Глава 5. Тени Акры

Город дышал тяжело, словно раненый зверь, который всё ещё пытается подняться. Узкие улочки Акры были забиты беженцами, ранеными и теми, кто отчаянно цеплялся за остатки надежды. Город, переполненный страданием и упрямой жизнью. Воздух стоял густой от запаха морской соли, нечистот, ладана и сладковатой гнили ран. Белые стены, потемневшие от копоти и времени, казалось, впитывали в себя всю боль Святой Земли. Готфрид стоял на южной крепостной стене, где ветер с моря был особенно свежим, ещё не смешавшись со смрадом города. Он не собирался задерживаться здесь надолго. Просто хотел вдохнуть воздух, свободный от стен командорства. Но взгляд сам собой скользнул вниз, к небольшому дворику у старой цистерны. Там была она. Сибилла двигалась среди измученных людей с тихой, почти неземной грацией. Она помогала перевязывать ожоги и ссадины, раздавала воду из тяжёлого кувшина, склонялась над детьми, шепча им что-то успокаивающее. Её тёмные волосы выбивались из-под простого платка, карие глаза оставались мягкими даже тогда, когда руки дрожали от усталости. Вокруг неё собирались солдаты и горожане - кто-то просто чтобы постоять рядом, кто-то - чтобы услышать её тихий голос. Её звали по-разному, кто-то по имени, кто-то дочерью, кто-то сестрой. Но изредка, среди раненых солдат и рыцарей можно было услышать и другое прозвище: Ангел Акры. Она не искала этого имени. Оно само прилипло к ней. Готфрид стоял неподвижно, сжимая пальцами разогретый солнцем камень парапета. Внутри него медленно, но неотвратимо пробуждалось что-то новое, не просто голод, который он уже научился держать в узде. Это была странная, болезненная тяга - ему хотелось спуститься вниз, подойти ближе, услышать её голос. И в то же время он понимал, насколько это опасно. Она жива. Дышит. Улыбается. А я стою здесь и думаю о том, каково было бы снова почувствовать её кровь на языке. Эта мысль обожгла его стыдом. Он заставил себя отвести взгляд, но ощущение осталось - тяжёлое, липкое. Мысли о Сибилле не покидали его голову ни на миг. Одержимость пустила первые корни. Тихие. Цепкие. *** Солнце уже утонуло в море, оставив после себя алые разводы на небе, когда Готфрид заканчивал работу в арсенале. Мышцы ныли от изнурительного труда, но в голове была тяжёлая, вязкая тишина. Даже жажда, как будто испугавшись, молчала и не поднимала головы, лишь тлела глубоко внутри, как остывающие угли костра. Там его и нашли Робер и Этьен. Они не стали задавать вопросов. Старый воин просто взял его за плечо и буркнул: - Хватит торчать тут в одиночестве, как наказанный подмастерье. Сегодня ты идёшь с нами. Этьен улыбнулся устало, но решительно: - Мы уже заплатили хозяину «Кровавого якоря». Если откажетесь - пропадут деньги. А мы люди бедные, сир. - И это не предложение, командор, - продолжил Робер. - Если не пойдёшь сам, то мы понесём тебя. Готфрид не нашёл в себе сил сопротивляться. Они провели его через шумные, пропахшие дымом и жареным мясом улочки, пока не нырнули в низкую дверь таверны. Внутри было душно, громко и по-своему живо. За грубыми столами сидели выжившие после Хаттина – рыцари, чудом уцелевшие сержанты и пехотинцы. Кто-то смеялся слишком громко, кто-то молча пил, уставившись в кружку. Они заняли угловой стол, Робер сразу потребовал кувшин крепкого красного и три миски с тушёным мясом и луком. Когда кружки были наполнены, старый воин поднял свою и произнёс просто: - За тех, кто всё-таки выбрался из того пекла. Этьен кивнул и добавил: - За те ночи, когда мы думали, что уже не увидим следующего рассвета. - И за вас, братья, за то, что остаётесь рядом несмотря ни на что, - сказал Готфрид, чокаясь с ними кружкой. Вино было терпким, почти горьким, но тёплым. Он пил медленно, слушая, как друзья перекидываются воспоминаниями. Этьен рассказывал, как в Сафаде однажды проспал караул и получил от него три дня чистки конюшен. Робер смеялся и вспоминал, как в одной из вылазок умудрился потерять сапог в болоте, а потом шёл босиком, сокрушаясь на всю округу. Они не спрашивали, что с ним происходит. Не лезли в душу. Просто были здесь - грубые, но верные. В какой-то момент Робер посмотрел на него уже серьёзнее, но всё так же по-братски: - Мы видим, что тебе тяжело, брат. После лощины, после Хаттина… после всего. Многие сейчас ходят как тени. Мы не хотим снова цепляться к тебе, да ты и не обязан говорить. Но мы видим, что с тобой творится что-то не то и, если вдруг станет совсем невмоготу - мы рядом. Не как подчинённые. Как те, кто прошёл с тобой огонь и песок. Готфрид долго смотрел в свою кружку. Наконец сказал тихо, почти через силу: - Я… уже не тот, кем был раньше. До той лощины. До всего этого. Что-то во мне надломилось. И я не знаю, как это собрать обратно. Этьен просто кивнул. Робер налил ему ещё вина. - Тогда пей. Иногда это единственное, что помогает хотя бы на одну ночь. Они просидели долго. Говорили о глупостях, о старых битвах, о том, как когда-то мечтали вернуться в Нормандию. Готфрид почти не участвовал в разговоре, но само присутствие этих двоих немного приглушало внутренний шум. А когда они наконец вышли из таверны на прохладный ночной воздух, в голове у него снова всплыло лицо девушки с карими глазами - её улыбка в пыльном дворике и запах её волос. *** Утром следующего дня в большом зале командорства собрали всех оставшихся братьев. Сенешаль Амори де Ла Рош, седой и суровый, как старый меч, стоял у длинного стола, покрытого картой окрестностей. Воздух был тяжёлым от запаха воска, пыли и напряжения. - Сарацины усиливают давление на северные дороги, - произнёс сенешаль хриплым голосом. - Нам нужны глаза и уши за стенами. Небольшой отряд должен выйти ночью, пройти вдоль берега и разведать, насколько далеко продвинулись дозоры Саладина. Командор де Монфор, ты возглавишь группу. Возьми с собой своих людей, тех, кто выжил после Хаттина, и ещё троих сержантов по своему выбору. Вернуться до рассвета. Готфрид стоял в стороне, скрестив руки на груди. Он коротко кивнул, не сказав ни слова. Внутри него что-то шевельнулось - смесь облегчения и тревоги. Вылазка означала движение, действие, возможность хоть ненадолго вырваться из города, где каждый камень напоминал ему о Сибилле. Выйдя из зала собрания, Готфрид разыскал Робера и Этьена, коротко рассказав им о деталях задания. - Наконец-то дело, - проворчал он. - А то я уже начал забывать, как выглядит ночь без этих проклятых стен. Возьмём молодых, тех, кто ещё не совсем потерял голову после Хаттина? Этьен, стоявший рядом, кивнул с едва заметным блеском в глазах. - Не хочу сидеть здесь и ждать, пока сарацины сами придут под стены. Лучше мы к ним. Готфрид посмотрел на обоих. В их лицах читалась привычная смесь усталости и упрямства - тех самых людей, с которыми он прошёл через ад. Он почувствовал короткий укол вины за то, что даже сейчас мысли его возвращаются не только к заданию. - Возьмём тех, кто меньше всего шумит при ходьбе, - ответил он тихо. - Идём налегке. Никаких факелов. Только луна и сталь. Они провели остаток дня в подготовке: проверяли кольчуги, точили клинки, собирали тёмные плащи. Готфрид работал молча. Мысли то и дело возвращались к Сибилле - к тому, как она выглядела вчера в дворике, как её мягкий голос звучал среди раненых, к тому, что он снова хотел увидеть её, хотя и понимал, насколько это безумие. Когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, небольшой отряд из шести человек собрался у задних ворот. Отряд проводил последние приготовления, проверяли перевязь с оружием, насколько легко скользит меч из ножен на поясе, хороши ли закреплены седла на лошадях. Готфрид стоял чуть в стороне, глядя на тёмный силуэт города. - В путь, - сказал он наконец. Они выскользнули за стены и растворились в ночной тьме, двигаясь вдоль берега. Мягкий песок прибрежной полосы скрывал стук копыт лошадей. Море тихо шумело слева, а впереди лежала неизвестность. Готфрид двигался первым, чувствуя, как с каждой минутой внутри него просыпается нечто древнее и голодное. *** Ночь укрывала землю тяжёлым, бархатным покрывалом, пропитанным солью и холодом. Отряд скакал вдоль берега, где волны с тихим, угрожающим шёпотом разбивались о чёрные валуны. Готфрид двигался первым - всадник в потемневшем плаще, который почти сливался с темнотой. Линия берега понемногу начинала уходить вверх. Увидев вдали очертания холмов, Готфрид приказал отряду спешиться. Стреножив лошадей, они продолжили путь пешком. Чутьё не подвело командора, они почувствовали сарацин раньше, чем увидели. Запах дыма, жареного мяса и лошадиного пота донёс ветер. В небольшой ложбине между скалами, защищённой от моря, горел маленький, тщательно укрытый костёр. Пятнадцать воинов. Некоторые дремали, завернувшись в плащи, другие тихо разговаривали у огня, третьи проверяли упряжь лошадей. Трое часовых на некотором удалении от лагеря пристально вглядывались в ночную тьму. Готфрид поднял руку. Отряд бесшумно разделился. Робер с двумя сержантами ушёл в обход справа, Этьен - слева. Сам командор двинулся прямо, снимая с плеча арбалет. Тихий щелчок тетивы - и ближайший дозорный упал как подкошенный, схватившись за горло. Стрела угодила ему в шею. Следом за ним упали ещё двое. Дальше они ударили одновременно. Первый сарацин умер, даже не успев вскрикнуть, кинжал Готфрида вонзился ему под основание черепа. Второй успел схватиться за ятаган, но командор уже был рядом. Меч с тяжёлым, влажным звуком разрубил плечо и ключицу. Кровь брызнула горячим фонтаном, обдав лицо Готфрида. Бой вспыхнул коротко и яростно. В темноте звенела сталь, слышались приглушённые хрипы и удары тела о камни. Робер рычал, как старый волк, его топор с мокрым чавканьем врубался в плоть. Этьен дрался молча и отчаянно. Один сержант из отряда тамплиеров упал с разрубленным бедром, но остальные продолжали теснить врагов к морю. Готфрид двигался среди хаоса, словно сама смерть. Кинжалом отвёл в сторону удар ятагана, и одним мощным взмахом меча снёс ему голову. Ещё один сарацин бросился на него с копьём - Готфрид, отбросив кинжал, перехватил древко рукой, вырвал оружие из руку врага и вогнал его обратно в живот владельца, после чего дернул в сторону так, что разорвал тому живот. Кишки вывалились на мокрые камни. Всё закончилось за несколько ужасных минут. На земле осталось лежать девять мёртвых. Только трое разведчиков сумели отступить в темноту. Готфрид тяжело дышал. Кровь была везде - на руках, на лице, на губах. В глазах начинало темнеть, рот наполнился слюной, челюсть заныла от выдвинувшихся клыков. Он поспешно удалился от своих людей, пока ещё мог себя контролировать. Ноги сами принесли его к часовому, которого он застрелил несколькими минутами ранее. Не отдавая себе отчёта, он оттащил тело подальше от разорённого лагеря, за небольшую каменную гряду. Скрытый от всех, он опустился на колени. Кровь из раны на шее ещё сочилась медленно, тёплой и густой. Они - враги Креста. Враги Господа… Он вырвал арбалетный болт, наклонился и впился зубами в плоть. Кровь хлынула в рот - горячая, солоноватая, с привкусом пыли, страха и чужой жизни. Он пил жадно, чувствуя, как сила разливается по жилам, как на миг отступает вечный, выматывающий голод. А потом пришло отвращение - тяжёлое, удушающее. Готфрид оторвался от тела и сплюнул, тяжело дыша. Он смотрел на мёртвого юношу и видел не врага, а просто человека. В голове, словно насмешка, всплыло лицо Сибиллы - её усталые карие глаза, тихая улыбка среди раненых. Я пью кровь, как падальщик. Как зверь. А она там, за стенами, пытается сохранить в этом мире хоть каплю света. Он вытер рот краем плаща, но вкус остался - горький, запретный, человеческий. *** Когда Готфрид вернулся к отряду, лицо его было спокойно. Робер бросил на него короткий, настороженный взгляд, но промолчал. - Уходим, - тихо сказал командор. - Мы увидели достаточно. Обратный путь дался тяжело. Нервы были натянуты до предела. Каждый звук - будь то раскат грома где-то вдали или далёкий крик ночной птицы - заставлял отряд яростнее пришпоривать лошадей и хвататься за оружие. Готфрид шёл последним, прикрывая тыл. Во рту всё ещё стоял густой, железный привкус чужой крови, и сколько бы он ни сплёвывал, избавиться от него не получалось. Когда стены Акры наконец выросли тёмной, изломанной громадой на фоне предрассветного неба, лошади уже тяжело храпели и спотыкались. Отряд выдохнул с облегчением. Добравшись до задних ворот командорства, Готфрид распустил отряд, затем отдал приказ, чтобы конюхи тщательно обтёрли животных, напоили и щедро накормили. Смертным нужен был отдых. Уже направляясь в главный зал, чтобы доложить сенешалю о результатах вылазки, Готфрид краем глаза заметил, как Этьен, не успевший далеко уйти, тяжело припадает на правую ногу. Каждый шаг давался парню с видимым усилием. - Этьен, - окликнул он молодого сержанта низким, усталым голосом. Тот остановился, пытаясь скрыть гримасу боли. - Да, командор? Готфрид подошёл ближе. Запах свежей крови ударил в ноздри, словно удар кулака. Он стиснул челюсти. - Ты ранен. - Пустяковая царапина, сир, - вымученно улыбнулся Этьен. - В горячке боя даже не заметил. Готфрид смотрел на него долго. Видел бледность лица, испарину на лбу, то, как парень старается не переносить вес на раненую ногу. Внутри него шевельнулось сразу два чувства: искреннее беспокойство за своего сержанта и тёмный, голодный интерес к запаху крови. - Если эта «пустяковая царапина» начнёт гнить, - сказал он жёстче, чем хотел, - тебе могут отнять ногу. А то и жизнь. Обратись в госпиталь. Сейчас же. Этьен побледнел ещё сильнее, но кивнул. - Понял, сир. Обращусь немедленно. Готфрид проводил его взглядом, пока молодой сержант не скрылся за поворотом. Только после этого он тяжело выдохнул и прислонился плечом к холодной стене. Даже здесь. Даже среди своих. Я чувствую запах его крови и думаю не о том, как помочь, а о том, каково было бы… Он закрыл глаза, пытаясь прогнать видение. Но перед внутренним взором уже стояло лицо Сибиллы - карие глаза, нежная улыбка, которая, казалось, была способна разогнать тьму даже в душе Готфрида, каштановые волосы, тонкая шея и белая кожа с лёгким румянцем... Командор сжал кулаки так сильно, что кожа на костяшках натянулась до боли. Я превращаюсь в то, что сам когда-то клялся истреблять. Войдя в главный зал, он добрался до покоев сенешаля. Тот сидел за рабочим столом, задумчиво смотря на разложенные кипы документов, и ожидал возвращения отряда Готфрида. Командор коротко доложил о том, что видели: численность встреченного дозора, направление движения, удалённость от Акры, признаки подготовки к новому наступлению. Сенешаль выслушал молча, кивнул и отпустил командора отдыхать. - Ты и твои люди хорошо постарались, брат. Можешь отдыхать, сегодня тебя не потревожат. Готфрид вернулся к себе в келью. Когда за ним закрылась дверь, он тяжело выдохнул. Нервы, натянутые как стальная струна, наконец опустились. Он сел на край жёсткой лежанки, жалобно скрипнувшей под его весом, не снимая кольчуги. Перед глазами стоял тот часовой сарацин - торчащий из горла болт, выражение удивления на лице, застывшее навсегда. Кровь, которая казалась оправданной там, в темноте, теперь жгла изнутри тяжёлым стыдом. Руки слегка дрожали. Я говорил себе, что они - враги Бога. Что их жизнь ничего не стоит. А на самом деле я просто искал оправдание. Как зверь, который вылизывает кровь с морды и убеждает себя, что это нормально. Он закрыл глаза и мысли его снова вернулись к ней. Сибилле. Как она стоит на коленях в пыли и перевязывает рану ребёнку. Как улыбается усталой, но искренней улыбкой. Как её карие глаза смотрят на мир с той самой тихой добротой, которую он давно потерял. И как он, чудовище в человеческом облике, стоит в тени и смотрит на неё, словно голодный волк на ягнёнка. Готфрид сжал голову руками. Пальцы впились в длинные тёмные волосы. Я не имею права даже думать о ней. Не после того, что сделал той ночью на берегу. Не после того, что пил сегодня. Но мысль уже давно пустила корни. Она росла. Становилась навязчивой. Ему хотелось снова увидеть её. Услышать её голос. Просто стоять рядом и чувствовать, что в этом мире ещё есть хоть что-то чистое. Он лёг, не раздеваясь, и уставился в потолок. За окном начинало светать. Город просыпался - кричали петухи, звенели первые колокола, где-то плакал ребёнок. В Акре начинался новый день. *** Спустя несколько часов, Готфрид, которому так и не удалось уснуть, нашёл Робера у входа в келью Этьена. Старый воин стоял, скрестив руки на груди, и хмуро смотрел на дверь, как будто не решаясь войти. - Парень плохо спал, - буркнул Робер. - Рана ноет. Слышал его стоны через стену, заходил к нему ночью. Говорит, ерунда, но я видел - температура поднялась. Упрямый щенок не хочет идти в госпиталь. Готфрид кивнул. - Пойдём вместе. Я сам прослежу. Они вошли. Этьен сидел на лежанке и пытался сам наложить повязку. Когда увидел командора, слегка поморщился. - Не стоило беспокоиться, сир. Всё заживёт. Готфрид посмотрел на рану и сразу нахмурился. - Ты ослушался прямого приказа. Я велел тебе сразу идти в госпиталь. Вместо этого ты сидишь здесь и пытаешься геройствовать. Если рана загноится - потеряешь ногу. А я не собираюсь терять хорошего сержанта из-за твоего упрямства. Когда рана заживёт - будешь месяц чистить конюшни в крепости. Этьен побледнел и опустил голову. - Виноват, командор. Они втроём направились в госпиталь. Когда Сибилла увидела их, она быстро встала и подошла, Готфрид коротко объяснил ситуацию. Сибилла кивнула и сразу принялась осторожно снимать старую повязку с бедра Этьена. Готфрид стоял в стороне и смотрел. Видел, как она склоняется над молодым сержантом, как её пальцы осторожно касаются кожи, как она тихо говорит ему что-то успокаивающее. Видел, как Этьен смотрит на неё с благодарностью и восхищением. Внутри Готфрида медленно, тяжело разлилась горечь. Странная, тупая, ноющая боль, от которой хотелось стиснуть зубы. Он может сидеть перед ней. Может позволить ей прикасаться к себе. А я должен стоять здесь и делать вид, что меня это не касается. Я дал обет. Я отрёкся от плоти. А теперь стою и чувствую эту горечь только потому, что она прикасается к другому. Когда Сибилла закончила осмотр, она покачала головой. - Рана глубокая и уже начала воспаляться. Ты останешься здесь до утра, - сказала она твёрдо Этьену. - Если откроется или начнёт гноиться сильнее - я должна быть рядом. Этьен попытался возразить, но Сибилла мягко, но настойчиво усадила его обратно. - Нет. Ты останешься. Это не просьба. Готфрид молча кивнул и вышел первым. На улице горечь стала ещё тяжелее. Он шёл по пыльным улицам Акры, сжимая кулаки, и не мог понять, почему ему так не по себе от того, что Сибилла будет всю ночь рядом с Этьеном. Я не имею права. Я чудовище. Я должен радоваться, что она заботится о моих людях. А вместо этого… мне горько. Робер догнал его уже на улице и какое-то время шёл рядом молча. Только когда они свернули в узкий переулок, старый воин тихо произнёс: - Командор… ты сегодня не в себе. И дело не только в Этьене. Готфрид не остановился, но шаги его стали тяжелее. - Я уже говорил что я не тот, кем был раньше, Робер, - сказал он наконец, не глядя на друга. - До той лощины… до Хаттина… до всего этого. Что-то во мне надломилось. И я не знаю, как это собрать обратно. Робер долго молчал, глядя себе под ноги. - Многие после такой войны и плена возвращаются другими, - тихо сказал он. - Кто-то начинает пить, кто-то молчит до конца дней. Ты пытаешься держаться. Это уже не мало. Но если ты будешь держать всё внутри слишком долго - оно тебя сожрёт. Готфрид остановился и прислонился спиной к горячей стене. Лицо его было каменным, но в глазах стояла тяжёлая, усталая боль. - Я должен быть сильнее, - сказал он низко. - Должен выжечь это из себя. А вместо этого… я чувствую горечь там, где её не должно быть. Я смотрю на своих людей и на… на неё - и понимаю, что уже не имею права стоять рядом с ними. Какой из меня после этого командор? Робер тяжело вздохнул и положил руку ему на плечо. - Ты всегда был к себе слишком жёстким, Готфрид. Даже до всего этого. Война просто добавила огня. А девчонка… она зацепила. Это не слабость. Это значит, что ты ещё живой внутри. Главное - не дай этому сожрать тебя заживо. Если станет совсем плохо - приходи. Выпьем или просто помолчим. Мы же не просто братья по ордену. Мы те, кто выжил в аду вместе. Готфрид коротко кивнул, но облегчения не почувствовал. Признание лишь сделало трещину внутри глубже. Они постояли ещё немного. Потом Робер хлопнул его по плечу и отошёл. Готфрид остался один. В голове снова и снова звучал смех Сибиллы. Холод креста на груди. И тяжёлая, давящая тишина в ответ на молитвы. *** После разговора с Робером Готфрид долго не мог найти себе места. Слова старого воина не принесли облегчения - лишь ещё сильнее растревожили рану внутри. Он поднялся на южную крепостную стену, где в этот час было почти пусто. Ветер с моря трепал белый плащ, нёс запах соли и дыма от городских очагов. Готфрид стоял, опираясь руками на грубые камни, и смотрел на раскинувшуюся внизу Акру. Город жил своей жизнью - раненые стонали в госпиталях, женщины носили воду, солдаты чистили оружие. А он стоял здесь, один, и чувствовал, как всё внутри него медленно, но верно расползается по швам. Я должен был выжечь это из себя. Железом и молитвой. А вместо этого позволяю слабости расти. Завидую Этьену. Хочу того, чего не смею даже назвать вслух. Я - тамплиер. Я дал клятвы. А веду себя как последний похотливый щенок. Голод, притихший было за день, теперь вернулся с новой силой. Он чувствовал его в каждой жилке - холодный, настойчивый, требовательный. Но хуже голода была горечь. Каждый раз, когда в памяти всплывал смех Сибиллы, адресованный другому, внутри что-то сжималось и рвалось одновременно. Он закрыл глаза и стиснул зубы. Господи, если Ты ещё смотришь… дай мне силу выдержать это. Или забери меня. Но не превращай в тварь, которая предаёт всё, чему служила. Ветер усилился. Где-то внизу залаяла собака. Готфрид уже собирался уходить, когда за спиной раздался тихий, спокойный голос, будто говоривший прямо из темноты: - Ты молишься слишком громко, тамплиер. Даже когда молчишь. Готфрид резко обернулся, рука легла на рукоять меча. В тени бойницы стоял высокий, худощавый человек в тёмном, казалось, сотканным из самой ночи, плаще. Солнечный свет едва выхватывал острые скулы, аккуратную тёмную бороду и глаза - старые, слишком старые для этого лица. - Фарид ибн аль-Хаким, - негромко представился незнакомец. Уголки его губ тронула лёгкая, почти печальная улыбка. - А ты - Готфрид де Монфор. Тот, кто заключил сделку с ангелом в лощине… и теперь расплачивается за неё каждой ночью. Он сделал шаг вперёд, не приближаясь слишком близко, и слегка наклонил голову. - Скажи, рыцарь… когда ты в последний раз чувствовал, что Бог тебя слышит? Готфрид медленно опустил руку на рукоять меча, тело его напряглось как перед броском. Он смотрел на незнакомца долгим, тяжёлым взглядом. Слова Фарида всё ещё висели в воздухе: «Ты молишься слишком громко, тамплиер. Даже когда молчишь». Несколько секунд он молчал, пытаясь понять, как этот человек мог подкрасться так близко, не издав ни звука. Потом тихо, но твёрдо произнёс: - Ты слишком много знаешь. Про лощину. Про ангела. Про то, что я сделал. Кто ты такой? Фарид слегка улыбнулся. Улыбка была спокойной и почти печальной. - Тот, кто видит больше, чем должен. Тот, кто был здесь задолго до тебя. И тот, кто знает цену той сделки, которую ты заключил в темноте. Он сделал ещё один шаг вперёд. Солнечный свет теперь лучше освещал его лицо - спокойное, почти красивое, но с чем-то неправильным и очень древним в глазах. - Ты молишься, Готфрид де Монфор. Молишься громко и отчаянно. Но Бог тебя не слышит. Он перестал слышать тебя в тот момент, когда ты выпил первую каплю крови. И теперь ты стоишь здесь - между светом и тьмой - и не знаешь, к кому принадлежит твоя душа. Готфрид почувствовал, как внутри всё сжалось. Голод, который он так старался держать в узде, вдруг стал острее. А вместе с ним поднялась тяжёлая, чёрная злость - на себя, на этого человека, на весь этот проклятый мир. - Говори яснее, - процедил он сквозь зубы. - Или убирайся с глаз моих. Фарид тихо рассмеялся. Смех был коротким и сухим. - Я пришёл не за тем, чтобы пугать тебя, рыцарь. Хотя… это тоже может быть полезно. Я пришёл, чтобы предложить тебе выбор. Потому что скоро ты уже не сможешь делать вид, что всё ещё служишь Богу. Скоро выбор станет слишком тяжёлым, чтобы откладывать его дальше. Он посмотрел Готфриду прямо в глаза. Взгляд его был спокойным и очень древним. - Когда придёт время, ты вспомнишь меня. А пока… береги свою душу. Хотя бы ту её часть, что ещё осталась. Фарид сделал шаг назад, снова растворяясь в тени бойницы. - До встречи, Готфрид де Монфор. Она будет… интересной. И он исчез так же внезапно, как появился. Готфрид остался стоять один. Ветер с моря холодил вспотевшее лицо. В груди тяжело и гулко стучало сердце. Голод, злость, страх и странное, неприятное предчувствие смешались в один тугой узел. Он не знал, кто такой Фарид ибн аль-Хаким. Не знал, сколько тот на самом деле знает. Но одно было ясно: этот человек пришёл не случайно. И он точно вернётся. Готфрид медленно спустился со стены. Ноги были тяжёлыми, будто он прошёл через всю пустыню пешком. Он шёл по заполненным людьми улочкам Акры, не разбирая дороги. В голове крутились обрывки мыслей: смех Сибиллы, кровь на губах после боя, холод креста на груди, слова Фарида. Всё смешалось в один тугой, болезненный узел. Когда он наконец вернулся в свою келью, за ним закрылась тяжёлая дверь. Готфрид прислонился к ней спиной и закрыл глаза. В комнате было темно и тихо. Только далёкий шум моря доносился сквозь узкое окно. Он медленно опустился на край лежанки, не раздеваясь. Руки слегка дрожали. Одержимость Сибиллой, голод, вина, предательство собственных обетов, появление этого загадочного человека… Всё это уже не было просто отдельными проблемами. Это стало одним большим, тяжёлым грузом, который с каждым днём становилось всё труднее нести. Готфрид посмотрел на деревянный крест, висевший на стене. Он хотел помолиться. Хотел попросить силы, прощения, знака - чего угодно. Но слова застревали в горле. Вместо этого он просто сидел в темноте, глядя в никуда, и слушал, как в груди тяжело и гулко стучит сердце.