Пролог

Год Господень 1187. Окрестности Тверии, Святая Земля. Песок скрипел под кольчугой, словно сам дьявол тихо насмехался над ними. Уцелевшие в последнем бою члены отряда тамплиеров, два десятка рыцарей и полсотни оруженосцев и арбалетчиков, были зажаты в узкой, каменистой лощине, как крысы в ловушке. Сарацины количеством не меньше тысячи, под зелёными знамёнами Саладина окружили со всех сторон плотным, неумолимым кольцом. Воздух пропитался удушливым дымом от горящих кустарников, тяжёлым запахом запёкшейся крови, конского навоза и того особенного страха, который медленно сочится из людей, когда они понимают, что смерть уже стоит за спиной. Лошади хрипели и бились, некоторые уже лежали с перерезанными глотками, и их тёмная кровь впитывалась в жадный песок. Раненые тихо стонали в темноте, кто-то молился, кто-то просто смотрел в пустоту. Сир Готфрид де Монфор, командор небольшого отряда из крепости Сафад, стоял на коленях у подножия скалы, поодаль от основного отряда. Его белый плащ с красным крестом был изорван и покрыт толстым слоем пыли и чужой крови, тяжёлый стальной шлем лежал рядом в песке. Руки в стальных перчатках крепко сжимали простой деревянный крест, вырезанный ещё в далёком детстве в Нормандии. Ему было тридцать восемь, и за эти годы он потерял почти всё, кроме веры и своих людей. «Господи Всемогущий, - шептал он хриплым, сорванным голосом, - Ты, Кто вёл нас через моря и пустыни... Дай мне силу. Не для славы моей, но чтобы выстоять. Чтобы мои люди не пали здесь, как собаки. Чтобы защитить Твою Землю... Дай мне силу победить. Выжить. Уберечь их.» Незаметно опустилась тяжёлая, душная, почти осязаемая ночь. Костры сарацин горели вокруг кольцом, словно огни самого ада. Готфрид лёг на жёсткую, горячую от дневного зноя землю, завернувшись в грязный плащ, забылся тяжёлым, как удар булавы по шлему, сном. Во сне он стоял в ослепительном, обжигающем свете, который проникал прямо в душу. Перед ним возвышалась фигура - не человек, но и не совсем ангел из тех образов, что рисовали монахи в монастырях. Его крылья были из чистого, холодного света, а лицо строгое и безжалостное, как у древнего воина. «Ты молил о силе, сын человеческий, - произнёс голос, эхом отзывающийся в каждой кости. - Я могу дать её. Но цена будет чрезмерной. Ты перестанешь быть тем, кем был. Ты станешь... иным. И бремя это ляжет на тебя до конца времён.» Готфрид не колебался долго. Перед глазами стояли лица его людей: молодого сержанта Этьена с разбитой губой, который всё ещё смотрел на него как на отца, рыцаря Робера де Труа, старого ворчуна, бывшего арбалетчиком, но потерявшего 2 пальца год назад и продолжившего служить в отряде конюхом, а так же всех остальных, кто доверил ему свои жизни. «Я принимаю, - ответил он твёрдо. - Что угодно, лишь бы они выжили.» Свет пронзил его насквозь, словно раскалённое копьё. Он проснулся от боли - такой чудовищной, какой не знал никогда. Тело горело изнутри, будто кровь превратилась в расплавленное железо. Сердце билось редко и тяжело. А потом пришла жажда. Не обычная жажда, как в жаркий день. Это было нечто древнее, выворачивающее нутро, туманившее разум красной пеленой. Он чувствовал запах крови своих же людей, спящих совсем рядом, и это сводило с ума. На рассвете сарацины пошли в атаку, сир Готфрид поднялся первым. То, что произошло потом, позже вошло в легенды, которые шепотом рассказывали и христиане, и мусульмане. Один рыцарь в изорванном белом плаще разил врагов десятками. Его меч не знал усталости, удары ломали щиты и разрывали кольчуги, словно те были сделаны из тонкого пергамента. Ни стрелы, ни сталь не могли сразить его. В панике сарацины кричали, что это сам Иблис явился в обличье франка. Отряд вырвался из окружения. Многие выжили. Но когда битва наконец стихла, Готфрид де Монфор отошёл в сторону, за скалы, где его никто не мог увидеть. Там его вырвало чёрной, густой желчью. Он смотрел на свои руки - всё те же мозолистые ладони воина, но уже не совсем человеческие — и впервые в жизни почувствовал настоящий, ледяной ужас. - Что я наделал... - подумал он, тяжело опускаясь на колени в горячий песок. Солнце палило безжалостно, но не жгло его кожу. Распятие на груди не обжигало. Чеснок в походной сумке не вызывал отвращения. Все старые страшные сказки оказались ложью. Осталась только жажда. О, Господи, эта жажда. Она шептала в голове, требовала, рвала разум на части. Каждую ночь он боролся с собой. Молился. Проклинал. Пытался остаться человеком в теле, которое больше не нуждалось ни в пище, ни в сне, а жаждало только одного - крови. Он не стал зверем. Пока. Но каждый раз, когда спасал своих людей, когда вёл их дальше через эту проклятую землю, цена становилась всё выше и тяжелее. И где-то в самой глубине души сир Готфрид де Монфор уже понимал: ангел не солгал. Плата оказалась поистине чрезмерной.