посреди комнаты, глядя на то, как его учебники, его труды, его единственный шанс вырваться из этого ада превращаются в клочки бумаги, которые падают на пол, смешиваясь с крошками от торта и кремом, размазанным по линолеуму. — Блядь..., — сказал он тихо. Очень тихо. Таким голосом говорят перед тем, как сделать что-то непоправимое. — Если ты не остановишься, я... — Что ты? — она обернулась к нему. В руке у неё был последний учебник — по математике, самый толстый, самый тяжёлый. — Что ты сделаешь? Ударишь меня? УДАРЬ! ДАВАЙ! Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ МЕНЯ УДАРИЛ! ТОГДА Я ПОЙДУ К МАМЕ И СКАЖУ, КАКОЙ ТЫ ПЛОХОЙ БРАТ! И ОНА ТЕБЯ НАКАЖЕТ! ОНА ТЕБЯ ВЫГОНИТ! И ТЫ БУДЕШЬ ЖИТЬ НА УЛИЦЕ, КАК БОМЖ! А Я ОСТАНУСЬ ЗДЕСЬ! ОДНА! И У МЕНЯ НИКОГО НЕ БУДЕТ — НИ БРАТА, НИ МАМЫ — ПОТОМУ ЧТО ВСЕМ НА МЕНЯ НАСРАТЬ! Она разорвала учебник. Последний. Клочки упали к её ногам, и она наступила на них босой ступнёй, размазывая по полу, по крему, по крошкам. Эндрю стоял, сжимая кулаки. Ногти впились в ладони. Всё тело дрожало — от злости, от бессилия, от того, что он не мог ничего сделать. Не мог ударить. Не мог остановить. Не мог уйти. Он был в ловушке — в этой квартире, с этой девочкой, с этой жизнью, из которой не было выхода. — Ты... — начал он. Голос сел, пришлось начинать заново. — Ты ненормальная. Ты больная. Тебе нужно к врачу.. — А ты меня отведи! — она стояла, раскинув руки, как на кресте, и соскалила улыбку — Отведи меня к врачу, Энди! Скажи ему, что твоя сестра — психопатка! Что она рвёт твои книги! Что она не даёт тебе готовиться к тестам! Что она хочет, чтобы ты всё время был с ней! Скажи! А он спросит: «А почему ты не скажешь маме? А почему ты не позовёшь на помощь? А почему ты терпишь?» И ты не сможешь ответить! ПОТОМУ ЧТО МАМЕ НАСРАТЬ! ПОТОМУ ЧТО ТЫ НИКОГО НЕ ПОЗОВЁШЬ! ПОТОМУ ЧТО ТЕРПИШЬ, ПОТОМУ ЧТО ТЫ — ТРЯПКА! БЕЗВОЛЬНАЯ, ЖАЛКАЯ ТРЯПКА, КОТОРАЯ НЕ МОЖЕТ СКАЗАТЬ «НЕТ» ДАЖЕ СЕБЕ! Она дышала тяжело, рвано. Слёзы снова текли по щекам — она вытирала их тыльной стороной ладони, но они не кончались. — Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! — закричала она вдруг, и голос её сорвался на фальцет, такой высокий, что, казалось, сейчас лопнут стёкла. — Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ, ПОТОМУ ЧТО ТЫ НЕ ЛЮБИШЬ МЕНЯ ТАК, КАК Я ХОЧУ! ТЫ ЛЮБИШЬ МЕНЯ ТОЛЬКО ПОТОМУ, ЧТО МАМА СКАЗАЛА! А НЕ ПОТОМУ, ЧТО Я — ЭТО Я! ПОТОМУ ЧТО Я — ТВОЯ СЕСТРА! ЕДИНСТВЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ БУДЕТ С ТОБОЙ ВСЕГДА, ДАЖЕ КОГДА ТЫ СТАНЕШЬ СТАРЫМ И НЕНУЖНЫМ! НО ТЫ ЭТОГО НЕ ПОНИМАЕШЬ! ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО УЧЕБА, ШКОЛА, ДРУЗЬЯ — ЭТО ВАЖНЕЕ! А Я — НЕТ! Я ДЛЯ ТЕБЯ — НИЧТО! ПУСТОЕ МЕСТО! Она упала на колени. Прямо посреди комнаты, среди клочков бумаги, среди крошек и всего хлама. — За что? — прошептала она. — За что ты меня так ненавидишь? Я же стараюсь для тебя. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Только со мной. А ты... ты хочешь сбежать. Ты всегда хочешь сбежать. Эндрю медленно опустился на корточки. Посмотрел на неё — на её трясущиеся плечи, на её спутанные волосы, на её лицо, мокрое от слёз, красное, распухшее. Протянул руку. Коснулся её плеча. — Я просто хочу... чтобы иногда было тихо. — А я не могу так — она подняла голову. — Ты всегда молчишь. И от этого мне становится ещё хуже. ЕЩЁ ХУЖЕ, ПОНИМАЕШЬ?! Она уткнулась лицом ему в плечо. Зарыдала. Громко, навзрыд, сотрясаясь всем телом. Он обнял её. Не потому, что хотел. Потому что не мог иначе. — Всё хорошо, — сказал он. — Всё будет хорошо. — Врёшь, — прошептала она. — Ты всегда врёшь. Но я тебе верю. Потому что больше некому. Они сидели так долго. Минуту. Пять. Десять. Слёзы высохли, истерика утихла, осталась только усталость. Мать заглянула в комнату. Посмотрела на разорванные учебники, на кучу из бумаги и крошек, на детей, сидящих посреди этого хаоса. Ничего не сказала. Только покачала головой и ушла. — Эндрю, — сказала она тихо. — Убери здесь. Сейчас же. Дверь закрылась. Шаги затихли. Эшли подняла голову. Посмотрела на него — опухшими глазами, с размазанной по лицу тушью, которой она красилась тайком, потому что мать запрещала. Улыбнулась — слабо, виновато. — Энди, — сказала она. — А ты злишься на меня? — Нет, — ответил он. — Я уже нет. — Врёшь, — она коснулась пальцами его щеки. — Но это ничего. Я знаю, что ты меня простишь. Ты всегда меня прощаешь. — Да, — сказал он. — Всегда...