Эпилог

      Цюрих, лето 1945       Война закончилась в мае. Одри и Малек встретили Победу в маленькой больнице для беженцев под Цюрихом — он лежал на койке, набирая вес, она работала медсестрой, помогая таким же, как он.       Судебный процесс над ней начался в июне 1945 года. Швейцарские власти, под давлением союзников, расследовали деятельность всех нацистских пособников, нашедших убежище в стране. Одри не скрывалась — она сама пришла в полицию и рассказала всё.       — Я ставила опыты на людях, — сказала она следователю. — Я носила форму SS. Я виновна.       — Но вы спасали людей, — возразил следователь. — Вы помогли бежать профессору Синнеру. Вы фальсифицировали отчёты, чтобы уменьшить страдания.       — Это не снимает вины.       На суде Малек был главным свидетелем защиты. Он сидел в инвалидном кресле — его ноги ещё не окрепли — и говорил тихо, но твёрдо:       — Я знаю эту женщину много лет. Она — не палач. Она — заложница. Я видел, как она плакала по ночам. Я видел, как она отказывалась от смертельных экспериментов, рискуя собственной жизнью. Я жив только потому, что она рисковала каждый день, чтобы спасти меня. Судите её, если хотите. Но знайте: вы будете судить не преступницу, а жертву обстоятельств, которая пыталась сохранить человечность в бесчеловечной системе.       Приговор: три года условно, запрет на медицинскую практику на территории Швейцарии и Германии в течение десяти лет.       — Мягко, — сказала Одри адвокату.       — Вам повезло со свидетелем, — ответил адвокат.       — Мне повезло с человеком.       Осень 1945 года       Они жили в маленькой квартире на окраине Цюриха, с видом на горы. Малек преподавал в университете — посттравматическая психиатрия для тех, кто пережил войну. Одри не работала — ей было запрещено, но она помогала ему готовить лекции, переводила статьи с английского, вела домашнее хозяйство.       По вечерам они сидели на балконе, пили кофе (чёрный — для него, с молоком — для неё) и смотрели, как солнце садится за Альпы.       — Ты жалеешь? — спросил Малек однажды. — Что связалась со мной?       — Никогда, — ответила Одри.       — Даже после всего?       — Особенно после всего.       Она взяла его за руку. Его руки уже не были похожи на птичьи лапы — он поправился, набрал вес, вернул себе человеческий облик. Но шрамы остались — на запястьях, на локтях, на душе.       — Ты знаешь, — сказал он, — я иногда просыпаюсь ночью и не могу поверить, что мы здесь. Что война кончилась. Что мы живы.       — Я тоже, — призналась Одри.       — А потом я смотрю на тебя. На твои волосы, разметавшиеся по подушке. На твоё спокойное лицо. И понимаю: это реально. Потому что такое счастье нельзя выдумать.       Она улыбнулась — той улыбкой, которую он полюбил ещё в аудитории №14, когда она впервые вошла, опоздав на лекцию.       — Ты становишься сентиментальным, герр профессор.       — Это ваше влияние, фрейлейн Одри, — ответил он, целуя её в уголок губ. — Оно на меня губительно действует.       — Надеюсь, это продлится долго.       — До самой смерти, — пообещал он. — А может, и дольше.       Они сидели на балконе, держась за руки, и смотрели, как зажигаются первые звёзды. Война закончилась. Ад закончился. Их жизнь — настоящая, человеческая — только начиналась.