Часть 2

Тесты должны были быть через три дня. Эндрю готовился к ним весь год. Ходил на дополнительные занятия, решал варианты, переписывал конспекты. Это был его шанс. Единственный. Если он поступит в хороший университет, то сможет уйти. От этого дома, от этой жизни, где каждый день был битвой за право на тишину. Он сидел за столом в своей комнате. Перед ним лежали новые учебники — он купил их на деньги, которые копил на обедах. Старые были разорваны, склеены скотчем, но выглядели так, будто их пережевали и выплюнули. Некоторые страницы отсутствовали — она вырвала их, когда он вышел в туалет, и спустила в унитаз. — Лейли, — позвал он, не оборачиваясь. — Ты можешь выйти? Мне нужно заниматься. Ответа не было. Он повернулся. Она стояла в дверях — в ночной рубашке, босиком, с растрёпанными волосами. Смотрела на него. — Лейли, — повторил он. — Ну пожалуйста. У меня тесты послезавтра. Я ничего не успеваю. — А у меня? — спросила она тихо. — У меня тоже есть дела. Я тоже хочу, чтобы ты со мной поговорил. Но тебе плевать. — Мне не плевать. Просто... — Просто что? — она шагнула в комнату. Босиком, по холодному полу, на который она боялась наступать после того, как в прошлом году разбила градусник и мать заставила её собирать ртуть пальцами, потому что «ничего страшного, это же не яд». — Просто я тебе мешаю? Я всегда тебе мешаю. С рождения. Мама говорит, что если бы не я, ты бы был счастливее. Что я сплошная ошибка. Что я — лишняя. Ты тоже так думаешь? Думаешь, что я лишняя? — Нет, — сказал он твёрдо. — Ты не лишняя. Ты моя сестра. — Это ничего не значит! — она повысила голос. Не до крика — пока. Но до того предела, за которым начинается истерика. — Это просто слова! Ты не выбирал меня! Тебе сказали: «Вот твоя сестра, заботься о ней». И ты заботишься. Потому что деваться некуда. А если бы у тебя был выбор — ты бы меня бросил. Правда? — Неправда. — ПРАВДА! — теперь уже крик. Она сорвалась, как всегда, мгновенно — от спокойствия к воплю за одну секунду. — ПРАВДА, ПОТОМУ ЧТО ТЫ МЕНЯ НЕНАВИДИШЬ! ТЫ МЕНЯ НЕНАВИДИШЬ ТАК ЖЕ, КАК МАМА! ТЫ ПРОСТО НЕ ПРИЗНАЁШЬСЯ! ПОТОМУ ЧТО ТЫ — ХОРОШИЙ МАЛЬЧИК! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ПРИЗНАТЬСЯ, ЧТО НЕНАВИДИШЬ СОБСТВЕННУЮ СЕСТРУ! Она схватила со стола первую попавшуюся тетрадь. Эндрю вскочил, но было поздно — она уже рвала, с наслаждением, с каким-то больным восторгом, разрывая листы на мелкие кусочки, которые летели в разные стороны, как бабочки, как снежинки, как осколки его будущего. — нееет! — заорал он. — да прекрати! Он схватил её за запястье. Сжал. Сильнее, чем хотел. Она замерла. Посмотрела на его пальцы — побелевшие костяшки, впившиеся в её тонкую кожу. Перевела взгляд на его лицо. — Больно, — сказала она тихо. — Ты делаешь мне больно. Он разжал пальцы. Отступил. — Ах, прости, — прошептал он. — Я не хотел. — Хотел!! Энди, ты меня точно ненавидишь! Ты специально сделал мне больно! Я маме расскажу!! Она развернулась и вышла. Эндрю стоял посреди комнаты. Смотрел на разорванные тетради. На свои руки, которые дрожали. Он сел на пол. Обхватил колени руками. И заплакал. — Господи, — прошептал он в пустоту. — Что ты со мной делаешь? Никто не ответил. За стеной включился телевизор — мультики, детский смех, который звучал насмешкой над тем, что происходило здесь, в этой квартире, в этой жизни, из которой не было выхода. На следующий день мать позвала его на кухню. Она сидела за столом, пила кофе — растворимый, дешёвый, который горчил, даже когда добавляла три ложки сахара. На столе лежали его новые учебники — те, что он купил на свои деньги. Раскрытые. Кое-где страницы были вырваны, кое-где залиты чем-то липким и сладким — вареньем, которое Эшли вытащила из холодильника, пока он спал. — Это она? — спросила мать, кивнув на книги. — Да, — ответил он. — Кто же ещё. — Почему ты не следишь за вещами? — мать отхлебнула кофе, поморщилась. — Я же говорила тебе — убери подальше. Она же ребёнок. Она не понимает. — Она понимает. Это было специально. — Не спорь со мной, — мать поставила кружку на стол. Стукнула громче, чем нужно. — Ты старший. Твоя ответственность — следить, чтобы она ничего не портила. Если она что-то сломала значит, ты не досмотрел. Эндрю стоял, сжимая кулаки. Хотел сказать: «Она — не моя дочь. Она — не моя ответственность. Она — твоя. Ты родила. Ты и отвечай». Но не сказал. Потому что знал — это бесполезно. Мать не слушала. Она никогда не слушала. Она смотрела сквозь него, как сквозь стекло, и видела только то, что хотела видеть. Напоминание, что жизнь не удалась. — Что мне делать? — спросил он тихо. — Тесты послезавтра. Я не успею переписать конспекты. У меня нет денег на новые учебники. — А я откуда знаю? — мать пожала плечами. — У тебя голова на плечах. Думай сам. Ты уже взрослый. — Мне двенадцать. — Вот именно. Взрослый парень. А ведёшь себя как ребёнок. Она допила кофе, встала, вышла из кухни. Оставив его одного — среди разорванных книг, среди варенья, которое засыхало на страницах, среди тишины, которая была громче любого крика. Эндрю стоял и смотрел на учебники. На свою жизнь, которая рассыпалась на мелкие кусочки, как страницы, которые она рвала с таким наслаждением. — Я не выдержу, — прошептал он. — Я когда-нибудь не выдержу. И тогда... Он не закончил. Не знал, что будет «тогда». Может быть, он ударит её. Может быть, он уйдёт. Может быть, он сделает что-то, о чём пожалеет всю жизнь. Но одно он знал точно: это не может продолжаться вечно. Когда-то это должно закончиться. Вопрос был только в том — как. Вечером Лейли зашла в его комнату. Без стука. Она никогда не стучала. — Энди, — сказала она. Голос был тихим, почти ласковым — таким она становилась, когда хотела что-то выпросить. — Ты злишься на меня? — Нет, — ответил он, не поднимая головы. Он сидел за столом, переписывал конспект заново — из тех обрывков, что остались. Рука болела, глаза слезились, но он не останавливался. Не мог. — Врёшь, — она подошла ближе. Остановилась за его спиной. Положила руки поверх его рук. — Возможно, — сказал он ровно. — Энди, — она наклонилась, прижалась щекой к его макушке. Её дыхание было тёплым, сладким — жвачка, которую она жевала перед этим. — А ты меня простишь? За учебники? — Прощу. — Обещаешь? — Обещаю. Она улыбнулась. И уже довольно мурлыкала. — Хороший мальчик, — прошептала она. — Мой хороший мальчик. Ты всегда меня прощаешь. Потому что я — единственная, кто тебя любит. Правда? — ...Правда, — ответил он. Внутри, где-то под рёбрами, что-то умерло. Она поцеловала его в макушку. И вышла, оставив его одного, среди разорванных страниц, среди варенья, которое уже не отскрести, среди тишины, которая была единственным, что у него осталось. Эндрю закрыл глаза. — Я не выдержу, — повторил он. — Когда-нибудь я не выдержу...