Глава 2

Утро во дворе Великого визиря на Ипподроме пахло остывающим воском, старой бумагой и сыростью, поднимавшейся от каменных плит нижних ярусов. Этот огромный дворец, подаренный Сулейманом в знак безграничной братской любви, всегда казался Ибрагиму неприступной цитаделью, но сегодня его стены давили на плечи свинцовым грузом. Паша сидел в глубоком кресле за массивным дубовым столом в своем домашнем кабинете. Нарукавники его кафтана были заляпаны чернилами, чалма лежала на полу у дивана, но он не замечал беспорядка. Перед ним на дорогом персидском сукне покоился тот самый лист со счетами янычарского корпуса, который Хюррем в порыве безумия испачкала каплями пролитого вина. Жидкость давно высохла, оставив на плотной бумаге грязно-бурые разводы, пугающе похожие на следы от запекшейся крови. Ибрагим медленно, методично проводил подушечкой указательного пальца по шершавому краю пятна. В его ушах всё еще стоял этот хриплый, ломающийся стон, который она издала, когда он грубо, без предупреждения вошел в нее. Страх смерти, переродившийся в животную страсть, оставил на этой бумаге невидимое клеймо. — Паша?.. — тихий, почти невесомый голос Хатидже-султан заставил его вздрогнуть. Ибрагим резко, рефлекторным движением ладони накрыл испачканный лист, переворачивая его текстом вниз, и поднял глаза. Его жена стояла в дверях — тонкая, бледная, похожая на хрупкую фарфоровую статуэтку, которую страшно задеть слишком сильным порывом ветра. На ней было платье из нежно-голубого шелка, а на груди тускло поблескивало ожерелье из каплевидного жемчуга. Христианский Бог, в которого Ибрагим когда-то верил в далекой Парге, был свидетелем: он искренне пытался любить эту женщину. Она была его билетом в высший мир, его щитом от гнева Династии, его тихой, благословенной гаванью. Но сейчас, глядя на её бледные губы и вечно печальные, покорные глаза, он чувствовал лишь глухое, раздражающее онемение. Хатидже пахла сушеной лавандой и чистой, стерильной тоской. Хюррем пахла порохом, мускусом и дикой, удушающей страстью. От одной мысли о рыжей славянке у него сводило челюсти. — Ты не спал всю ночь, Ибрагим, — Хатидже тихо подошла ближе, робко коснувшись его плеча. Ее пальцы через ткань кафтана казались холодными, как лед. — Повелитель вернулся из Эдирне, всё должно наладиться. Почему твое сердце не на месте? Ты стал совсем чужим с тех пор, как войска вошли в столицу. Ибрагим заставил себя улыбнуться — мягко, покровительственно, как улыбаются капризным детям, чьи вопросы утомляют. Он поймал её тонкую кисть и прижал к своим губам, запечатлев долгий, безупречно вежливый поцелуй. — Государственные дела, моя султанша. Венецианские послы, сбор налогов в Румелии, недовольство янычар... Повелитель доверил мне судьбу империи, я не имею права на ночной отдых, пока в казне есть бреши. Иди к детям, Хатидже. Мне нужно закончить эти бумаги до полуденного Совета. Когда за женой со шуршанием закрылась тяжелая дверь, Ибрагим сорвал с себя верхний ворот кафтана и сжал голову руками. Ему хотелось грязно выругаться на родном греческом. Он завяз. Эта рыжая бестия из Рогатина не просто подставила его под удар своим нелепым покушением — она отравила его мысли. Каждое прикосновение Хатидже теперь вызывало у него подсознательное, почти физическое отторжение. Стоило закрыть глаза, и перед ним возникала выгнутая дугой спина Хюррем, покрытая мелкой испариной, и багровые следы его собственных пальцев на её бедрах. — Ты проклята, Александра, — прошептал он в пустую комнату, с силой проворачивая ключ в потайном ящике стола, куда спрятал испачканный лист. — И меня утянешь за собой в этот ад. В Топкапы полдень дышал невыносимым, липким зноем. Хюррем сидела на груде шелковых подушек в своих покоях, отрешенно глядя, как маленький Мехмед и михримах играют на ковре с деревянными конями. Рядом на коленях суетилась Эсма-хатун, пытаясь расчесать длинные, спутанные рыжие волосы госпожи. — Ай! — Хюррем резко отдернула голову, когда костяной гребень зацепился за прядь у самого затылка. — Уйди, Эсма! Оставь меня. Все уйдите! Мехмеда и Михримах уведите в сад, немедленно. Служанки испуганно переглянулись, подхватили детей и поспешили выполнить приказ, зная, как опасен гнев хасеки. Когда тяжелые двери захлопнулись, Хюррем осталась одна. Она тяжело, со свистом выдохнула и медленно опустила воротник своей домашней шелковой рубахи. В зеркале отразился её укус на шее. Он потемнел, став фиолетово-багровым, похожим на грязное клеймо. Лекарка утром пыталась робко расспросить её о странных повреждениях на теле, но Хюррем накричала на нее, сославшись на то, что повелитель после долгой разлуки в походе бывает излишне страстен и неосторожен. Повелитель... Воспоминание о вчерашней ночи с Сулейманом вызвало у нее волну острой, удушливой тошноты. Султан любил её. Он шептал ей стихи своего авторства, называл своей Мухибби, своей весной и смыслом жизни. Но её тело... её проклятое, предавшее её тело вчера оставалось холодным и неподвижным, как мрамор на кладбище. Она послушно отвечала на поцелуи, выгибалась, изображала привычную истому, но внутри нее звенела ледяная пустота. Настойка Ибрагима — или его ладони? — сломала какой-то важный внутренний замок. Ей до боли, до кровавых слез на глазах не хватало той грубой, животной ярости, с которой грек вжимал её в свой рабочий стол, заставляя умолять о пощаде. — Ненавижу... — Хюррем с силой вонзила ногти в шелковую подушку, так что тонкая ткань с треском разошлась, выпуская наружу гусиный пух. — Ненавижу тебя, Ибрагим. Чтобы ты сдох. Чтобы твои кости сгнили в Босфоре. В дверь тихо, трижды постучали. В щель просунулась испуганная, потная физиономия Сюмбюля-аги. — Госпожа... тут это... Валиде-султан вызывает вас в свои покои. И... — евнух воровски оглянулся назад и понизил голос до едва различимого шепота, — Паша тоже там. Великий визирь прибыл с утренним докладом к Хафсе-султан. Хюррем замерла. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный ком, но уже через секунду она взяла себя в руки. Лицо разгладилось, превращаясь в безупречную маску холодного высокомерия. — Подай мое лучшее платье, Сюмбюль. То, темно-бордовое, из тяжелой парчи с высокой золотой вышивкой. И приготовь самое массивное ожерелье с изумрудами. Нам нужно надежно спрятать... следы моей «простуды». Покои Валиде-султан всегда напоминали Хюррем зал суда, где приговор был известен заранее. Старая султанша восседала на возвышении, окруженная Махидевран и Хатидже, которая приехала из своего дворца навестить мать. Ибрагим стоял чуть поодаль, у высокого окна, держа в руках длинный свиток с сургучными печатями Дивана. При входе Хюррем он даже не повернул головы, но его широкие плечи в роскошном кафтане заметно напряглись. — Хюррем, — Валиде смерила вошедшую фаворитку ледяным, оценивающим взглядом, задерживаясь на её неестественно высоком золотом воротнике. — Садись. Мы как раз обсуждали празднество, которое повелитель хочет устроить на Ипподроме в честь победы над неверными. Ибрагим-паша говорит, что расходы казны велики, и нам нужно быть скромнее в тратах на гарем. Хюррем плавно, с поистине кошачьей грацией опустилась на предложенную бархатную подушку, намеренно садясь так, чтобы видеть жесткий профиль Ибрагима. — Валиде, — её голос лился мягко, словно растопленный мед, но в каждом слове пряталось лезвие. — Повелитель вернулся с триумфом, вся империя ликует. Скромность гарема в такой великий момент может быть истолкована нашими врагами как слабость казны. Разве Великий визирь не в состоянии найти золото для славы своего султана? Или Паша стал слишком бережлив, когда дело касается величия Османов? Ибрагим медленно, с достоинством повернулся. Его глаза, подернутые дымкой ночной усталости, встретились с её вызывающим взглядом. В них не было и капли страха — только ледяной, расчетливый вызов хищника, который точно знает, где у этой женщины уязвимое место. — Золото султана — это кровь его воинов, Хюррем-султан, — произнес он, чеканя каждое слово с убийственным спокойствием. — Я ценю славу повелителя выше, чем новые шелковые шаровары для наложниц. Но если вам так необходимы новые украшения для этого праздника... я могу выделить средства лично из своих запасов. В знак глубокого уважения к вашей... безграничной преданности Династии. Махидевран тихо фыркнула, прикрывая рот шелковым платком, а Хатидже с нескрываемой любовью и гордостью посмотрела на мужа. Только Валиде-султан нахмурилась, уловив в словах визиря какой-то странный, липкий подтекст, который ей очень не понравился. — Паша прав, Хюррем, — строго оборвала старая султанша, постукивая перстнем по подлокотнику. — Не тебе учить Великого визиря, как распределять налоги. На этом всё. Хатидже, Ибрагим, вы можете идти. Мне нужно поговорить с Хюррем наедине. Ибрагим низко поклонился, шурша своими свитками. Проходя мимо Хюррем к выходу, он на долю секунды задержался. Подол его тяжелого кафтана намеренно мазнул по её колену, и Хюррем явственно почувствовала, как по спине пробежала судорожная волна мурашек. Он ушел, оставив за собой едва уловимый шлейф дорогого табака и сандала, который тут же заставил её сердце забиться в бешеном, рваном ритме. — Хюррем, — голос Валиде прозвучал как сухой удар бича, мгновенно возвращая её в реальность покоев. — Посмотри на меня. Хюррем подняла голову. Старая султанша смотрела на нее в упор, и в её прищуренных глазах было слишком много вековой мудрости, чтобы её можно было легко обмануть. — Ты бледная, как смерть. И ты ведешь себя странно. Вчера Ибрагим сказал Сулейману, что вы пришли к полному согласию. Я знаю тебя, Хюррем. Ты ненавидишь Пашу больше, чем саму смерть. И если ты вдруг замолчала и перестала лить яд в уши моего сына против него — значит, между вами что-то произошло. Что ты задумала? Какую змею ты греешь под этим своим высоким воротником? У Хюррем на мгновение перехватило дыхание, а пальцы под полами платья судорожно сжались в кулаки. Старая ведьма видела её насквозь. Но славянская кровь не знала слова «сдаваться». Она расправила плечи, и её бордовый воротник натянулся еще сильнее, надежно скрывая багровую метку Великого визиря. — Я просто поняла, Валиде, что покой повелителя важнее моих личных обид. Ибрагим-паша верен султану, а я верна его сердцу. Между нами нет ничего, кроме служения великому Сулейману. — Надеюсь, это так, — тихо, с угрозой произнесла Валиде, но в её глазах не было ни капли веры. — Помни, Хюррем: один неверный шаг, одна ошибка — и земля Топкапы поглотит тебя так же быстро, как вознесла на вершину. Поздним вечером того же дня Хюррем возвращалась в свои покои через длинный, пустой переход, соединяющий женскую половину дворца с личными покоями султана. Сулейман уехал на ночной смотр верфей в Топхане, и огромный замок казался вымершим склепом. Служанки с тяжелыми подсвечниками намеренно отстали по её приказу, и Хюррем шла одна, погруженная в свои тяжелые, изнуряющие мысли. Вдруг из глубокой темноты одной из каменных ниш вытянулась сильная, закованная в тяжелые перстни рука. Она железной хваткой перехватила её запястье и одним резким движением увлекла Хюррем в глубь неосвещенного коридора, ведущего к заброшенным кладовым старого дворца. Хюррем открыла рот, чтобы издать пронзительный крик и призвать стражу, но чужая широкая ладонь намертво, до боли накрыла её губы, пресекая любой звук на вздохе. Ее спина с глухим стуком ударилась о холодную, необработанную каменную стену. Запах сандала, пороха и мужского пота ударил в нос до того, как она успела разглядеть его лицо в кромешной темноте. Ибрагим. Он прижимал её к стене всем своим тяжелым телом, полностью лишая возможности пошевелиться или ударить его ногой. Его ладонь на её губах была горячей, почти обжигающей. В полумраке его глаза казались абсолютно черными, лишенными зрачков, полными опасного безумия и той самой дикой, первобытной силы, от которой у нее мгновенно закружилась голова. — Тихо, — выдохнул он ей в самые губы, и его горячее дыхание опалило её кожу. — Закричишь — и этот коридор станет нашей общей могилой. Ты ведь не хочешь умереть сегодня, Александра? У тебя ведь дети... Она неистово, злобно закивала, давая понять, что не станет звать стражу. Ибрагим медленно, сантиметр за сантиметром, убрал ладонь от её рта, но не отступил ни на шаг. Его лицо находилось в паре пальцев от её лица. Она отчетливо чувствовала, как его сердце бешено, рвано колотится о её грудную клетку через слои дорогой парчи. — Ты сошел с ума, грек... — прошептала она, тяжело, прерывисто дыша. — Тебя казнят прямо здесь... Нас найдут мои служанки... — Твои служанки глухи и слепы, пока Сюмбюль принимает мои золотые акче за молчание, — Ибрагим зло усмехнулся, но его голос заметно дрожал от сдерживаемого напряжения. — Ты сегодня на совете у Валиде... Ты смотрела на меня так, словно хотела перерезать мне горло прямо на глазах у моей жены. Скажи мне, Хюррем, каково это — лежать в постели повелителя мира и думать о его рабе? Каково это — чувствовать его руки и вспоминать мой вкус? Удар. Его слова попали точно в цель, выбивая остатки воздуха из её легких. Хюррем в ярости замахнулась свободной рукой, чтобы нанести ему хлесткую пощечину, но Ибрагим перехватил её запястье на самом взлете, с силой прижимая её ладонь к каменной стене над её головой. Второй рукой он бесцеремонно, до боли схватил её за подбородок, заставляя смотреть на себя и не позволяя отвернуться. — Твое тело помнит меня лучше, чем ты сама, — прошептал он, и его губы скользнули по её щеке к уху, обжигая шею. — Я вижу это по твоим расширенным зрачкам. Я вижу, как бешено бьется жилка на твоей шее под этим тяжелым воротником. Ты можешь лгать Валиде, можешь лгать Сулейману, но мне ты не солжешь никогда. — Пусти... — её голос сорвался на беспомощный стон, в котором не осталось прежней королевской силы. Франкский афродизиак давно испарился из её крови, но эта новая, ментальная зависимость оказалась страшнее любого приворотного зелья. Её колени снова начали предательски слабеть, а внизу живота разгорался тот самый постыдный, мучительный пожар. Она презирала себя за эту слабость, но ничего не могла поделать. — Не пущу, — жестко ответил Ибрагим. Он резко наклонился и впился в её губы карающим, яростным поцелуем, сдирая нежную кожу. Это не было проявлением нежности — это было продолжение их смертельной войны на новом поле боя. Он кусал её, требуя полного подчинения, а она отвечала ему с той же славянской яростью, вонзая ногти свободной руки в плотную ткань его кафтана. Они целовались в вонючем, темном тупике Топкапы, прямо под носом у сотен стражников, зная, что каждый их общий вдох — это прямой шаг на эшафот. И эта близость, пропитанная страхом скорой смерти и чистой, концентрированной ненавистью, затягивала их в петлю, из которой ни у одного из них уже не было сил выбраться.