Часть 1

Шелк кафтана цеплялся за высохшие стебли герани в мраморных вазонах террасы. Хюррем не смотрела вниз, на Босфор, который сегодня отливал тяжелым, оловянным блеском. Она смотрела на свои пальцы. На подушечке большого пальца всё еще горело едва заметное серое пятно — след от перетертого в пыль корня веха. На рынке в еврейском квартале старик-аптекарь божился, что три капли этого отвара заставят сердце взрослого мужчины остановиться до того, как он успеет допить кубок. Без пены у рта. Без криков. Просто усталость, внезапная, как подкошенный шаг лошади. Ей нужно было избавиться от него до того, как Сулейман вернется из Эдирне. Паша стал слишком зорким. Его шпионы караулили её служанок у дверей хаммама, его люди проверяли каждую повозку со сладостями, въезжающую в Топкапы. Шепот Ибрагима в ухо султана становился все громче, и Хюррем кожей чувствовала, как вокруг её шеи затягивается невидимая шелковая нить. Либо он, либо она. Третьего дворец не прощал. Она поправила тяжелое покрывало из парчи, скрывая дрожь в плечах, и кивнула Сюмбюлю, ожидавшему у арки. — Он у себя? — В кабинете, госпожа, — евнух опустил глаза, и в его голосе Хюррем услышала то, что ненавидела больше всего — липкий, пробирающий до костей страх. — Принимает отчеты из казны. Мустафа-ага сказал, паша злится. — Злость делает мужчин неосторожными, — тихо произнесла она, проходя мимо него. Запах чернил, дорогого табака и сандала всегда выдавал присутствие Ибрагима еще до того, как открывались тяжелые дубовые двери. Кабинет Великого визиря казался склепом, заваленным картами, свитками и европейскими книгами, которые он так любил выставлять напоказ, словно напоминая всем вокруг: «Я не такой, как вы. Я знаю язык ваших врагов». Ибрагим не поднял головы, когда она вошла. Перо в его руке скрипело по плотной бумаге с мерзкой, методичной точностью. — Я не вызывал тебя, Хюррем, — произнес он, даже не глядя на её подол. Его голос был сухим, как песок Парги. — И у меня нет времени слушать жалобы на Махидевран или новые покои для твоих слуг. — А я пришла не жаловаться, паша, — Хюррем прошла вглубь комнаты, намеренно стуча каблуками по непокрытому мрамору пола. — Повелитель прислал гонца. Через два дня он будет в столице. Я подумала... нам стоит закончить наши споры до его приезда. Сулейман не должен видеть, что его правая рука и его сердце пытаются перегрызть друг другу глотки. Ибрагим наконец отложил перо. Его темные, глубоко посаженные глаза скользнули по её лицу, задерживаясь на губах, на линии шеи, словно он оценивал товар на невольничьем рынке. Этот взгляд всегда вызывал у нее тошноту. В нем не было мужского желания — только холодный расчет мясника. — Перемирие? — Ибрагим усмехнулся, откидываясь на спинку кресла. — От тебя? Ты, кажется, забываешь, с кем говоришь, Александра. Ты можешь обмануть султана своими слезами и песнями, но я помню, из какой грязи тебя привезли. Ты пахнешь степью и дешевым мылом, сколько бы розовой воды ты на себя ни вылила. Хюррем сжала кулаки под полами кафтана так, что ногти вонзились в ладони. «Терпи. Еще несколько минут». — Родина у нас одна, Ибрагим, — мягко, почти ласково ответила она, подходя к низкому столику, где стоял серебряный кувшин. — Мы оба рабы, которые взяли то, что принадлежит слабым. Давай выпьем за то, чтобы повелитель застал нас в согласии. В Эдирне делают прекрасное вино. Говорят, его доставили в твой дворец сегодня утром. Она взяла кубок — тяжелый, украшенный крупной бирюзой — и налила темную, почти черную жидкость. Её пальцы не дрогнули, когда она опускала край широкого рукава над серебром. Маленький флакон, спрятанный в складках ткани, опустел без звука. Она повернулась и протянула кубок ему. Ибрагим смотрел на её руку. Долго. Секунды растягивались, превращаясь в густую, удушливую тишину. В углу кабинета шумно догорала масляная лампа, и этот треск казался Хюррем грохотом пушек. — За согласие, — повторила она, приподнимая бровь. Ибрагим медленно поднялся. Он был выше, и его тень полностью накрыла её, лишая дневного света из окна. Он взял кубок. Его пальцы, сухие и жесткие, намеренно мазнули по её коже. — Красивое вино, — сказал он, поднося серебро к лицу. Он не пил. Он просто вдыхал аромат. — Густое. Но почему-то отдает сухой травой. Скажи мне, Хюррем, неужели в Эдирне виноградники удобряют вехом? Или это особый рецепт из Рогатина? Сердце Хюррем пропустило удар. Воздух в комнате вдруг стал горячим, как в печи. Она попыталась сделать шаг назад, но Ибрагим перехватил её запястье. Хватка была такой сильной, что кости хрустнули. — Ты думала, я круглый дурак? — его голос упал до зловещего шепота. В глазах не было ярости, там было торжество. Жестокое, сытое торжество хищника, который поймал добычу на её же наживке. — Твой Сюмбюль продаст тебя за пригоршню акче, Хюррем. Старик в еврейском квартале уже дает показания страже. Ты пришла убить Великого визиря. Знаешь, что за это делают? Тебя зашьют в кожаный мешок и сбросят в Босфор еще до захода солнца. И Сулейман сам подпишет приказ, когда увидит этот кубок. — Пусти, — прохрипела она, пытаясь вырвать руку, но он лишь сильнее вжал её в край стола. Книги и бумаги с шорохом полетели на пол. — Пусти меня, грек! Сулейман сотрет тебя в порошок, если со мной что-то случится! — Не сотрет, — Ибрагим приблизил свое лицо к её лицу так близко, что она почувствовала запах его кожи. — Он погорюет. Месяц, может, два. А потом я привезу ему еще десяток таких, как ты. Только покорных. Он приподнял кубок, и Хюррем зажмурилась, ожидая, что он силой зальет яд ей в горло. Она приготовилась бороться, кусаться, царапать его лицо — умереть, но не дать ему победить так легко. Но Ибрагим сделал то, чего она ожидать не могла. Он поднес кубок к своим губам и сделал большой, жадный глоток. Не глотая, он удерживал жидкость во рту. Прежде чем она успела сообразить, что происходит, его свободная рука намертво обхватила её за затылок, пальцы запутались в рыжих волосах, дергая назад, заставляя открыть рот. Его губы накрыли её губы — жестко, сдирая кожу, ломая любое сопротивление. Это не был поцелуй. Это было насилие, смешанное с металлом и сладостью. Хюррем замычала, пытаясь оттолкнуть его, но он навалился всем телом, вжимая её в стол, и насильно, толчком, влил темную жидкость ей в горло. Она захлебнулась, сглотнула, чувствуя, как капли стекают по подбородку, пачкая воротник платья. Ибрагим отстранился, тяжело дыша. Его губы были мокрыми от вина. Он швырнул кубок на пол, и тот с глухим звоном покатился по мрамору. Хюррем упала на колени, кашляя и хватаясь за шею. Слезы брызнули из глаз. Внутри всё замерло в ожидании первой, смертельной судороги. Колени ослабли, в глазах потемнело. «Вот и всё», — подумала она, вспоминая лица детей. — «Я проиграла». — Ну же, — Ибрагим стоял над ней, застегивая кафтан, который распахнулся во время борьбы. На его лице играла жуткая, довольная улыбка. — Умирай, Хюррем. Чего же ты ждешь? Прошло десять секунд. Двадцать. Минута. Боль в желудке не приходила. Вместо холодного онемения, которое обещал аптекарь, Хюррем вдруг почувствовала, как по ногам, снизу вверх, поднимается странная, густая волна тепла. Дыхание, только что спертое кашлем, стало частым и тяжелым. Сердце застучало не с перебоями, а ровно и мощно, гоня по венам жидкий огонь. Она подняла на него глаза, полные недоумения и дикого, первобытного страха. — Это... это не... — Не вех, — закончил за нее Ибрагим. Он опустился на одно колено перед ней, беря её за подбородок и заставляя смотреть на себя. Его пальцы теперь двигались медленнее, почти лениво. — Твой аптекарь продал тебе то, что франки называют «шпанской мушкой». Настойка на травах и насекомых, Хюррем. Она не убивает тело. Она убивает разум. Хюррем попыталась оттолкнуть его руку, но её собственные пальцы казались чужими, ватными. Жар внизу живота разгорался с каждым его вдохом. Кожа под тяжелым шелком платья стала невыносимо чувствительной; каждое прикосновение ткани к груди отзывалось острой, почти болезненной вспышкой. — Ты... ты знал, — прошептала она. Голос сорвался на сип. — Я сам заплатил ему, чтобы он отдал твоему слуге именно этот флакон, — Ибрагим наклонился ниже, его дыхание опалило её ухо. — Ты хотела сыграть со мной в смерть, рыжая бестия? Давай сыграем. Но правила здесь устанавливаю я. Его рука скользнула ниже, по её шее, задерживаясь на бьющейся жилке, а затем бесцеремонно рванула ворот платья, с треском отрывая мелкие жемчужные пуговицы. Хюррем застонала — не от боли, а от жуткого, предательского удовольствия, которое вопреки её воле затопило все мысли. Ткань рвалась со звуком, похожим на сухой выстрел. Жемчуг покатился по мрамору, стуча о ножки стола, но этот мелкий, суетливый шум утонул в тяжелом, рваном дыхании Хюррем. Жар внутри нее больше не был волной — он превратился в плотный, гудящий поток, который выжигал остатки рассудка. Гордость, страх за детей, образ Сулеймана — всё это плавилось, как воск под факелом. Осталось только тело: обнаженное, пульсирующее и отчаянно требующее чужого веса. Ибрагим не торопился. Он изучал ее падение с холодным, почти научным интересом, хотя его собственные зрачки расширились так, что почти затопили карие радужки. Он запустил ладонь под надорванный шелк, сминая пальцами нежную кожу над ключицей, и Хюррем против воли выгнулась навстречу его руке. Ее пальцы, еще минуту назад искавшие его горло, чтобы задушить, теперь слепо и жадно впились в жесткое сукно его визирьского кафтана. — Посмотри на себя, — его голос звучал низко, у самой ее щеки. В нем не было нежности, только циничное, сытое торжество. — Султанша. Мать наследников. Великая Хюррем. Лежишь на полу моего кабинета и дрожишь от одного прикосновения греческого раба. Что бы сказал повелитель, если бы вошел сейчас? — Замолчи... — прохрипела она, пытаясь укусить его за плечо, но зубы лишь скользнули по плотной ткани. — Замолчи, Тео... Имя, которое она выдохнула, заставило Ибрагима на секунду замереть. Старое, заброшенное имя из его прошлой жизни, из Парги, где море пахло солью, а не кровью и чернилами. На мгновение его лицо исказилось яростью, и эта ярость вылилась в жесткое, грубое движение. Он резко перевернул ее на живот, вжимая лицом в разбросанные по полу бумаги со счетами и отчетами янычар. — Ты не имеешь права звать меня так, — прошипел он, наваливаясь сзади. Его колено бесцеремонно раздвинуло ее ноги, путаясь в тяжелых юбках. Хюррем уткнулась лбом в шершавый лист с каллиграфической вязью. Настойка франков действовала безжалостно: холодный мрамор пола под коленями казался раскаленным железом, а ладони Ибрагима, которыми он грубо потянул вверх подол ее платья, обжигали через тонкую нижнюю рубаху. Ей хотелось кричать от унижения, но из горла вылетал лишь прерывистый, хриплый стон. Она ненавидела его. Каждой клеткой своего существа ненавидела этого человека, который стоял между ней и солнцем. Но ее тело больше не принадлежало ей — оно подчинялось яду и животному голоду, который этот яд пробудил. Ибрагим рванул завязки ее нижних шелковых шаровар. Шнурок больно врезался в кожу, оставляя багровый след, но боль тут же растворилась в новой вспышке желания. Когда его обнаженные пальцы коснулись влажной, горячей плоти между ее бедер, Хюррем вскрикнула, закинув голову назад. Она попыталась податься назад, ища его близости, но он намеренно отстранился, заставляя ее замереть в томительном, невыносимом ожидании. — Проси, — приказал он, удерживая ее за бедра так сильно, что на коже наверняка останутся синяки в форме его пальцев. — Проси меня, Александра. Скажи, чего ты хочешь от этого раба. — Ибрагим... пожалуйста... — ее голос сорвался на шепот. Это было окончательное поражение. Она сдала ему всё: свою гордость, свое имя, свою неприкосновенность. Он не стал больше ждать. Ибрагим вошел в нее одним резким, глубоким толчком, заставив ее задохнуться и впиться ногтями в край персидского ковра. Внутри нее словно разорвался снаряд. Это было слишком глубоко, слишком жестко, без какой-либо подготовки, но охваченное афродизиаком тело приняло его, как иссохшая земля принимает ливень. Кабинет Великого визиря заполнился звуками, которые никогда не должны были звучать в этих стенах. Стук тяжелого дубового стола о мраморные плиты, шорох рвущейся бумаги, глухие удары тел и прерывистое, удушливое дыхание двоих, кто всю жизнь играл в богов, а сейчас опустился на самый край человеческого безумия. Ибрагим двигался в ней ритмично и безжалостно, словно вел свой последний, самый важный бой. Его перстни царапали ее бедра, его тяжелый кафтан давил ей на спину, лишая возможности дышать, но Хюррем только сильнее прижималась к нему, ловя каждый толчок. Это была анатомия чистой, дикой ненависти, которая каким-то чудовищным образом превратилась в сильнейшую страсть. В каждом его движении она чувствовала его желание сломать ее, уничтожить как женщину и как соперника, а он чувствовал под собой ее отчаянную, ядовитую силу, которая манила его сильнее, чем вся власть в империи. Они были похожи. Два чужака со славянскими и греческими корнями, пережеванные и выплюнутые османской машиной, они поднялись на самый верх ценой сожженных душ. И сейчас, в этой темной, порочной близости, они наконец-то сбросили маски султанши и паши. На полу лежали двое обозленных, изголодавшихся рабов, которые брали друг друга с яростью обреченных. Жар внутри Хюррем сжимался в тугой, звенящий узел. Дыхание стало совсем частым, перед глазами поплыли красные и золотые пятна. Она чувствовала, как Ибрагим над ней тоже теряет свой хваленый контроль. Его движения стали быстрыми, рваными, он тяжело хрипел ей в плечо, кусая нежную кожу до крови, оставляя свои метки — клеймо, которое она не сможет показать никому, даже лекаркам. — Ты... моя... — прорычал он, и в этом крике было столько же боли, сколько и триумфа. Он понимал, что этот грех погубит его, если Сулейман узнает, но остановиться уже не мог. Финальная волна накрыла их одновременно. Хюррем вскрикнула, утыкаясь лицом в порванные свитки, когда судорога наслаждения буквально вывернула ее наизнанку. Ибрагим толкнулся в нее последний раз, изливаясь глубоко внутрь, и тяжело упал сверху, придавливая ее своим телом к полу. Минуты текли в полной тишине, нарушаемой только стуком двух сердец. Постепенно туман в голове Хюррем начал рассеиваться. Франкский яд отпускал ее, оставляя после себя жуткую, звенящую пустоту и липкий пот на коже. Вместе с ядом возвращался разум — холодный, расчетливый и смертельно испуганный. Она лежала под ним, глядя на перевернутый чернильный прибор. Черная лужица медленно подбиралась к золоченому краю ковра. Точно так же их общий грех сейчас затапливал ее жизнь. Ибрагим медленно поднялся. На его лице больше не было той сытой улыбки хищника. Напротив, он выглядел уставшим и каким-то опустошенным. Он привел в порядок свою одежду с той же методичностью, с какой обычно подписывал смертные приговоры. На Хюррем он не смотрел. — Вставай, — сухо бросил он, отходя к окну и поворачиваясь к ней спиной. — Приведи себя в порядок. Через час евнухи начнут обход гарема. Если тебя увидят в таком виде, нам обоим не сносить головы. Хюррем медленно, преодолевая дрожь в коленях, поднялась с пола. Ее платье было разорвано на груди, подол испачкан чернилами и вином, а между ног жгло от его грубости. Она собирала пальцами остатки своего величия, затягивая порванный шелк и пытаясь убрать растрепанные рыжие волосы под остатки вуали. Она подошла к дверям, но у самого порога остановилась. Внутри нее снова закипала та самая ярость, которая вела ее с первого дня в Топкапы. Она не сломалась. Ибрагим думал, что подчинил ее, но он лишь дал ей новое оружие. — Ты совершил ошибку, паша, — тихо, но отчетливо произнесла она. Ее голос больше не дрожал. — Тебе следовало убить меня. Настоящим вехом. Потому что теперь... теперь я знаю твой вкус. И я знаю, что ты слаб передо мной. Ибрагим у окна не пошевелился, но его плечи заметно напряглись. — Иди, Хюррем, — тихо ответил он, смотря на темнеющий Босфор. — Наша игра только началась. Она толкнула тяжелую дверь и выскользнула в полумрак коридора, унося на своих губах горький, несмываемый привкус цикуты и его поцелуев. Коридор Топкапы встретил её мертвенной, душной тишиной. Факелы на стенах коптили, бросая длинные, уродливые тени на изразцы. Хюррем шла быстро, почти бежала, прижимая к груди края разорванного кафтана. Каждый шаг отзывался тупой болью внизу живота, а между бедер липла сырость — осязаемое, неопровержимое доказательство её падения. Она едва замечала, как мимо нее, подобно беззвучным призракам, проплывали наложницы и евнухи. Никто не смел поднять глаз на фаворитку султана, но Хюррем казалось, что каждый из них видит сквозь шелк её платья следы чужих пальцев. На её шее горел укус. Ибрагим оставил его намеренно, глубоко, до крови, словно клеймил породистую кобылу. В покоях её ждал Сюмбюль. При виде госпожи евнух так и застыл с серебряным кувшином в руках. Его лицо за секунду стало бледнее холста. — Госпожа... О Аллах, Всемилостивый... Что с вами? Паша... неужели он поднял на вас руку? — Закрой рот, Сюмбюль, — выдохнула Хюррем, проходя к кровати и бессильно опускаясь на шелковые подушки. Силы оставили её разом, как только за ней захлопнулась тяжелая дверь. — Закрой рот и запри двери. Чтобы ни одна душа... ты слышишь меня? Ни одна живая душа не зашла сюда до утра. — Но лекарки... нужно привезти мазь... — Никаких лекарок! — Хюррем резко повернулась к нему, и в её глазах вспыхнул такой дикий, первобытный блеск, что Сюмбюль невольно отшатнулся. — Если кто-то узнает, если хоть один слух выползет за пределы этой комнаты — я лично прослежу, чтобы тебя зашили в мешок вместо меня. Ты понял меня? — Понял, госпожа, понял... — евнух затрясся, пятясь к дверям и задвигая тяжелый засов. Хюррем осталась одна. Она медленно поднялась, подошла к большому зеркалу в золоченой раме и одним рывком сбросила с себя испорченную одежду. Кафтан, парча, нижняя рубаха — всё полетело на пол бесформенной кучей. Она осталась полностью обнаженной перед своим отражением. На белой, нежной коже бедер уже проступали синеватые пятна от его перстней. Грудь была расцарапана, а губы распухли и горели так, словно она действительно выпила чистый яд. Франкская настойка почти полностью испарилась из крови, оставив после себя жуткую, звенящую пустоту и глухую, ноющую ярость. Она провела пальцами по укусу на шее. Боль отрезвляла. — Ты проиграла эту битву, Александра, — прошептала она своему отражению, и её губы искривились в горькой усмешке. — Но не войну. Она шагнула в приготовленную слугами медную лохань с горячей водой. Вода обжгла кожу, заставив её зашипеть сквозь зубы. Хюррем взяла жесткую мочалку и принялась с остервенением тереть свое тело. Она терла до тех пор, пока кожа не стала пунцовой, почти кровоточащей. Ей хотелось смыть с себя всё: запах его сандала, вкус его губ, липкое тепло, которое он оставил внутри нее. Но сколько бы она ни терла, перед глазами стояло его лицо — темные, торжествующие глаза Ибрагима, который смотрел на нее сверху вниз, пока она задыхалась от оргазма на его бумагах. Она ненавидела его так сильно, что эта ненависть казалась почти физическим весом в груди. Но самым страшным было другое: её тело, её предательское, изголодавшееся тело всё еще помнило силу его рук. И этот подсознательный трепет пугал её сильнее, чем возможный гнев Сулеймана. В то же самое время во дворце на Ипподроме Ибрагим Паша сидел в своем кресле, не зажигая свечей. Темнота постепенно затапливала кабинет, крала очертания предметов, но он продолжал неподвижно смотреть в окно. На его рабочем столе царил хаос. Порванные свитки, разбросанные книги, перевернутая чернильница — всё это напоминало о буре, которая пронеслась здесь час назад. На полу, прямо у ножки стола, тускло поблескивал серебряный кувшин. Ибрагим поднес руку к лицу и вдохнул. На его пальцах всё еще оставался едва уловимый запах Хюррем — дикий аромат роз, пота и того самого франкского зелья. — Сумасшедшая... — тихо произнес он в пустоту комнаты. Его сердце до сих пор билось неровно. Он, Великий визирь Османской империи, человек, державший в страхе половину Европы, только что совершил государственную измену. Одно слово Хюррем — и его голова полетит с плеч на площади Султанахмет. Сулейман не простит этого. Сулейман мог простить ему амбиции, мог простить золото, мог простить даже гордыню, но не её. Она была единственной слабостью султана, его личной святыней. Ибрагим должен был казнить её. Должен был вызвать стражу, предъявить кубок с ядом и навсегда избавить империю от этой славянской ведьмы. Это был бы идеальный, чистый шах и мат. Но вместо этого он взял её. Грубо, яростно, наплевав на все законы земли и неба. Он закрыл глаза, и в памяти снова всплыл её стон — прерывистый, хриплый, когда он входил в нее. Она боролась до последнего, кусалась, как раненый зверь, но её глаза... в её глазах в момент финала было то, чего он никогда не видел у Хатидже. Там была та же бездна, что и в его собственной душе. Бездна людей, которые продали всё ради капли власти. Они осквернили друг друга. Они связали себя невидимой, кровавой цепью, и теперь каждый шаг одного из них неизбежно тянул за собой другого. Ибрагим поднялся, подошел к столу и начал медленно собирать разбросанные бумаги. Его пальцы коснулись листа, испачканного каплями вина и... кровью. Он аккуратно сложил этот лист, спрятал его в потайной ящик стола и запер на ключ. — Ты думаешь, что это оружие, Хюррем, — тихо сказал он, поворачивая ключ в замке. — Но это петля. И мы оба уже затянули её на своих шеях. Через два дня над Стамбулом поднялось тяжелое, душное солнце. Барабаны янычар возвестили о возвращении султана. Весь двор выстроился в главном дворе Топкапы. Шелковые кафтаны, золотые вышивки, драгоценные чалмы — величие Османов ослепляло. Валиде-султан стояла впереди всех, строгая и величественная, рядом с ней — померкшая Махидевран с маленьким Мустафой. Хюррем стояла чуть позади, как и полагалось фаворитке. На ней было закрытое платье из тяжелой зеленой парчи с высоким воротом-стойкой. Плотная ткань полностью скрывала шею, до самого подбородка. Её лицо было бледным, но идеально спокойным, глаза — полуприкрыты, словно она погружена в молитву. Ни один мускул не дрогнул на её лице, когда к воротам подъехал вороной конь повелителя. Сулейман спешился. Его тяжелый, уверенный шаг заставил всех склонить головы. Он подошел к матери, поцеловал её руку, обменялся парой слов с Махидевран, но его взгляд уже искал... её. Его Роксолану. Его улыбку. Когда их глаза встретились, Сулейман тепло улыбнулся. Хюррем склонилась в глубоком, покорном поклоне, прижимая руки к груди. В этот момент она была само воплощение невинности и преданности. — Повелитель, — раздался сбоку глубокий, уверенный голос. Ибрагим Паша сделал шаг вперед, опускаясь на одно колено и целуя полу султанского кафтана. Он выглядел безупречно. Идеально уложенная чалма, белоснежный воротник, спокойный, преданный взгляд лучшего друга и верного слуги. — Ибрагим, мой брат, — Сулейман поднял его за плечи, искренне улыбаясь. — Рад видеть тебя в добром здравии. Как столица? Все ли было спокойно в мое отсутствие? Ибрагим на секунду перевел взгляд. Его глаза скользнули по зеленой парче платья Хюррем, задержались на её плотно закрытом вороте, а затем вернулись к султану. На его губах появилась едва заметная, тонкая усмешка. — Все было на удивление спокойно, повелитель, — ответил Великий визирь, и его голос прозвучал ровно, без единой заминки. — Мы с Хюррем-султан сделали всё, чтобы в ваше отсутствие порядок во дворце не был нарушен. Мы... пришли к полному согласию. Хюррем под вуалью сжала зубы так, что послышался хруст. Она подняла глаза и встретилась со взглядом Ибрагима. Это был короткий, длящийся всего долю секунды обмен ударами. Игра началась. И ставки в ней теперь были равны их жизням. Сулейман, уловив последние слова визиря, удовлетворенно рассмеялся. Его тяжелая ладонь опустилась на плечо Ибрагима, дружески сжав плотную ткань парадного кафтана. — Вот и прекрасно. Твое умение находить общий язык с теми, кто мне дорог, всегда радовало мое сердце, Паша, — султан повернулся к Хюррем, простирая к ней руку. — Подойди, моя роза. Хюррем сделала три размеренных, плавных шага вперед. Каждое движение давалось ей с трудом — шелк нижних рубашек, теревшийся о растертую до крови кожу бедер, причинял почти осязаемую боль, но лицо её оставалось безупречной маской покорности. Она вложила свои тонкие, холодные пальцы в горячую ладонь Сулеймана и склонила голову, коснувшись губами его перстня. — Мой повелитель, — пропела она, и её голос, обычно звонкий, сейчас прозвучал чуть тише, с легкой, интригующей хрипотцой — прямым следствием того, как сильно она кричала в подушку своей постели прошлым вечером, пытаясь заглушить подступающие рыдания. — Дни без вас были темнее самой глубокой ночи. Моё сердце едва не остановилось от тоски. — Теперь я здесь, Хюррем, — Сулейман заглянул в её изумрудные глаза, не замечая, как в глубине этих глаз, словно на дне колодца, плещется ядовитая, смертоносная ярость. Он мягко коснулся пальцами её подбородка, приподнимая лицо, и его взгляд на мгновение задержался на высоком воротнике-стойке её платья. — Ты выбрала тяжелый наряд для такого жаркого дня, моя любовь. В нескольких шагах от них Ибрагим едва заметно затаил дыхание. Его рука, покоившаяся на эфесе золоченой сабли, слегка сжалась. Он помнил, *что именно* скрывает этот плотный зеленый шелк. Помнил багровый, наливающийся синевой след от своих зубов у самой её ключицы. Хюррем даже не моргнула. Она лишь сладко, чуть печально улыбнулась султану, не сводя с него глаз. — Я немного простудилась на ветру террасы, пока ждала вашего возвращения, повелитель. Ибрагим-паша так усердно занимался государственными делами, что мне приходилось подолгу гулять в одиночестве, моля Аллаха о вашем скорейшем приезде. — Паша слишком строг к себе, — Сулейман обернулся к другу, в чьих глазах на секунду промелькнула холодная искра. — Вечером жду вас обоих на ужин в моих покоях. Мы отпразднуем мое возвращение. Ибрагим, подготовь отчеты к полудню. Хюррем, жди меня. Султан двинулся дальше, ведя за собой свиту. Валиде-султан прошла мимо Хюррем, смерив её ледяным, подозрительным взглядом — материнское сердце старой женщины всегда чуяло, когда в стенах Топкапы пахло бедой, но сейчас у нее не было зацепок. Махидевран лишь презрительно фыркнула, уводя Мустафу. Когда двор опустел, Хюррем и Ибрагим на мгновение остались на площади вдвоем, окруженные лишь безмолвными стражниками у ворот. Ибрагим сделал шаг к ней, останавливаясь на безопасном расстоянии, но достаточно близко, чтобы она могла уловить его голос, едва различимый в шелесте листвы дворцового сада. — Прекрасная игра, госпожа, — тихо произнес он, глядя прямо перед собой, словно разглядывал узоры на стене. — Вы держитесь на удивление стойко для женщины, чья гордость вчера была растоптана на моем полу. Хюррем не повернула к нему головы. Её профиль казался высеченным из белого мрамора. — Мою гордость нельзя растоптать, Паша. Её можно только разозлить. Вчера ты взял то, что тебе не принадлежит, воспользовавшись подлым обманом. Ты думаешь, что победил? Ты просто стал соучастником греха, за который в этом дворце полагается только одно — смерть. — Если я пойду на плаху, Хюррем, ты пойдешь в Босфор в соседнем мешке, — Ибрагим усмехнулся, и в его голосе прорезались те самые жесткие, хозяйские нотки, от которых у нее вчера подгибались колени. — Мы повязаны одной веревкой. И пока эта веревка держит нас обоих, тебе придется улыбаться мне на глазах у султана. До вечера... султанша. Он резко развернулся, и полы его тяжелого кафтана взметнулись, обдав её знакомым запахом сандала и дорогого табака. Хюррем осталась стоять на солнцепеке, чувствуя, как к горлу подступает тошнота, а внизу живота, вопреки здравому смыслу, снова начинает разгораться тот самый постыдный, мучительный жар. Вечерние покои султана тонули в мягком полумраке. На низких столиках горели десятки свечей из чистого воска, наполняя воздух ароматом меда. Стол ломился от яств: запеченные перепела с гранатовым соком, неглубокие чаши с пловом, сладости из розовой воды и тяжелые кувшины с шербетом. Для Ибрагима по личному распоряжению Сулеймана было выставлено фряжское вино — султан любил баловать своего фаворита, закрывая глаза на его маленькие религиозные отступления. Сулейман сидел во главе стола на расшитых золотом подушках, выглядя расслабленным и довольным. По правую руку от него восседала Хюррем, сменившая зеленое платье на полупрозрачный наряд из нежно-розового шелка, поверх которого был надет парчовый жилет, снова целомудренно закрывающий шею. По левую руку расположился Ибрагим. Атмосфера казалась идеальной, семейной, если бы не невидимый топор, зависший в воздухе между тремя людьми. — Ну же, Ибрагим, расскажи, как продвигаются переговоры с венецианскими послами? — Сулейман протянул руку, и Хюррем тут же вложила в неё очищенную дольку инжира. — Послы хитры, повелитель, — Ибрагим поднял свой кубок с вином, глядя на Хюррем сквозь прозрачное стекло. — Они пытаются выторговать пошлины, предлагают золото и... редкие товары. Франкские настойки, шелка, диковинки. Они думают, что османов можно купить земными наслаждениями. Хюррем, собиравшаяся подать султану кубок с шербетом, на секунду замерла. Её пальцы дрогнули, и капля сладкой жидкости упала на скатерть, мгновенно впитываясь в белую ткань. — Земные наслаждения часто оказываются ловушкой, Паша, — подала она голос, натянуто улыбаясь. — За красивой оберткой франков часто скрывается гниль. Не так ли? Повелитель, не позволяйте Ибрагиму-паше слишком увлекаться их дарами. Они могут быть ядовиты. Сулейман добродушно рассмеялся, переводя взгляд с Хюррем на визиря. — Моя Хюррем права, Ибрагим. Будь осторожен. Венецианцы коварны. — Я знаю цену их дарам, повелитель, — Ибрагим сделал глубокий глоток вина, не сводя тяжелого, горящего взгляда с Хюррем. Под столом, скрытый тяжелыми складками скатерти, его сапог намеренно, будто случайно, коснулся носка её туфли. Хюррем резко отдернула ногу, её щеки вспыхнули румянцем, который Сулейман принял за проявление любовной истомы. — Тебе нездоровится, Хюррем? — султан обеспокоенно повернулся к ней, накрывая её ладонь своей. — Ты покраснела. — Всё в порядке, мой султан... здесь просто... слишком душно, — она перевела дыхание, чувствуя, как сердце колотится в груди, словно пойманная птица. Наглец. Безумец. Он делал это прямо здесь, под носом у правителя мира, играя со смертью так, словно это была обычная партия в шахматы. — Ибрагим, — Сулейман поднялся, прерывая ужин. — Нам нужно обсудить тайное письмо от хана Крымского. Зайди в мой кабинет через час. А сейчас... оставь нас. Я хочу побыть со своей хасеки. Ибрагим плавно поднялся, низко кланяясь. — Слушаю и повинуюсь, повелитель. Приятной ночи... госпожа. Когда за визирем закрылась дверь, Сулейман повернулся к Хюррем, увлекая её за собой на широкое ложе. Его руки, привычные к обожанию и власти, начали расстегивать пуговицы её жилета. — Наконец-то мы одни, — прошептал султан, целуя её в щеку. — Я так скучал по твоему запаху. Хюррем закрыла глаза, заставляя себя отвечать на его ласки. Но когда губы Сулеймана спустились к её шее, аккуратно обходя высокий воротник, внутри неё всё заледенело. Сулейман целовал её нежно, размеренно, как законный владелец своей самой дорогой драгоценности. Но её сознание, оскверненное и разорванное вчерашним днем, совершило страшное: перед глазами вспыхнуло лицо Ибрагима. Его жесткие, приказные слова, его пальцы, сдирающие с нее одежду, его дикая, первобытная ярость, которая дарила не покой, а безумие. Она обняла Сулеймана за плечи, пряча лицо в его груди, и впервые в жизни притворилась. Притворилась, что счастлива, пока внутри нее разверзался настоящий ад. Она поняла, что франкский афродизиак ушел из её тела, но оставил после себя нечто куда более опасное — ментальную заразу. Теперь, находясь в объятиях султана, она думала о его злейшем враге. И это было худшим поражением, которое Ибрагим мог ей нанести.