Часть вторая. Обрыв

      Январь 1937 — апрель 1939       Их тайный роман длился чуть больше года.       Они встречались в маленьких кафе на окраине, куда не заглядывали «коричневые». Гуляли по набережной после заката, когда городские огни отражались в воде, как россыпь бриллиантов. Иногда Малек приходил в её крошечную квартирку на третьем этаже старого дома, где пахло кориандром и старой мебелью, и они сидели на продавленном диване, читали друг другу стихи Рильке и спорили до хрипоты.       — Ты невыносим, — говорила она, когда он в сотый раз доказывал, что Кант был неправ в своей этике долга.       — Ты говорила это уже сто раз, — усмехался он, лежа у неё на коленях.       — Потому что это правда.       — Правда — это то, что я не могу прожить без тебя дня. Даже когда ты меня бесишь.       Он редко говорил слова любви. Но когда говорил — каждое слово врезалось в память. В апреле 1937 года Малека уволили официально. Приказ пришёл в пятницу, 17 апреля. Ему дали две недели, чтобы сдать рабочую комнату и освободить жильё, которое принадлежало университету.       Одри пришла помочь ему собирать книги. Они работали молча, аккуратно укладывая тома в картонные коробки. На столе осталась бронзовая лампа с зелёным абажуром — её разрешили забрать.       — Что будешь делать? — спросила Одри, когда последняя коробка была заклеена.       — В Цюрихе есть место. Университет даёт визу, жильё, небольшую стипендию.       — Цюрих, — повторила она. — Это далеко.       — Четыре часа на поезде.       — Я не смогу часто приезжать. У меня... у меня закончится стипендия через полгода. И потом я должна буду работать.       Малек подошёл к ней, взял её лицо в ладони.       — Значит, мы будем писать письма, — сказал он. — Каждый день. Как Тургенев и Виардо. Как Рильке и Лу. Бумага не сгорает.       — В Германии сжигают книги, Малек. И письма тоже.       Он поцеловал её, крепко, почти больно.       — Тогда не пиши ничего крамольного. Пиши про погоду, про кофе, про то, как ты скучаешь. Остальное — между строк.       В день его отъезда шёл дождь. Свинцовое небо, мокрый асфальт, лужи, в которых отражались серые вокзальные здания. Малек нёс один потёртый кожаный чемодан.       — Ты не будешь писать? — спросила она в сотый раз.       — Буду. Как только устроюсь.       Поезд подал гудок. Малек поцеловал её в лоб — сухо, сдержанно — и шагнул в вагон.       — Береги себя, — сказал он на прощание. — Это приказ.       — Я не солдат.       — Ты солдат. Солдат науки. Не подведи меня.       Вагоны дернулись, колёса застучали по рельсам. Одри стояла на перроне, пока поезд не скрылся за поворотом. Дождь смешивался со слезами.       Она вернулась в свою пустую квартиру и проплакала до утра.