Глава 1. Жажда

Год Господень 1187. Окрестности Тверии, Святая Земля. Отряд сир Готфрида де Монфора вышел из окружения, оставив позади больше половины своих людей и почти всех лошадей. Теперь их оставалось чуть больше сорока душ - измождённые, покрытые пылью и коркой запёкшейся крови остатки гарнизона Сафада. Они медленно двигались на северо-запад сквозь выжженную солнцем землю, туда, где король Ги де Лузиньян собирал остатки франкского воинства, дабы дать Саладину решающий бой. Солнце пылало в безоблачном небе, как раскалённый гнев Господень. Воздух дрожал над каменистой равниной, и каждый вдох обжигал горло. Для обычных людей это был сущий ад. Для Готфрида – сущий пустяк. Он шёл впереди колонны, в изорванном белом плаще тамплиера с выцветшим красным крестом на груди. Длинный меч в потёртых ножнах мерно бил по бедру. Под кольчугой и стёганым акетоном кожа оставалась сухой. Сердце билось редко и тяжело, словно каждый удар требовал от него платы. К нему подошёл старый Робер де Труа - коренастый ветеран с лицом, изборождённым шрамами и солнцем. - Сир, - негромко сказал он. - Люди на пределе. Воды почти не осталось. Ещё один такой день - и половина просто ляжет в песок и не встанет. Готфрид кивнул, не поворачивая головы. Запах Робера ударил в ноздри: кислый пот, запёкшаяся кровь на потёртых ногах, живое, тёплое биение сердца под рёбрами. Оно стучало в его висках, как далёкий боевой барабан. - Найдём колодец, - ответил он низким голосом с металлическим призвуком. - Или умрём, как подобает христианам и воинам. Выбор за ними. Робер бросил на командора странный взгляд, но промолчал. За последние два дня сир Готфрид сильно переменился. Он почти не спал. Почти не ел. Зато в бою он был ужасен. Сарацины бежали от него, крича «Иблис!». Ночью, когда лагерь затих и костры прогорели до красных углей, Готфрид отошёл подальше от спящих. Сел на ещё тёплый камень и сжал голову руками. Жажда терзала его изнутри - не простая жажда смертного, а нечто древнее, голодное и неумолимое. Ему хотелось впиться зубами в живую плоть, рвать её и глотать горячую, солёную, пульсирующую кровь. Он достал простой деревянный крест на кожаном шнурке. - Господи, - прошептал он в ночь. - Если это испытание веры моей - дай мне сил пройти его. Если же это проклятие - забери душу мою, но не позволь мне стать чудовищем, пожирающим своих братьев. Крест оставался холодным. Бог безмолвствовал. Послышались шаги за спиной, молодой Этьен, сержант, едва за двадцать, принёс ему кусок вяленого мяса и флягу с остатками тёплой воды. Чистые глаза юноши ещё светились верой. - Командор, вы должны поесть, - тихо сказал он. - Вы совсем ничего не брали после боя в лощине. Готфрид посмотрел на него. Запах крови Этьена был особенно сладок - молодой, сильный, полный жизни. На мгновение перед глазами вспыхнула картина: как он впивается в эту тонкую шею, как горячая струя бьёт ему в рот... Рука дрогнула. - Оставь еду и ступай спать, - рыкнул он резче, чем хотел. Этьен отступил, обиженно моргнув. Готфрид отвернулся, чтобы тот не увидел, как на миг налились кровью его глаза. Когда парень ушёл, он швырнул мясо в темноту. Желудок уже отвергал обычную пищу. Всё, что он заставлял себя проглотить, позже выходило чёрной вонючей желчью. Только кровь утоляла эту проклятую жажду. Готфрид вспомнил, как прошлой ночью поймал отбившуюся сарацинскую лошадь. Перерезал ей горло и пил тёплую, густую кровь, давясь и проклиная себя. Это дало ему передышку на несколько часов. Но унижение осталось горьким осадком. К утру отряд продолжил путь. В полдень они наткнулись на вырезанный караван паломников и торговцев. Тела лежали в пыли - женщины, старики, двое рыцарей-храмовников. Мухи уже хозяйничали на них, наполняя воздух густым, сладковатым смрадом. Люди Готфрида бросились искать воду и съестное. Он же стоял неподвижно, не в силах отвести взгляд от молодого сарацина, чья шея была перерублена не до конца. Из глубокой раны ещё медленно сочилась кровь. Запах ударил, как кулак. Мир сузился до одной красной пульсирующей точки. Ноги сами понесли его ближе. Руки дрожали. Всего один глоток... никто не увидит... это же враг Господа... Он уже наклонился, когда услышал голос Робера: - Сир! За холмом дым! Похоже, большой отряд! Готфрид резко выпрямился. Он всё-таки не удержался и слизнул кровь с губ. Вкус был божественным. Силы хлынули в тело, как после долгого отдыха. Жажда отступила. На время. Он вытер рот тыльной стороной стальной перчатки и повернулся к своим людям. - Строиться, - приказал он. - Мы не одни в этой пустыне. И Саладин, похоже, тоже. К вечеру они соединились с большим отрядом Райнальда де Шатийона. Лагерь у Сефории встретил их тяжёлым, удушающим смрадом. Тысячи людей, лошадей и мулов собрались на выжженной равнине, и вонь стояла такая, что даже у бывалых воинов слезились глаза: кислый запах немытых тел, конского навоза, дыма от костров, прокисшего вина и страха. Здесь было собрано почти всё, что осталось от воинства Иерусалимского королевства, люди ждали приказа короля Ги. Шептались, что Саладин стоит у Тверии с огромной армией и терпеливо ждёт, когда франки сами полезут в западню. Сир Готфрид сидел у своего небольшого костра, завернувшись в грязный белый плащ. Рядом старый Робер хрустел сухарями, а молодой Этьен старательно чистил его меч. - Командор, попробуйте, - Робер протянул потрёпанный бурдюк, который незаметно стащил из обоза. - Местное, но крепкое. Говорят, монахи из Аккры привезли. Готфрид принял бурдюк. Вино пахло кислятиной и металлом. Он сделал несколько больших глотков. На короткое мгновение стало легче - жажда отступила. В голове слегка зашумело, тело расслабилось. - Доброе вино, - соврал он, возвращая бурдюк. Робер довольно кивнул: - Вот это по-нашему. А то вы последние дни как святой отшельник. Готфрид криво усмехнулся, хотя улыбка вышла больше похожей на оскал. Он знал, что через несколько часов это вино, как и вся остальная пища, выйдет из него чёрной вонючей желчью. Но пока было терпимо. Ночью, когда лагерь затих, жажда вернулась с новой силой. Она терзала его изнутри, будто кто-то запустил в живот раскалённый крюк и медленно проворачивал. Готфрид поднялся и бесшумно двинулся между спящими палатками. Вокруг бились сотни сердец. Каждый удар отдавался в голове тяжёлым колоколом. Он остановился возле раненого оруженосца. Повязка на горле пропиталась кровью. Запах был невыносимо сладким. Готфрид сжал кулаки так, что перчатки заскрипели. Резко отвернувшись, он ушёл глубже в темноту, где его вывернуло густой чёрной массой, вонявшей смертью. - Проклятый ангел... - прохрипел он, вытирая рот. - Ты дал мне силу. Но забрал человека. На следующий день отряд влился в авангард. Войско христиан шло к Тверии под безжалостным солнцем, многие пехотинцы падали от жары и жажды. Пока остальные едва волочили ноги по раскалённому песку, Готфрид двигался с неестественной, почти хищной лёгкостью. Робер замечал это и бросал на своего командора странные взгляды, но хранил молчание. Во время привала Этьен принёс ему солёную свинину и хлеб. - Командор, надо поесть. Все видят, что вы... не как все. Готфрид заставил себя проглотить кусок. Вкус был отвратительным, как старый сапог, пропитанный желчью. Через час его снова вырвало за скалой, чёрная жижа быстро впиталась в сухой песок. Вечером лагерь встал снова. До Тверии оставалось совсем немного. У костра подошёл сам Райнальд де Шатийон — огромный, седой, с глазами бешеного пса. - Де Монфор, слышал, ты под Тверией в одиночку полсотни сарацин положил. Это правда? Готфрид кивнул, глядя в огонь. - Господь был со мной. - Хорошо. Завтра или послезавтра будет мясорубка. Саладин хочет нас всех здесь закопать. Держись, брат. Когда Райнальд ушёл, Робер тихо сказал: - Командор... вы уверены, что с вами всё в порядке? Иногда у вас глаза... странные. Готфрид посмотрел на него тяжело. - Война меняет людей, Робер. Особенно эта. Я просто нашёл в себе силы, которых раньше не было. Он лёг спать, завернувшись в плащ. Но сна не было. Только жажда. И мысли. Сколько я ещё смогу держать это в себе? Сколько ночей пройдёт, прежде чем я сорвусь и вгрызусь в шею Этьена? Или Робера? Или кого-то из своих? Он сжал деревянный крест. Тот молчал. А где-то далеко на горизонте горели костры армии Саладина. Завтра крестоносцев ждала дорога через безводную пустыню. И Готфрид знал — для него эта дорога станет самой тяжёлой. Потому что настоящим врагом был уже не Саладин. Настоящим врагом, самым страшным и беспощадным, становился он сам.