Глава 4. Огонёк во тьме

Готфрид вернулся в командорство перед самым рассветом. Плащ он бросил в море ещё ночью, вместе со всей той грязью, которую не хотел нести на себе. Теперь на нём была лишь простая туника, но даже она не могла скрыть тёмных засохших пятен на руках и шее. Он ступал тихо, почти бесшумно, надеясь проскользнуть в свою комнату незамеченным. Напрасно. Робер уже сидел на краю своей лежанки. Старый воин смотрел на него тяжёлым, немигающим взглядом, в котором смешались усталость, тревога и что-то похожее на страх. Рядом шевельнулся Этьен, тоже проснувшись от едва слышных шагов. - Сир Готфрид, - произнёс Робер низким, хриплым после сна голосом. - Вы снова отсутствовали всю ночь. И вновь возвращаетесь... в таком виде. Что с вами происходит, командор? Готфрид медленно опустился на свою лежанку и провёл ладонью по лицу. Кожа казалась чужой, натянутой. - Ничего, о чём стоит говорить, - ответил он глухо, не поднимая глаз. Робер нахмурился глубже. В голосе старого воина звучала сдержанная настойчивость. - Мы прошли с вами через Хаттин, сир. Вы вытащили нас из того пекла. Но уже не первый раз я вижу вас возвращающимся на рассвете с лицом человека, который сражался не только с сарацинами. Если на вас нашло какое-то испытание или недуг, позвольте нам помочь. Мы ваши люди. Готфрид наконец поднял взгляд. В его глазах стояла такая свинцовая, бездонная тяжесть, что даже Робер невольно замолчал на полуслове и отвел взгляд. Этьен сидел молча, смотря то на одного, то на другого. - Это мои заботы, - сказал Готфрид тихо, но с железной твёрдостью. - Если мне когда-нибудь потребуется ваша помощь, вы узнаете об этом первыми. А до тех пор молчите и выполняйте свой долг. Это приказ. Этьен хотел что-то сказать, но Робер, встретившись с парнем взглядом, молча покачал головой, останавливая. Старый воин тяжело вздохнул. - Как прикажете, сир. Готфрид лёг и отвернулся к холодной каменной стене. Внутри него бушевала настоящая буря. Я не имею права обременять их этой правдой. Если они узнают, кем я теперь являюсь, это уничтожит всё, что ещё осталось от нашего братства. Либо они попытаются меня очистить огнём и сталью, либо я, в приступе голода, сам превращу их в мёртвое мясо. Пусть считают меня просто разбитым войной. Это меньшее зло. Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони до крови. Я смог остановиться тогда, на берегу. Смог. Но сколько ещё я смогу удерживать это в себе? *** Остаток дня Готфрид отчаянно пытался убежать от самого себя. Он таскал тяжёлые камни на южной стене, пока мышцы не запылали огнём. Позже, в арсенале, он чистил и точил оружие до крови на пальцах. Помогал кузнецам чинить доспехи. Мерный, тяжёлый стук кузнечного молота по стали звучал в такт его мыслям - с каждым ударом он методично заколачивал очередной гвоздь в крышку гроба собственной человечности. Что я наделал?  Эта мысль жгла его изнутри, как раскалённое железо. Он всегда верил, что служит Богу и защищает слабых. А вместо этого стал тварью, которая нападает на беззащитных в темноте. Он предал каждый обет. Каждый крест. Каждую молитву. Он был уверен, что убил её той ночью. Был уверен, что его преступление уже закончено. Но даже теперь, когда её не стало, он не мог изгнать из памяти то тихое, слабеющее дыхание и тепло, которое разливалось по его горлу. Я убил её. Ту девушку на берегу. Я чувствовал, как жизнь уходила из неё, пока я пил. И даже теперь, когда её уже нет, я не могу перестать думать о вкусе её крови. Я - мерзость. Я хуже любого сарацина, хуже любого язычника. Те хотя бы не притворяются слугами Божьими. Готфрид остановился, тяжело дыша, и прислонился лбом к холодной стали наковальни. Руки дрожали. Не от усталости - от отвращения к самому себе. Я должен был умереть под Хаттином вместе с остальными. Честной смертью. А вместо этого я выжил и стал этим... этим. Если ад существует, то я уже в нём. И самое страшное - я заслуживаю каждого мгновения этой муки. Я не имею права ни на покой, ни на прощение. Только на медленное, ежедневное гниение изнутри. Он закрыл глаза, чувствуя, как внутри разрастается чёрная, холодная пустота. Ни молитвы, ни боль в мышцах, ни изнуряющий труд не могли её заполнить. Там, где когда-то жила вера, теперь зияла дыра. И с каждым часом она становилась только глубже. *** Готфрид продолжал изнурять себя работой с каким-то отчаянным остервенением. Он брался за любую работу, которую мог найти в командорстве. Помогал каменщикам укреплять стены крепости, кузнецам – чинить и готовить снаряжение. Тренировал солдат, учил солдат обращаться с мечом и топором, показывал, как биться в строю, помогая, а не мешая тем, кто сражался рядом с тобой. Утром третьего дня, сенешаль брат Амори де Ла Рош заметил, как Готфрид в одиночку перетаскивает тяжёлые брёвна на южной стене. Старик остановился, внимательно глядя на него. - Брат Готфрид, - окликнул он. - Ты уже третий день работаешь так, будто хочешь загнать себя в могилу. Хватит. Возьми корзину с травами и бинтами и отнеси в главный госпиталь. А потом пройдись. Подыши воздухом. Нам не нужны воины, которые рухнут от изнеможения ещё до следующей битвы. Готфрид выпрямился, тяжело дыша. - Я в порядке, брат сенешаль. Работа помогает мне держать голову ясной. Позвольте остаться. Сенешаль покачал головой. - Именно это меня и беспокоит. Ты наказываешь себя. Я вижу. Отнеси припасы в госпиталь. Это приказ. И не вздумай возвращаться сразу. Готфрид стиснул зубы, но спорить не стал. Молча взял тяжёлую корзину и направился через город. Путь через Акру дался ему тяжело. Город жил своей жизнью, несмотря ни на что. На узких улочках бегали полуголые дети, громко смеясь и размахивая деревянными мечами. Женщины развешивали бельё, торговцы кричали о свежей рыбе и лепёшках. Кто-то торговался, кто-то просто сидел на пороге и щурился на солнце. Жизнь продолжалась - шумная, упрямая, обыденная. Готфрид шёл, низко опустив голову, и чувствовал, как внутри него что-то болезненно сжимается. Может, в этом и состоит вся шутка? Может, мои мучения - это та цена, которую нужно заплатить, чтобы эти дети могли бегать по улицам, а женщины развешивать бельё? Ты ведь тоже когда-то принял страдания ради людей... Готфрид горько усмехнулся про себя. Только я не спасаю. Я - гниль, которую приходится терпеть. Кровавый оброк. Мерзость, которую мир вынужден нести на своих плечах, чтобы остальные могли жить дальше. Эта мысль жгла особенно едко. Он горько усмехнулся про себя. Ты дал мне силу, когда я просил. А я превратил её в проклятие. Какой же я после этого рыцарь? Какой слуга Божий? *** Когда он наконец вошёл в главный госпиталь, тяжёлый воздух, пропитанный запахом крови, гноя, пота и ладана, обволок его с головой. Стоны раненых, хрипы умирающих, приглушённые молитвы. Он поставил корзину возле стола с лекарствами. Один из лекарей, пожилой госпитальер с седой бородой, заметил его и кивнул. - Сибилла! - громко позвал он. - Подойди, дитя. Тамплиер принёс свежие травы и бинты. Забери, пожалуйста. Неподалёку от Готфрида, стоя на коленях возле раненого, одна из мирянок ответила, не оборачиваясь: - Одну минуту, сир. Только закончу с перевязкой этого бедняги... он всё ещё кровит. Готфрид замер. Этот тихий, усталый голос ударил его сильнее, чем любой удар в бою. Девушка закончила перевязку, вытерла руки об фартук и медленно поднялась. Когда она обернулась, их взгляды встретились. Готфрида пронзило так, будто его поразило громом. Перед ним стояла она. Та самая девушка с пляжа. Живая. Она была очень бледной, почти прозрачной, словно вся кровь, которую он выпил у неё той ночью, до сих пор не восстановилась. Под большими карими глазами залегли глубокие, тёмные тени, придававшие её лицу измождённый, болезненный вид. Губы были бескровными, а кожа имела лёгкий восковой оттенок. На тонкой шее белела аккуратная, но всё ещё заметная повязка. Несколько прядей выбились и прилипли к влажному от жары и тяжелой работы лбу. И при всём этом она оставалась почти ангельски красивой. В её чертах была та тихая, хрупкая нежность, которая трогает сильнее любой яркой красоты. Даже ослабленная, даже измученная, она излучала какую-то светлую, почти неземную мягкость. Готфрид стоял неподвижно, не в силах отвести от неё глаз. В груди разливался тяжёлый, холодный ком. Она... жива. Сибилла подошла ближе, слегка поклонившись, и взяла корзину с припасами. Её движения были осторожными, будто каждое из них требовало усилий. - Благодарю вас, милостивый сир, - произнесла она тихо и искренне. - Эти травы очень пригодятся. Многие сейчас страдают от лихорадки. Готфрид едва смог выдавить сквозь сжатое горло: - Да хранит тебя Господь... Сибилла ответила слабой, но тёплой улыбкой и отошла. Готфрид не стал ждать. Он резко развернулся и почти выбежал из госпиталя. На улице он отошёл в сторону и прислонился спиной к тёплой каменной стене. Руки дрожали. Дыхание было прерывистым. Облегчение обрушилось на него тяжёлой, горячей волной. Он думал, что убил её. Думал, что на его руках уже есть невинная кровь. А она жива. Дышит. Улыбается. На короткий миг в груди вспыхнула опасная, почти пугающая надежда.  Может, я ещё не окончательное чудовище? Может, если я смог остановиться тогда, то во мне ещё осталось хоть что-то человеческое? Но за этой надеждой сразу пришла тяжёлая, удушающая волна вины.  Я стоял над ней на коленях и пил, пока она угасала. Я не смог остановиться сразу. А теперь она жива... и это делает всё только страшнее. Потому что теперь я знаю - я могу сорваться в любой момент. ​    ​ ​ ​