Часть 4

Крик ночной птицы над Ипподромом прозвучал как короткий удар кинжала. В темноте покоев дворца Паши время текло иначе — густо, тяжело, оседая на коже налетом пота, страха и неискупимого греха. Ибрагим не отпускал её губ. Этот поцелуй отличался от прежних — в нем не было спешки коридорного насилия или ледяного триумфа разгаданного заговора. Это было медленное, осознанное погружение в бездну, где каждый вдох стоил жизни, а каждый стон мог обернуться топором палача на рассвете. Его язык исследовал её рот с дотошностью палача и жадностью нищего, добравшегося до королевской казны. Хюррем чувствовала, как под её босыми ступнями прогибается ворс дорогого ковра, но земля под ней словно качалась, уходя куда-то вниз, в раскаленное нутро земли. Она попыталась упереться ладонями в его грудь, нащупав под тонким ночным шелком его рубахи жесткие ребра и неровный, рваный стук сердца. Ибрагим был горячим — почти лихорадочным. — Паша… — выдохнула она, когда он на секунду отстранился, чтобы поймать ртом воздух. Её собственный голос показался ей чужим, разбитым, лишенным той звенящей меди, которой она повелевала евнухами в гареме. — Хатидже… она в соседнем крыле. Одно слово… один её вздох, и этот дом окружит стража. — Хатидже спит тем сном, который дарует чистая совесть и глупость, — Ибрагим ухмыльнулся в темноте, и его зубы блеснули в лунном свете, пробивавшемся сквозь узорчатые ставни. — Она видит сны о моем величии, Хюррем. Она молится за меня. А я… я стою здесь, перед чертом, которого сам же и впустил в эти стены. Его руки скользнули с её плеч ниже, очерчивая изгибы талии через тонкую, почти невесомую ткань ночной сорочки. Хюррем вздрогнула: его ладони были шершавыми, со следами от мозолей — напоминание о годах, проведенных в седле и на учениях с тяжелой саблей. Этот контраст с мягкими, изнеженными руками Сулеймана, которые пахли только дорогими маслами и розами, ранил её сильнее, чем физическая боль. Пальцы Ибрагима бесцеремонно сжали её бедра, притягивая ближе, заставляя почувствовать его жесткое, непреклонное желание. — Ты ненавидишь меня, Александра, — прошептал он, опускаясь губами к её ключице, туда, где под изумрудами скрывались следы его зубов. — Каждой каплей своей славянской крови ненавидишь. Но твое тело… оно кричит обо мне. Ты пахнешь желанием, даже когда проклинаешь мой род. — Моё тело принадлежит Сулейману, — Хюррем закинула голову назад, когда его зубы снова слегка прикусили кожу на её шее, вызывая острую, мучительную вспышку наслаждения в самом низу живота. — Каждая его пядь… он выжег свое имя на моей душе. — Султан владеет твоим титулом, — Ибрагим резко повернул её спиной к себе, прижимая своим телом к деревянному косяку окна. Ставни дрогнули, тихо звякнув коваными засовами. — Он владеет твоими сыновьями и твоими поклонами. Но здесь, в темноте, ты знаешь, кто сорвал с тебя эту маску святости. Ты — раба, Хюррем. Такая же, как и я. И сколько бы золота мы ни нацепили на свои шеи, мы оба знаем вкус грязи на невольничьем рынке. Он потянул вверх подол её сорочки. Тонкий шелк пополз по её бедрам, обнажая бледную кожу для прохладного ночного воздуха. Хюррем впилась пальцами в подоконник, деревянные узоры врезались в её ладони, но она не издала ни звука. Ей хотелось обернуться и ударить его, вцепиться ногтями в эти наглые, темные глаза, но вместо этого она лишь сильнее выгнулась назад, подставляя себя под его ласки. Ибрагим вошел в нее сзади — одним резким, глубоким движением, которое заставило её прикусить губу до крови, чтобы не закричать на весь спящий дворец. Внутри неё словно замкнулись две раскаленные цепи. Это не было любовью, это не было даже обычным вожделением — это был поединок двух хищников, запертых в одной клетке. Каждое его движение было ударом, каждый толчок — требованием признать его власть. Хюррем двигалась вместе с ним, ловя его бешеный ритм, её рыжие волосы растрепались, закрывая лицо, а из горла вылетал лишь прерывистый, рваный шепот, похожий на змеиное шипение. Она отдавала ему свою злость, свою обиду, свое унижение, превращая их в топливо для этого пожара. Они брали друг друга с яростью обреченных на казнь, понимая, что под ними не просто ковер — под ними пороховая бочка, фитиль от которой уже горит. Когда первые серые лучи рассвета начали пробиваться сквозь щели ставен, окрашивая комнату в цвет пепла, Ибрагим уже стоял у дверей. Он был полностью одет в свой серый рабочий кафтан, чалма безупречно сидела на голове, а лицо казалось спокойным и непроницаемым, словно ночного безумия никогда не существовало. Хюррем лежала на ложе, завернувшись в шелковое покрывало по самый подбородок. Её глаза горели лихорадочным блеском, а на щеках алели полосы от подушек. Она смотрела на него с такой концентрированной ненавистью, что воздух между ними, казалось, вибрировал. — Убирайся, — тихо, но отчетливо произнесла она. — И моли своего Бога, чтобы завтра я не нашла способ всыпать тебе в еду что-то покрепче франкской настойки. Ибрагим остановился у самого порога, держа руку на кованой ручке двери. Он не обернулся, но его плечи слегка дрогнули в беззвучной усмешке. — Вех больше не сработает, Хюррем-султан. Ты теперь связана со мной более прочными узами, чем яд. До встречи на Совете. Дверь закрылась с едва слышным щелчком. Хюррем откинулась на подушки, чувствуя, как внутри неё разливается ледяная, опустошающая стужа. Наступал новый день, и ей снова нужно было надевать маску преданной хасеки, пока её душа продолжала гореть в кабинете Великого визиря. Через три дня Сулейман созвал экстренное заседание Дивана. Причиной стали тревожные вести из Анатолии — там вспыхнуло восстание под предводительством религиозного фанатика Календера Шаха. Тысячи недовольных крестьян и примкнувших к ним янычар грабили деревни и двигались к крупным городам. В главном зале Совета Топкапы стояла тяжелая, напряженная атмосфера. Сулейман восседал на своем троне, нахмурив густые брови. По правую руку от него стоял Ибрагим Паша, по левую — другие визири и муфтий. — Они дерзки, повелитель, — Ибрагим развернул на столе карту Анатолии, указывая пальцем на горные переходы. — Календер Шах собрал вокруг себя тех, кто недоволен новыми налогами. Янычары в провинциях колеблются. Если мы не подавим этот мятеж в зародыше, пламя перекинется на Сирию. — Кто возглавит войско? — голос Сулеймана прозвучал как раскат грома. — Кто очистит мои земли от этой скверны? Ибрагим поднял голову, и его взгляд на секунду скрестился со взглядом султана. — Позвольте мне, повелитель. Я сам отправлюсь в Анатолию. Я знаю, как говорить с бунтовщиками, и знаю, как карать предателей. Моя сабля заставит их вспомнить, кому принадлежит эта земля. Сулейман долго молчал, оценивающе глядя на своего друга. В его душе боролись два чувства: беспокойство за безопасность Ибрагима и понимание, что никто, кроме Паши, не справится с этой задачей быстрее и жестче. — Хорошо, — наконец произнес султан. — Ты отправишься на рассвете, Ибрагим. Возьми три полка сипахов и личную гвардию. Я жду твоего возвращения с головой Календера Шаха. Весть о том, что Великий визирь уезжает в поход, разлетелась по гарему со скоростью степного пожара. Хатидже-султан заперлась в своих покоях, обливаясь слезами и молясь об охранении мужа. Махидевран тайно радовалась, надеясь, что в походе Ибрагим может встретить свою смерть, и тогда Хюррем лишится своего главного соперника (она всё еще верила, что они враги). Хюррем приняла эту новость, сидя в своей библиотеке. Когда Сюмбюль рассказал ей о решении султана, её пальцы так сильно сжали старинную книгу, что пергамент жалобно хрустнул. Разлука. Он уезжает. На месяц, на два, может, на полгода. Внутри неё вспыхнула дикая, необъяснимая смесь облегчения и… паники. С одной стороны, его отсутствие давало ей время вздохнуть, убрать следы укусов, вернуть контроль над своими мыслями и снова стать единственной владычицей сердца Сулеймана. Но с другой стороны… тайный, порочный голос в глубине её сознания шептал, что эти месяцы без его тяжелого взгляда и грубых рук станут для нее невыносимой, затяжной пыткой. Она стала зависима от этой опасности. — Госпожа… — Сюмбюль робко прервал её затянувшееся молчание. — Валиде-султан приказала всем женщинам гарема собраться вечером в главном зале, чтобы проводить Пашу перед походом. Вы пойдете? Хюррем медленно закрыла книгу, поднимая на евнуха холодный, решительный взгляд. — Разумеется, Сюмбюль. Я обязана проводить Великого визиря моего повелителя. Подай мое самое скромное платье. Черное, с глухим воротом. Сегодня мы будем молиться за его… скорейшее возвращение. Вечерний зал Топкапы был залит тусклым светом факелов. Ибрагим стоял в центре в полном боевом доспехе — стальной нагрудник, инкрустированный золотом, тяжелая сабля на поясе, за спиной — темный походный плащ. Он выглядел грозно, как бог войны, готовый карать и подчинять. Сулейман произнес напутственную речь, благословляя друга на победу. Затем к Ибрагиму подошла Валиде, пожелавшая ему вернуться невредимым. Хатидже, не сдерживая слез, повесила ему на шею защитный амулет с текстом из Корана. Хюррем стояла последней в ряду женщин. Её черное платье делало её похожей на тень, а бледное лицо казалось маской. Когда Ибрагим подошел к ней, между ними воцарилась такая плотная, звенящая тишина, что Хюррем показалось, будто все вокруг слышат стук её сердца. Он слегка наклонил голову, соблюдая этикет. — Хюррем-султан, — произнес он своим низким, ровным голосом. — Молитесь за успех нашего войска. Хюррем подняла на него глаза. В этом взгляде, скрытом от Сулеймана и Валиде тенью её капюшона, было всё: её ненависть, её страсть, её поражение и её безумие. Она сделала шаг вперед, сокращая расстояние между ними до минимума, разрешенного приличиями. — Я буду молиться, Паша, — тихо, так, чтобы слышал только он, ответила она. — Я буду молиться, чтобы анатолийские степи приняли тебя так же тепло, как ты принял мой яд. Вернись… если сможешь. Ибрагим едва заметно прищурился. На мгновение на его дне глаз вспыхнул тот самый знакомый, опасный огонек, от которого у нее перехватывало дыхание. — Я вернусь, Александра, — так же тихо ответил он, чеканя её настоящее имя. — Обязательно вернусь. Наша партия в шахматы еще не закончена. И следующий ход будет моим. Он повернулся и решительным шагом направился к выходу из зала. Тяжелые двери захлопнулись за его спиной, и Хюррем показалось, что вместе с ним из Топкапы ушел весь воздух, оставив её один на один с пеплом её собственных сгоревших иллюзий.