Часть 5

С отъездом Великого визиря Топкапы не просто опустел — он словно погрузился в летаргический, удушливый сон. Когда последние всадники личной гвардии Ибрагима-паши скрылись за главными воротами, унося с собой грохот копыт и пыль стамбульских мостовых, Хюррем почувствовала, как её легкие наконец наполнились чистым, прохладным воздухом. Или ей просто хотелось в это верить. Первые две недели тянулись однообразно, смывая багровые тени недавнего безумия. Синяки на бедрах и шее Хюррем постепенно зажили, сменившись привычной белизной кожи. И изумрудное ожерелье, и глухие бордовые платья были отправлены на самое дно тяжелых кованых сундуков. Хасеки снова вернулась к своим легким, воздушным нарядам из прозрачного шелка — зеленым, как молодая трава, и золотым, как полуденное солнце. Она часами гуляла по саду, держа за руки Мехмеда и наблюдая, как няньки качают колыбель маленькой Михримах. Султан Сулейман проводил с ней каждую свободную ночь. Он был нежен, велеречив, осыпал её стихами, в которых сравнивал её волосы с закатным небом Анатолии, а глаза — с чистейшими водами Босфора. Хюррем улыбалась, ластилась к его груди, покорно выполняла всё, чего требовала его монаршая воля, но внутри нее… внутри нее по-прежнему звенела та самая страшная, ледяная тишина. Она больше не оживала под его руками. Её тело оставалось послушным, безупречным инструментом для удержания власти, но искра, которую когда-то зажег в ней Сулейман, казалась безвозвратно утерянной. — Ты стала мудрее, моя Хюррем, — шептал Сулейман в полумраке опочивальни, перебирая пальцами её огненные пряди. — Раньше твоя страсть была подобна лесному пожару, а теперь она похожа на глубокое, спокойное море. Ты больше не просишь меня о казнях, не требуешь голов своих врагов. — Я просто поняла, мой повелитель, что пока я нахожусь под сенью вашего крыла, ни один враг не посмеет даже взглянуть в мою сторону, — тихо отвечала она, прижимаясь щекой к его плечу и глядя в темноту широко открытыми глазами. Она врала. Каждое её слово было просчитано. Она молчала о врагах только потому, что её главный, самый страшный враг сейчас находился в сотнях миль от Стамбула, сжигая мятежные деревни в анатолийских степях. И именно о нем, вопреки здравому смыслу, она думала, когда султан засыпал, оставляя её наедине с ночными шорохами дворца. К концу третьего месяца от начала похода в столицу начали прибывать первые гонцы с плохими вестями. Мятеж Календера Шаха оказался куда более масштабным и организованным, чем предполагал Диван. Восставшие крестьяне, ведомые фанатичными проповедями своего лидера, не боялись смерти. Они бросались на сипахов с косами и топорами, увлекая за собой правительственные войска вглубь безводных, каменистых ущелий. В один из душных августовских дней, когда солнце стояло в зените, выжигая траву в садах Топкапы, Хюррем сидела в ложе Валиде, куда её пригласили на утренний кофе. Помимо старой султанши, здесь присутствовали Махидевран и Хатидже. Последняя за эти месяцы высохла так, что её некогда прекрасное лицо стало похожим на маску скорби. Она почти ничего не ела, плохо спала и проводила дни в непрестанных молитвах за мужа. — Прибыл гонец от Паши, — объявила Валиде, неторопливо помешивая серебряной ложечкой густой напиток в фарфоровой чашке. — Сулейман сейчас принимает его на экстренном Совете. Похоже, дела в Анатолии принимают скверный оборот. Хатидже судорожно вздохнула, прижав тонкие пальцы к губам: — О Аллах, защити моего Ибрагима… Валиде, скажите, что с ним всё в порядке? Письма, которые он присылает мне, становятся всё короче. Он пишет лишь о грязи, крови и бунтовщиках. В его словах больше нет прежнего тепла. Махидевран бросила быстрый, злорадный взгляд на Хюррем, а затем повернулась к Хатидже, симулируя сочувствие: — Не переживай, Хатидже-султан. Великий визирь — опытный воин. Но Анатолия — коварное место. Мой отец рассказывал, что там, среди скал, целые армии исчезали без следа. Местные фанатики знают каждую тропу, а наши воины в тяжелых доспехах изнывают от жажды. Хюррем сидела неподвижно, держа чашку в руках. Кофе в ней остывал, покрываясь тонкой темной пленкой. При упоминании имени Ибрагима её сердце сделало резкий, болезненный кувырок, а затем забилось в каком-то лихорадочном, частых ритме. «Пусть он умрет там, — твердила она себе, как заклинание. — Пусть какая-нибудь ржавая крестьянская коса перережет его горло. Пусть его закопают в степную грязь, и волки обглодают его кости. Это будет моим спасением. Смерть Ибрагима — это свобода для меня и моих детей». Но почему тогда от мысли о его возможной гибели у нее перехватывало дыхание, а внизу живота рождалась знакомая, тянущая пустота? В этот момент двери ложи распахнулись, и на пороге появился Сюмбюль-ага. Его лицо было бледным, а глаза испуганно бегали из стороны в сторону. Он низко поклонился Валиде, но посмотрел прямо на Хюррем. — Валиде-султан… Госпожи… Повелитель требует Хюррем-султан в свой кабинет. Срочно. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Махидевран выпрямилась на подушках, её глаза торжествующе блеснули — она решила, что султан наконец узнал о чем-то, что очернит рыжую фаворитку. Хатидже даже не подняла головы, погруженная в свой непреходящий страх. И лишь Валиде-султан проводила Хюррем долгим, пронзительным взглядом, в котором читалось явное предупреждение. Кабинет Сулеймана встретил её полумраком — тяжелые портьеры были задернуты, спасая комнату от полуденного зноя. Султан стоял у огромного стола, на котором была раскинута мятая, испачканная бурыми пятнами карта Анатолии. Рядом с ним стоял молодой, изможденный офицер в запыленном доспехе — гонец, судя по всему, скакавший без отдыха несколько дней подряд. Его лицо было покрыто коркой из пота и степной пыли, а левая рука была наспех перебинтована грязно-серым полотном. При виде Хюррем Сулейман поднял голову. На его лице не было гнева — только глубокая, серая усталость и та жесткая решимость, которая появлялась у него перед принятием самых страшных указов. — Хюррем, подойди, — тихо произнес он, делая знак гонцу удалиться. Офицер низко поклонился и, прихрамывая, вышел из кабинета, оставив их наедине. Хюррем медленно подошла к столу, её шаги были бесшумными. Она посмотрела на карту, а затем на Сулеймана. — Повелитель… Что произошло? Весь гарем шепчется о плохих вестях из похода. Хатидже-султан извелась от слез. Сулейман тяжело опустился в свое кресло и потер переносицу пальцами. — Ситуация хуже, чем мы думали. Календер Шах заманил три полка наших сипахов в ущелье близ Коньи и полностью уничтожил их. Но это не самое страшное. Два дня назад бунтовщики совершили ночной налет на главный лагерь Ибрагима. Начался пожар. Наша гвардия отбила атаку, но… — Сулейман сделал паузу, и его голос на секунду дрогнул, — Ибрагим ранен. Тяжело. Стрела с отравленным наконечником попала ему в плечо. Лекари извлекли её, но яд уже в крови. Паша в беспамятстве. Войско деморализовано. Если Ибрагим умрет, Анатолия будет потеряна для империи, а бунтовщики двинутся на Бурсу. Хюррем почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Внутри нее словно взорвался снаряд, засыпав осколками все её мысли. Ибрагим при смерти. Тот самый непобедимый, наглый, самоуверенный грек, который держал её за подбородок в темном коридоре, сейчас лежит в грязном походном шатре, сгорая от лихорадки. — Почему… почему вы говорите это мне, повелитель? — её голос прозвучал на удивление твердо, хотя руки под полами шелкового платья дрожали так, что она вынуждена была сжать их в замки. — Разве это не дело Дивана? Разве лекари столицы не должны немедленно отправиться туда? Сулейман поднял на нее глаза, полные странной, отчаянной надежды. — Лекари уже выехали, Хюррем. Но они прибудут слишком поздно. Гонец привез мне личную просьбу Ибрагима. Он пришел в себя всего на несколько минут и успел надиктовать писарю несколько слов перед тем, как снова впасть в забытье. Султан протянул ей узкий, измятый клочок бумаги. Хюррем протянула руку и взяла его. Бумага пахла гарью, лошадиным потом и сухой степной травой. На ней неровным, дрожащим почерком походного писаря было выведено всего несколько строк на османском: > *«Повелитель, мой султан… Силы покидают меня. Земной огонь сжигает мое тело, и лекари бессильны перед франкским ядом, которым бунтовщики смазали свои стрелы. Я помню, как в Топкапы Хюррем-султан говорила о настойке, способной победить любую заразу. Одной лишь ей ведом секрет этого противоядия. Если вы хотите видеть своего раба живым — прикажите ей прислать рецепт или…»* > Дальше текст обрывался, размытый каплей воды или пота. Хюррем замерла, её сердце практически перестало биться. Этот проклятый, дьявольский грек! Даже умирая, даже находясь на краю могилы, он умудрился подставить её под удар. Он написал о «франкской настойке» — о том самом яде, которым она пыталась его отравить! Он завуалировал это под противоядие, зная, что Сулейман не поймет истинного смысла. Это был шантаж. Финальный, предсмертный ход в их партии. Если она откажется помочь или скажет, что у нее ничего нет, Ибрагим перед смертью может отправить султану еще одно письмо — более откровенное, где расскажет обо всем: и о покушении, и о ночи на полу его кабинета, и о встрече в заброшенном коридоре. Он заставлял её спасти его. Заставлял своими собственными руками вытащить его из лап смерти. — Хюррем? — Сулейман внимательно всматривался в её бледное лицо. — О какой настойке пишет Ибрагим? Что это за секрет, о котором я не знаю? Хюррем судорожно сглотнула, чувствуя, как на её лбу выступает холодная испарина. Ей нужно было выдать ложь мгновенно, без секундного колебания, иначе султан заподозрит неладное. — Ах, это… — она заставила себя грустно, сочувственно улыбнуться. — Повелитель, Паша имеет в виду старый рецепт моей матери, о котором я случайно упомянула в разговоре на одном из приемов, когда мы обсуждали болезни воинов. Это редкое снадобье из трав моей родины, смешанных с венецианским бальзамом. Оно действительно способно вытягивать из крови самые тяжелые яды, если приготовить его правильно. — У тебя есть это снадобье? — Сулейман подался вперед, в его глазах вспыхнул огонь. — Самого снадобья нет, повелитель. Травы быстро портятся. Но… у меня есть все необходимые ингредиенты в моих запасах. И я знаю, как сварить его. Однако… — Хюррем сделала паузу, её глаза сузились, превращаясь в две ледяные щелки, — этот бальзам очень капризен. Если ошибиться хоть в одной пропорции или передержать его на огне на минуту дольше, он превратится в смертельный яд. Я не могу доверить этот рецепт простому гонцу или писарю. Они испортят всё по дороге. Сулейман нахмурился, обдумывая её слова. — Что же ты предлагаешь, Хюррем? Мой брат, мой лучший друг умирает там! Я не могу потерять Ибрагима! Хюррем сделала глубокий вдох, понимая, что сейчас она добровольно делает шаг в самую пасть ада. У нее не было выбора. Чтобы выжить самой и сохранить свои тайны, ей нужно было лично убедиться, что Ибрагим выживет — или… лично добить его там, где никто ничего не узнает. — Позвольте мне отправиться в Анатолию, повелитель, — тихо, но твердо произнесла она. — Я возьму с собой Сюмбюля-агу, лекарские приспособления и лично приготовлю этот бальзам у постели Паши. Я спасу вашего верного слугу, Сулейман. Ради вашего спокойствия и ради величия Династии. Султан вскочил с кресла, его лицо выражало крайнее изумление: — Ты? Женщина, хасеки, мать моих детей… отправишься в мятежную провинцию, полную опасностей и крови?! Это безумие, Хюррем! Я не могу так рисковать тобой! Хюррем подошла к нему вплотную, положила свои маленькие ладони ему на грудь, заглядывая в его глаза с той безумной, фанатичной преданностью, перед которой Сулейман никогда не мог устоять. — Мой повелитель… Султан моей души. Вы сами сказали, что если Ибрагим-паша умрет, империя понесет невосполнимую утрату. Кто, кроме меня, пойдет на такой риск ради вашего блага? Меня будут охранять ваши лучшие воины. Путь займет всего несколько дней, если скакать без остановок. Позвольте мне доказать мою любовь не словами, а делом. Отпустите меня. Сулейман долго смотрел на нее, его дыхание было тяжелым. В его душе боролись страх за её жизнь и безграничная гордость за то, какая великая, бесстрашная женщина находится рядом с ним. Наконец он медленно опустил свои руки на её плечи и прижал её к себе. — Хорошо, Хюррем. Ты поедешь. Но с тобой отправится личная сотня моей гвардии под предводительством самого верного калфы. Если с твоей головы упадет хоть один рыжий волос, я выжгу всю Анатолию до самого основания. На рассвете ты выезжаешь. Ночь перед отъездом Хюррем провела в тайной комнате подвалов Топкапы, где хранились редкие лекарства и яды. Сюмбюль-ага, дрожащий от страха, как осенний лист, помогал ей упаковывать тяжелые стеклянные флаконы в обитые кожей ящики. — Госпожа моя… Свет моих очей… Зачем вы ввязались в это? — шептал евнух, утирая пот со лба широким рукавом. — Ехать в эту глушь, к бунтовщикам… Да еще и спасать Пашу, которого мы столько лет пытались сжить со свету! Пусть бы он умер там, пес неверный! Хюррем резко повернулась к нему, держа в руке маленький флакон из темного стекла без каких-либо опознавательных знаков. В лунном свете, падавшем из узкого подвального окна, её лицо казалось бледным и жестким, как у ангела смерти. — Замолчи, Сюмбюль! Ты ничего не понимаешь. Этот «пес» держит мою жизнь в зубах. Если он умрет с моим именем на губах, Сулейман уничтожит меня и моих сыновей. Я еду туда не для того, чтобы спасать Ибрагима. Я еду туда, чтобы вернуть контроль над своей судьбой. Она бережно опустила темный флакон в самый центр ящика, присыпав его сушеной лавандой. Это был не бальзам её матери. Это был тот самый чистый, концентрированный франкский яд, который остался у нее после первого покушения. Противоядие к нему существовало, но знали о нем лишь немногие европейские аптекари. Хюррем везла с собой и жизнь, и смерть для Великого визиря. И только от того, как поведет себя Ибрагим при их встрече, зависело, какой именно флакон она откроет у его постели. Дорога до Коньи превратилась для Хюррем в сплошной кошмар из пыли, жары и бесконечной, изматывающей скачки. Она отказалась от тяжелой кареты, понимая, что та застрянет на первых же горных перевалах, и пересела на выносливую степную кобылу. На ней был надето длинное дорожное мужское платье из плотного серого сукна, а лицо полностью закрывала плотная шелковая накидка, спасающая от палящего солнца и любопытных глаз гвардейцев. Пейзаж за пределами столицы стремительно менялся. Цветущие сады и зеленые холмы сменились сухими, потрескавшимися от зноя степями Анатолии. Воздух здесь пах дымом гари, сухой травой и смертью. То и дело мимо их отряда проносились разоренные деревни — сожженные хижины, брошенный скот и редкие, испуганные крестьяне, которые при виде султанской гвардии бросались ниц в придорожную пыль. На четвертый день пути, на исходе сил, их отряд наконец достиг главного лагеря османской армии, разбитого на холмах неподалеку от разрушенной крепости Конья. Лагерь встретил их гнетущей тишиной. Тысячи шатров стояли ровными рядами, но между ними не было слышно привычного шума, смеха или звона оружия. Воины сидели у угасающих костров, изнуренные жарой и страхом перед неизвестностью. Повсюду пахло кислым запахом немытых тел, гниющих ран и дешевого табака. Командующий гвардией подвел лошадь Хюррем к самому большому, роскошному шатру из темно-зеленого шелка, над которым развевался личный штандарт Великого визиря с тремя конскими хвостами. Однако сейчас этот штандарт жалобно обвис под порывами горячего степного ветра. Хюррем соскользнула с седла. Её ноги после стольких дней скачки были как ватные, спина нестерпимо болела, но она даже не подала виду. Она сорвала с лица шелковую накидку, тяжело вдыхая наполненный пылью воздух, и решительным шагом направилась к входу в шатер. Сюмбюль с тяжелым ящиком в руках семенил следом, испуганно озираясь на суровых, бородатых янычар, охранявших вход. Внутри шатра царил полумрак, разгоняемый лишь парой масляных ламп. Воздух здесь был горячим и липким, пропитанным тяжелым, сладковатым запахом гниющей плоти и уксуса, которым лекари пытались сбить жар. На широком походном ложе, застеленном шкурами, лежал Ибрагим Паша. Хюррем замерла на пороге, и её сердце сжалось от странного, болезненного чувства. От прежнего величественного, гордого Великого визиря, который гарцевал на белом коне на Ипподроме, почти ничего не осталось. Его лицо осунулось, обтянулось бледной, сероватой кожей, скулы резко выдавались вперед. Губы потрескались и спеклись, покрывшись черной коркой. Его мощная грудь тяжело, прерывисто вздымалась, из горла вылетал сухой, свистящий хрип. Левое плечо было туго замотано полотном, сквозь которое проступала грязная, желтовато-зеленая жидкость. Рядом на коленях сидел старый походный лекарь, который при виде вошедшей женщины в мужском платье испуганно вскочил. — Кто вы?.. Сюда нельзя, Паша при смерти… — забормотал старик, но Сюмбюль-ага со злостью толкнул его в грудь, выставляя вперед султанский указ с золотой тугрой Сулеймана. — Молчи, старый дурак! Перед тобой Хасеки Хюррем-султан, прибывшая по личному приказу повелителя! Оставь нас немедленно! Выйди вон и охраняй вход, если тебе дорога твоя никчемная голова! Лекарь побледнел, отвесил глубокий поклон и торопливо выбежал из шатра, оставив Хюррем один на один с умирающим врагом. Хюррем медленно подошла к ложу. Она опустилась на колени прямо на земляной пол, покрытый коврами, и всмотрелась в лицо Ибрагима. Он был в глубоком беспамятстве. Его веки дрожали, а из уст вылетал едва различимый, бессвязный шепот на родном греческом языке. Он звал мать, звал братьев, звал Паргалы… Он возвращался туда, откуда Сулейман когда-то забрал его, лишая всех титулов и званий перед лицом скорой смерти. — Ну что, Паша… — тихо, почти невесомо произнесла Хюррем, и в её голосе не было прежней злости — только глубокая, бесконечная усталость. — Вот мы и снова вместе. Ты хотел, чтобы я приехала? Ты хотел сыграть со мной в эту игру до конца? Посмотри на себя… Твое величие превратилось в прах. Она протянула руку и осторожно, едва касаясь, положила ладонь на его лоб. Кожа Ибрагима была настолько горячей, что Хюррем показалось, будто она прикоснулась к раскаленной плите хаммама. Он весь дрожал от лихорадки. Вдруг, словно почувствовав её прикосновение, Ибрагим резко открыл глаза. Эти глаза больше не были ледяными или расчетливыми. Они были мутными, налитыми кровью, полными безумного, предсмертного огня. Он долго, бессмысленно смотрел на нее, не понимая, где находится — в анатолийской степи или в загробном мире. Но постепенно в его взгляде начала проясняться пугающая, осознанная глубина. Он узнал её. — Ты… — его голос прозвучал как сухой шелест опавших листьев. Он попытался приподняться на ложе, но раненое плечо отозвалось такой дикой болью, что из его груди вырвался глухой, сдавленный стон. — Александра… Ты приехала… Чтобы… убить меня? Хюррем не убрала руку с его лба. Она смотрела в его безумные глаза, чувствуя, как внутри нее рушатся последние барьеры, разделявшие её ненависть и её пугающую, непреодолимую тягу к этому человеку. — Я привезла тебе твое лекарство, Ибрагим, — прошептала она, наклоняясь к его лицу так близко, что её рыжие волосы коснулись его сухой щеки. — И только от тебя зависит, станет оно для тебя спасением или концом. Сюмбюль, открой ящик. Время пришло. Наш Совет начинается здесь, в этой грязи.