Часть седьмая. План

      Январь 1944 года       Они начали готовить побег в январе. Одри действовала осторожно, как сапёр — каждый шаг мог стоить жизни.       Она выяснила, что коменданта Кольбе в апреле переводят на Восточный фронт. Новый начальник прибудет только через неделю после его отъезда. В этой временной лакуне — неделя безвластия — можно будет действовать.       — Нам нужно, чтобы ты выглядел мёртвым, — сказала она Малеку.       — Не проблема, — усмехнулся он. — Я и так выгляжу как мертвец.       — Не остри. Я говорю серьёзно. У меня есть фенобарбитал. Если я дам тебе дозу, ты впадёшь в состояние, похожее на смерть. Дыхание станет поверхностным, пульс — едва ощутимым. Охранники поверят, что ты скончался. Я вызову фургон для перевозки трупов в городской морг — на вскрытие. На самом деле я вывезу тебя за ворота.       — А потом?       — Потом мы поедем к швейцарской границе. Это тридцать километров. У меня есть карта, есть документы.              — Какие документы?       — На тебя — удостоверение личности на имя швейцарского гражданина. Я подделала их месяц назад.       Малек присвистнул — тихо, почти беззвучно.       — Ты подделала документы? Ты, которая в университете боялась списывать?       — Война меняет людей, — сказала Одри.       — Да, — согласился он. — Ты изменилась. Стала смелее.       — Или глупее.       — И то, и другое, — он улыбнулся — впервые за долгое время, настоящей, тёплой улыбкой. — Но я люблю тебя любой.       Она покраснела, как студентка.       — Перестань.       — Не перестану. Мы можем умереть в любой момент. Я не хочу умирать, не сказав тебе этого как можно больше раз.       Она наклонилась и поцеловала его. Коротко, быстро, потому что в дверь постучали.       — Фрау доктор, — раздался голос охранника. — Комендант требует вас к отчёту.       — Иду, — ответила она и прошептала Малеку: — Жди.       — Я всегда жду тебя, — ответил он.              Апрель 1944 года. День X       Они выбрали 15 апреля — субботу, когда смены были неполными, а охрана — пьяной. В полдень Одри дала Малеку ампулу фенобарбитала, растворённого в воде.       — Выпей это, — сказала она. — Через час ты потеряешь сознание. Твой пульс упадёт до сорока ударов. Ты будешь выглядеть мёртвым. Не бойся.       — Я не боюсь смерти, — ответил Малек. — Я боюсь только одного: что ты не успеешь уйти.       — Успею.       Он выпил. Через сорок минут его глаза закатились, дыхание стало поверхностным, почти незаметным.       Одри выждала ещё двадцать минут, чтобы эффект закрепился. Затем вышла в коридор и позвала охранников.       — Подопытный скончался, — сказала она спокойно. — Сердечная недостаточность. Нужно вывезти тело в морг для вскрытия. Я поеду с вами, чтобы передать документы.       Охранники — двое молодых парней, недавно призванных из тыла — переглянулись. Формальность была странной, но спорить с доктором, которую комендант называл «нашей надеждой», не хотелось.       — Хорошо, фрау доктор, — сказал старший. — Грузите.       Они завернули Малека в простыню и погрузили в фургон. Одри села за руль. Она проехала через главные ворота, махнув пропуском часовому. Сердце колотилось так сильно, что она боялась — вдруг часовой услышит этот стук. Но ворота открылись. Фургон выехал на просёлочную дорогу.       Она вела машину трясущимися руками. Через три километра свернула в лес. Остановилась. Вышла. Открыла заднюю дверцу.       Малек лежал на полу, завёрнутый в окровавленную простыню (кровь была куриная — она налила её заранее, для убедительности). Он был бледен, губы синие.       — Малек, — прошептала она, тряся его за плечо. — Малек, просыпайся. Мы на месте.       Он не реагировал.       — Малек! — Она похлопала его по щекам. — Пожалуйста!       Его веки дрогнули. Потом открылись — мутные, ничего не видящие.       — Одри? — прохрипел он.       — Да. Мы выехали. Мы на свободе.       Он попытался сесть, но голова закружилась. Одри помогла ему выбраться из фургона. Они стояли в лесу, под низким серым небом. Вдалеке слышались разрывы — шли бои. Война ещё не закончилась.       — Ты как? — спросила она.       — Жив, — ответил он. — Это главное.       — Идти сможешь?       — Смогу.       Она поддержала его под руку, и они пошли по лесу. На северо-восток, к швейцарской границе. Тридцать километров через замёрзшие болота и буреломы.       — Мы дойдём, — сказала она.       — Я знаю, — ответил Малек. — Потому что ты рядом.       17 апреля 1944 года, рассвет       Они шли почти двое суток. Малек падал через каждые сто метров — ноги подкашивались, он валился в снег, и Одри с трудом поднимала его, уговаривая, ругаясь, умоляя.              Она почти тащила его на себе. Её сапоги промокли, ноги замёрзли, пальцы на руках онемели. Но она шла. Шаг за шагом.       На рассвете 17 апреля они вышли к реке, которая разделяла Германию и Швейцарию. Мост был разрушен бомбёжкой, но осталась железнодорожная насыпь — узкая, скользкая от льда.             Она взяла его за руку — холодную, костлявую — и повела по насыпи. Внизу, в чёрной воде, плавали льдины. Один неверный шаг — и оба упадут в ледяную реку.       — Не смотри вниз, — сказала она. — Смотри на меня.       Он смотрел на неё. В её усталые, красные от бессонницы глаза, в её растрёпанные волосы, в её потрескавшиеся губы. И шёл.       Они перешли реку за десять минут, которые показались вечностью. На швейцарском берегу стоял пограничный столб — белый с красным крестом. Они упали на колени рядом с ним. Одри обняла Малека, и они сидели так, прижавшись друг к другу, пока над лесом не взошло солнце.       — Мы сделали это, — прошептала она.       — Ты сделала это, — поправил Малек. — Я только шёл.       — Мы вместе, — она поцеловала его в лоб. — Это главное.