Часть первая. Тени над Гейдельбергом

      Лето 1936 года       Они работали вместе всё лето. Одри приходила на кафедру в восемь утра, когда солнце только начинало золотить шпили университета, и уходила после восьми вечера, когда в окнах зажигались первые электрические лампы. Она сортировала литературу, делала выписки из старых диссертаций, переводила с французского статьи о моральной ответственности врача.       Малек был требовательным — нет, не просто требовательным, он был безжалостным. Любая неточность в цитате, любая логическая ошибка в аргументе вызывали его ледяной комментарий:              — Вы, фрейлейн, цитируете Крепелина по второму изданию, хотя третье вышло три года назад. Это всё равно что лечить больного по учебнику 1920-го.       Или:       — Ваша мысль интересна, но она не подкреплена данными. В науке это называется «пустым философствованием».       Поначалу Одри хотелось плакать от его критики. Потом она поняла: он так же требователен к себе. Она заставала его за полночь, когда он правил свою новую статью, переписывая одно предложение по десять раз, добиваясь идеальной ясности.       — Перфекционизм — это защитный механизм, — сказала она однажды, когда они пили кофе в университетском кафетерии (он — чёрный, она — с молоком).       Малек усмехнулся — сухо, без тепла.       — Вы меня диагностируете, фрейлейн?       — Я констатирую факт.       — И что же, по-вашему, защищает мой перфекционизм?       — Страх ошибки. Страх того, что если вы сделаете хоть одну ошибку, то весь ваш труд... — она запнулась. — Я не знаю.       — Договаривайте.       — Весь ваш труд будет обесценен. И тогда вы останетесь ни с чем. Только с мыслью, что вы недостаточно хороши.       Малек поставил чашку на блюдце. На его лице не дрогнул ни один мускул.       — Вы опасны, фрейлейн Одри, — сказал он тихо. — Вы видите слишком много.       — Это моя будущая профессия.       — Да. И поэтому она вас погубит.       Он встал и ушёл, не допив кофе.       Осень 1936 года       В сентябре случилось то, что изменило всё.       Одри сидела в кабинете Малека, разбирая библиографию к четвёртой главе их общей работы. Тема была сложной: «Принудительная госпитализация в психиатрии: между благом пациента и тиранией государства». Они спорили о каждом абзаце — Малек стоял на том, что любое принуждение неэтично, Одри возражала, что в острых психозах пациент не способен принимать решения.       — Вы наивны, — сказал Малек в сотый раз. — Как только вы даёте государству право решать за человека «ради его блага», вы открываете дверь для злоупотреблений.       — А как же пациент, который хочет выброситься из окна? — спросила Одри. — Мы должны позволить ему это?              — Мы должны убедить его не делать этого. Силой, если необходимо, но с обязательным последующим пересмотром решения судом.       — А если суд коррумпирован?       — Тогда это больше не медицина, а политика. И умывать руки, называя это «спасением», — лицемерие.       Они стояли друг напротив друга, разделённые столом. Одри чувствовала, как в ней закипает гнев — и одновременно странное, пьянящее уважение к его несгибаемости.       — Вы невыносимы, — сказала она.       — Взаимно, — ответил Малек.       И тут, в этот самый момент, раздался стук в дверь.       Вошел декан, пожилой профессор Мюллер, с лицом, серым от волнения.       — Герр Синнер, — сказал он, не глядя в глаза Малеку. — Только что поступило распоряжение из министерства. Все сотрудники неарийского происхождения должны предоставить документы, подтверждающие... гм... чистоту крови.       Малек медленно опустился в кресло.       — У меня нет таких документов, — сказал он ровным голосом.       — Я знаю. Я... я очень сожалею. — Мюллер развернулся и вышел.       В комнате повисла тишина. Одри смотрела на Малека, который сидел неподвижно, как изваяние.       — Малек, — тихо сказала она, впервые называя его по имени.       — Не надо, — перебил он. — Не надо меня жалеть. Я знал, что это случится. Рано или поздно.       Он взял со стола свою любимую ручку, повертел её в пальцах и отложил в сторону.       — Знаете, что самое смешное? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучала горечь. — Я — неверующий еврей. Мой отец — раввин, я не был в синагоге с четырнадцати лет. Я не соблюдаю шаббат, не соблюдаю кашрут. Я считаю себя европейским интеллектуалом. Но для них я — просто жид. И все мои труды, все мои книги, все мои открытия — они ничего не значат перед фактом моего происхождения.       Он поднял на Одри глаза. И в этих глазах она увидела не страх, не отчаяние — а холодную, ясную злость.       — Я не уеду, — сказал он. — Я останусь здесь. Буду работать, пока они не вышвырнут меня на улицу.       — Малек, это безумие.       — Может быть. Но это — моё безумие.       Он встал, подошёл к окну и посмотрел на город, где с каждым днём множились флаги со свастикой.       — Я люблю этот город, — сказал он. — Эти мосты, эти крыши, этот свет на воде. Я думал, что я — его часть. А оказалось — нет.       Одри подошла к нему сзади. Она хотела положить руку ему на плечо, но не посмела.       — Ты — его часть, — сказала она. — И моя.       Малек не обернулся. Но она услышала, как он выдохнул — медленно, с трудом.       — Спасибо, — сказал он чуть слышно.       Зима 1936 года. Рождество       В тот вечер они оказались в маленьком кафе на набережной Неккара. Шёл снег, крупные белые хлопья таяли в чёрной воде. На улицах было пустынно — немцы праздновали Рождество в кругу семей, и только редкие прохожие торопились домой с зелёными ёлками под мышкой.       Они сидели за угловым столиком. Малек заказал глинтвейн, Одри — горячий шоколад. В кафе горели свечи, и их отблески играли на его лице, делая его почти красивым.       — Почему вы не дома, фрейлейн Одри? — спросил Малек, помешивая палочкой корицы напиток.       — Мать уехала к сестре в Баварию. Я — одна. А вы?       — У меня нет семьи в Германии. Отец умер в 33-м, мать... — он замолчал, сделал глоток. — Мать была еврейкой из Варшавы. Она погибла при погроме. В 1919-м. Мне было тогда три года.       — Боже...       — Не нужно богов. Нужны люди, которые не убивают.              Они пили молча. Потом Малек сказал:       — Я знаю, что вы на меня смотрите.       Одри поперхнулась шоколадом.       — Что?       — Вы смотрите на меня не как на профессора. Я это заметил ещё на первой лекции. Вы не краснели оттого, что я вас отчитал. Вы краснели потому, что вам нравился мой голос.       Она не могла говорить. Её щёки горели, сердце колотилось где-то в горле.       — Это не имеет значения, — выдавила она наконец.       — Нет, имеет, — возразил Малек. — Потому что я также смотрю на вас. И это ставит меня в сложное положение.       — Сложное?       — Я ваш профессор. У меня есть обязательства перед университетом, перед этикой, наконец.       Одри набралась смелости.       — А если бы не было этих обязательств?       Малек долго смотрел на неё. В его глазах, цвета морской волны, плясали свечи.       — Тогда я сказал бы вам, — произнёс он очень тихо, — что вы — самый умный, самый красивый и самый раздражающий человек, которого я когда-либо встречал. Что я не могу уснуть по ночам, потому что прокручиваю в голове наши споры. Что я ненавижу себя за эти мысли, но ничего не могу с собой поделать.       Он взял её руку — внезапно, резко, почти грубо — и прижал к своей груди. Сердце под ладонью билось быстро, неровно, совсем не так, как можно было ожидать от человека с ледяной внешностью.       — Это я, Одри, — сказал он. — Под всей этой бронёй. Просто человек. Который вас боится.       — Чего ты боишься?       — Что я разрушу твою жизнь. Как рак, как чума. Потому что быть со мной — значит быть с евреем в нацистской Германии. Ты это понимаешь?       — Понимаю, — ответила она. — Мне всё равно.       Она наклонилась вперёд, и их губы встретились — впервые, в этом маленьком кафе, под звон рождественских колоколов.       Поцелуй был долгим, горьковатым от глинтвейна, и таким нежным, что у неё потекли слёзы.       — Не плачь, — сказал Малек, отстраняясь. — Ещё будет время для слёз.       Она не знала тогда, что он окажется прав.