Часть 4

      В приёмном покое было слишком светло. Белые стены. Белый пол. Белые халаты. После грязного полутёмного подвала всё это казалось почти нереальным. Риту осторожно пересадили с каталки в кресло, вокруг сразу начали суетиться врачи, задавая вопросы одновременно.       — Сознание теряли? Тошнота?       — Где болит? Аллергии есть?       Стёпа стоял рядом и отвечал быстрее неё.       — Был удар по голове. В подвале держали. Возможна трещина ребра.       — Данилов, — устало пробормотала Рита, — я пока ещё живая вообще-то.       — Вот именно поэтому и молчи.       Она даже спорить не стала, чем снова напугала мужчину.              — Мы в десятую смотровую. — медсестра уже повезла кресло дальше по коридору, когда Рита вдруг поймала его за рукав.       — Стёп. Он сразу наклонился:       — Что?       Она отвела взгляд буквально на секунду. Потом тихо сказала:       — Не ходи со мной. Подожди здесь.       Он не сразу понял. Просто смотрел на неё несколько секунд.       — В смысле?       — В прямом.       — Рит, я могу просто рядом посидеть. Буду молчать, обещаю!       — Я знаю.       — Тогда почему? Она устало прикрыла глаза:       — Потому что мне сейчас надо самой.       И вот это «самой» ударило сильнее всего за сегодняшний день. Потому что именно так всё и начиналось раньше. Сначала: «Я сама». Потом: «Не лезь».       А потом Рита исчезала за своими стенами так глубоко, что до неё невозможно было дотянуться. Стёпа почувствовал, как внутри снова поднимается тот липкий страх, который мучил его последние недели. Она уходит. Опять. Но вслух сказал только:       — Ладно.       Очень спокойно. Рита коротко посмотрела на него — поняла, что сделала больно. Но всё равно отпустила его рукав. Медсестра увезла её дальше по коридору. Стёпа остался один.       Ожидание оказалось хуже всего. Гораздо хуже штурма. Хуже подвала. Хуже крови у неё на лице. Потому что теперь ничего нельзя было сделать.       Он сидел в жёстком пластиковом кресле напротив автомата с кофе и уже минут двадцать смотрел в одну точку. Молчал. Внутри постепенно отпускал адреналин, и на его место приходило что-то другое. Тяжёлое. Тряское. Почти злое.       Перед глазами снова и снова вспыхивал подвал. Рита на бетонном полу. Её связанные руки. Кровь на виске. Её «Мне нужно в больницу».       Стёпа медленно провёл ладонью по лицу и уставился в пол. Телефон в руке завибрировал неожиданно резко. Рогозина.       — Да.       — Как она?       — Пока обследуют.       Голос у него звучал глухо и чужо даже для самого себя. Рогозина помолчала секунду. Потом спокойно сказала:       — Стёпа, по автомастерской уже начали работать следователи. И… Женя сейчас у меня в кабинете. Данилов медленно поднял голову.       — Сама пришла?       — Да.       Он прикрыл глаза. Пазл в его голове складывался слишком легко и слишком мерзко.       — Ясно.       — Степан.       — М?       — Я разберусь. Он долго молчал. Потом тихо ответил:       — Хорошо.       И сбросил вызов. Злость отступила так же резко, как и накатила. Осталась только усталость. И страшное понимание, насколько всё сегодня могло закончиться иначе. _________________       Рита сидела на кушетке в смотровой, обхватив себя руками. Голова гудела. Под рёбрами тянуло тупой болью, висок пульсировал. Врач что-то печатала в компьютере, периодически задавая вопросы.       — Тошнота сейчас есть?       — Немного.       — Беременность возможна?       Рита замерла.       — Да.       Слово повисло в воздухе неожиданно тяжёлым и настоящим. Врач тут же подняла глаза:       — Срок знаете?       — Примерно восемь недель. Утром была на УЗИ.       — Тогда сейчас ещё раз сделаем. На всякий случай. — она подкатила аппарат к кушетке. На всякий случай.       Рита медленно кивнула. Только сейчас её наконец по-настоящему накрыло. Не страхом. Осознанием. Сегодня в подвале её били. Швыряли на бетон. Прижимали к полу. И всё это время внутри неё был ребёнок. Их со Стёпой ребёнок.       Она судорожно выдохнула и закрыла лицо ладонями. Страх сковал её железным обручем, ведь до неё дошло: она могла не успеть! Не успеть сказать ему. Не успеть увидеть его лицо. Не успеть дать ему даже шанса узнать. А теперь, возможно, и говорить уже нечего...       — Эй, — мягче позвала врач. — Посмотрите на меня. Рита медленно убрала руки от лица.       — Пока все хорошо, — спокойно продолжила женщина. — Угрозы я сейчас не вижу.       И эти слова окончательно что-то сломали внутри. Страх отступал, оставаясь в секундах до УЗИ, в машине скорой, в том подвале на бетонном полу под гул аппарата. На его место пришло облегчение, накрывшее Риту такой мощной волной, что она расплакалась. _____________________       Когда Стёпу наконец пустили в палату, он остановился в дверях на секунду. Власова сидела на кровати в больничной футболке, бледная, уставшая, с пластырем у виска. Живая. И на первый взгляд относительно невредимая.       Только после этого он смог нормально вдохнуть.       Она подняла на него покрасневшие глаза. Плакала?       — Чего стоишь?       Стёпа медленно подошёл ближе. Сел рядом. И очень тихо спросил:       — Ты понимаешь вообще, что я чуть с ума не сошёл сегодня? Рита отвела взгляд.       — Понимаю.       — Нет, не понимаешь.       В его голосе впервые за весь вечер прорезалось что-то острое. Настоящее.       — Я тебя найти не мог, Рит.       Она молчала. Что она могла сказать? Оправданий не было. Звук на телефоне выключила, на звонки не отвечала.....       Стёпа провёл ладонью по лицу, пытаясь успокоиться. Потом вдруг заметил на тумбочке снимки УЗИ. Несколько секунд просто смотрел на них. А потом медленно поднял глаза на Риту. Она тоже посмотрела на снимки. И впервые за весь день не попыталась отвернуться или спрятаться за иронией. Только медленно опустила взгляд. Пальцы сжали край одеяла.       — Я узнала недавно, — тихо сказала она. — Сама ещё не успела… привыкнуть.       Стёпа продолжал смотреть на неё молча. Будто всё ещё пытался догнать смысл услышанного. Потом нахмурился слегка:       — Узнала что?       И вот тут Рита вдруг поняла, что сказать это вслух оказалось гораздо страшнее, чем она думала. Даже после того, как она мысленно уже сотню раз проговорила этот разговор, сейчас слова всё равно застряли где-то в горле.       Стёпа заметно напрягся. Её пауза ему совсем не понравилась.       — Рит… — уже тише позвал он. — Что-то случилось?       Она молчала. И он моментально ушёл совсем не туда. Выражение лица резко поменялось: от непонимания к настоящей тревоге.       — У тебя что-то нашли, да? Что-то плохое? Рита вскинула глаза:       — Что? Нет, Стёп, нет конечно.       — Тогда я ничего не понимаю.       Она нервно провела ладонью по лицу, потом посмотрела на снимки УЗИ на тумбочке. И вдруг почти беспомощно выдохнула:       — Данилов, я не умею такое говорить.       Он замер, приготовившись к очередному удару. А Рита слабо усмехнулась — больше от нервов, чем по-настоящему:       — Особенно тебе.       Стёпа медленно перевёл взгляд на снимки. Обратно на неё. И в этот момент что-то наконец начало складываться.       Эмоциональные качели. Кофе. Её рука на животе. Больница. УЗИ. Он резко выдохнул:       — Подожди…       Рита отвела глаза. И очень тихо сказала: — Я беременна, Стёп.       Тишина в палате стала абсолютной. Стёпа просто смотрел на неё. Будто мир только что остановился. Просто смотрел нечитаемым взглядом. И просто молчал. Рита почувствовала, как внутри снова начинает подниматься страх.       Старый. Привычный.       Сейчас. Вот сейчас он отстранится. Испугается. Начнёт думать, как это всё не вовремя, неправильно, сложно...       Но вместо этого Стёпа вдруг сел ближе. Очень медленно. Очень осторожно. Будто боялся спугнуть и её, и этот разговор. И тихо выдохнул:       — Это...       Голос неожиданно подвёл. Стёпа кашлянул и попробовал ещё раз:       — Это мой?..       Рита даже растерянно моргнула. Из всех вопросов, которые она ожидала услышать, этот был последним.       — Нет, Данилов, — автоматически фыркнула она. — Святой дух постарался.       На секунду ей даже показалось, что он сейчас улыбнётся. Но Стёпа не улыбнулся. Он продолжал смотреть на неё так серьёзно, что шутка сразу перестала казаться смешной. И только тогда до Риты дошло. Он спрашивал не потому, что сомневался в ней. Он просто не мог поверить. Всё это время Данилов сидел рядом, будто боялся сделать лишнее движение. Словно одно неосторожное слово — и всё исчезнет.       Рита медленно выдохнула. Осторожно накрыла его руку своей.       — Конечно, твой.       Стёпа зажмурился. Всего на секунду. Секунду на осознание того, что это действительно сейчас происходит с ним. Затем выдохнул. Резко. Почти нервно. Закрыл глаза ладонью и тихо рассмеялся — совершенно ошалело, будто сам не понимал, что сейчас чувствует. А потом поднял на неё взгляд. И Рита впервые за весь день увидела в его глазах не страх... Счастье. Чистое. Оглушённое. Неверящее.       — Господи… — выдохнул он снова. — Рита…       Затем какая-то мысль промелькнула в его глазах и ощущение счастья пропало. Он вдруг резко поднялся с кровати. Рита даже не успела понять, что происходит, когда Стёпа опустился перед ней на колени прямо на больничный пол. Совершенно не думая ни о чём. Просто рухнул рядом и обеими руками обнял её так крепко, будто боялся, что она исчезнет прямо сейчас. А потом уткнулся лбом ей в живот. Рита замерла.       Стёпа тяжело дышал, прижимая её к себе, и она сначала вообще ничего не поняла. Только через несколько секунд почувствовала, как вздрагивают его плечи. И внутри мгновенно похолодело. Данилов… плакал?       У Риты противно засосало под ложечкой. Это что же… Он все же не хочет?       Она судорожно вдохнула воздух и осторожно коснулась его волос дрогнувшей рукой.       — Стёпа… — тихо позвала она. — Ты, в общем-то конечно… ну… не обязан радоваться и вообще... Я понимаю, правда...       Он даже не пошевелился. Только пальцы на её спине сжались сильнее. А она всё-таки договорила — уже совсем растерянно:       — Но плакать-то зачем?..       Стёпа резко втянул воздух и медленно поднял голову. Глаза действительно были мокрые. Ошалевшие. Совершенно потерянные. И столько в них было не ужаса, который она ожидала увидеть, а какого-то болезненного, огромного чувства, что Рита невольно замолчала.       Стёпа несколько секунд просто смотрел на неё снизу вверх, будто всё ещё не мог поверить, что она живая, здесь, рядом. А потом хрипло выдохнул:       — Рит… я только что узнал, что сегодня чуть не потерял не только тебя, но и... Вас обоих не потерял. Моя нервная система сейчас находится где-то между инфарктом и истерикой. На секунду прикрыл глаза.       — Не надо, пожалуйста, додумывать за меня. Я сам ещё не успеваю за собственными мыслями.       И вот тогда до неё наконец дошло. На Данилова всё это обрушилось разом. Не постепенно, как на неё за последние недели. Сразу.       Ребёнок. Их ребёнок. Рита уже знала. Собиралась сказать ему сегодня. А потом был подвал. Кровь. Скорая. И осознание того, что он вообще мог никогда не узнать, что мог стать отцом. Что мог потерять всё это ещё до того, как успел хотя бы соприкоснуться со своей мечтой.       Стёпа судорожно провёл ладонью по лицу, явно пытаясь взять себя в руки, но голос всё равно сорвался:       — Господи… я когда твою машину увидел… а тебя нет… — он снова зажмурился.       А Риту снова накрыло волной эмоций. Ох уж эти гормональные качели...       Она наконец-то увидела, насколько сильно этот мужчина её любит. Не вопреки её страхам и предрассудкам, а вместе с ними.       Со всеми её сомнениями. Со всеми попытками держать дистанцию. Со всеми ожиданиями подвоха. Он всё равно выбирал её.       Стёпа резко поднялся с пола — так быстро, будто сам испугался собственных эмоций — и вдруг судорожно притянул её к себе. Рита едва успела вдохнуть, когда он поцеловал её. Жадно. Неровно. Совсем не так спокойно и бережно, как обычно. Будто ему нужно было убедиться, что она действительно здесь. Живая. Настоящая.       Он целовал её снова и снова — в губы, в щёку, в висок у пластыря, куда придётся — сбивчиво, почти болезненно прижимая к себе. И Рита разрешала ему это все, чувствуя, как у него всё ещё дрожат руки.       — Господи… — хрипло выдохнул он между поцелуями. — Власова… что ж ты творишь со мной…       Она нервно рассмеялась сквозь подступающие слёзы:       — Вообще-то я всегда думала, что нестабильное эмоциональное состояние — это удел будущих мам...       Стёпа тоже невольно усмехнулся. Потом покачал головой и тихо сказал:       — Ну вот теперь ты знаешь, что будущие... Он запнулся. На секунду. Будто сам ещё только пробовал это новое слово на вкус впервые в жизни.       — ...папы... тоже этому подвержены.       Рита почувствовала, как снова защипало в глазах. А Стёпа вдруг улыбнулся. Совершенно счастливой, немного растерянной улыбкой.       — Господи... — тихо выдохнул он. — Я ведь теперь правда папа.       Он снова поцеловал её — уже медленнее, крепче обнимая ладонями лицо. И внутри у Риты что-то окончательно, тихо расплавилось.       Стёпа счастлив. По-настоящему. Не пытается «правильно отреагировать». Не делает вид.       Счастлив. От неё. От ребёнка. От того, что они вообще у него есть.       Все эти недели страха. Ожидания подвоха. Мыслей о том, что он испугается, уйдёт, решит, что ему это не нужно. Всё оказалось неправдой.       Стёпа осторожно прижался лбом к её лбу и закрыл глаза. Дышал всё ещё тяжело. Будто после бега.       — Я тебя убью когда-нибудь, — тихо сказал он. Рита фыркнула:       — Очень трогательное признание в любви.       — Я серьёзно вообще-то. — Он открыл глаза и посмотрел на неё так, что у неё снова дрогнуло внутри. — Рит, я когда тебя в том подвале увидел… Боже, а ведь ребенок... Голос снова сорвался. Он не договорил. И не надо было.       Рита медленно провела пальцами по его щеке.       — Всё хорошо, Данилов. Стёпа коротко качнул головой:       — Нет. Хорошо — это когда ты больше никуда одна не лезешь. Нет, вообще не лезешь! Сидишь дома и... Не знаю... Вяжешь пинетки!       — Звучит как угроза, не находишь?       — Это теперь твоя суровая реальность.       Она снова тихо рассмеялась — впервые за последние недели легко, без внутреннего напряжения.       А потом вдруг сама притянула его ближе и едва слышно прошептала ему в губы:       — Ты правда рад?..       Стёпа замер. Посмотрел на неё так потрясённо, будто сама мысль о другом варианте казалась ему невозможной. Потом осторожно взял её ладонь и медленно прижал к своей груди. Сердце под пальцами билось быстро и тяжело.       — Рит, — тихо сказал он, — я, кажется, никогда в жизни так не боялся и так не радовался одновременно.

***

Эпилог.

      Декабрь пролетел как-то странно быстро. Между работой, бесконечными обследованиями, Стёпиным гиперконтролем и Ритиным внезапным волчьим аппетитом время будто просто сжалось. Так что вот ещё вчера был ноябрь и Рита изнывала в больничной палате после своих подвальных приключений, а сегодня уже внезапно наступил январь.       Обычно они старались подгадывать графики так, чтобы выходные совпадали. Но в этот раз не получилось. В свой законный выходной Рита впервые за долгое время осталась одна почти на весь день.       Впрочем, исключительно формально. Потому что будущий папа Данилов начал заботиться о ней ещё часов с шести утра, пока она продолжала видеть сны в коконе из одеяла и подушек. Вот видимо стоило ему только спустился и сесть в служебную машину к Шустову, как он сразу начал заботиться. Сначала пришло сообщение:       «Съешь творог. Я вчера купил. Там кальций». Через десять минут второе:       «На улице метель, очень холодно». А ещё через пять:       «Может, всё-таки дома посидишь?»       Рита с чистой совестью проигнорировала все три. Она спала. Потом появилось четвёртое:       «Шарф надень». И сразу следом:       «Я серьёзно». Около одиннадцати он позвонил.       — Данилов, ты на работе вообще-то. — Рита уже проснулась, но ещё валялась в кровати, листая новостную ленту.       — Именно поэтому звоню заранее. Ты шарф взяла?       Рита закатила глаза.       — Мне тридцать восемь лет.       — И?       — И я умею одеваться по погоде.       — Рит, в прошлую пятницу ты вышла из дома без шапки.       — Было тепло.       — Было минус семь.       — На улице. А ты меня вез в консультацию и обратно домой на машине. Так что не придирайся. На том конце тяжело вздохнули.       — Ты поела?       — Данилов...       — Это был простой вопрос.       — Да.       — Врёшь. Что?       — Какая тебе разница?       — Большая. Рита, я там творог выложил в миску и оставил на столе, чтобы он не холодный был.       Рита невольно улыбнулась. После истории с автомастерской Стёпу временами ощутимо заносило в сторону гиперопеки. Обычно она ворчала. Иногда сопротивлялась и бунтовала, как подросток. В мелочах, конечно.       Но если совсем честно — ей нравилось. Очень нравилось.       Нравилось просыпаться и находить на столе уже приготовленный завтрак. Нравилось получать посреди дня сообщения с напоминанием надеть шарф или выпить витамины. Нравилось, что кто-то помнит, сколько ложек сахара она не кладёт в кофе, потому что скоро станет похожа на слоника.       И было очень-очень тепло от того, что этот кто-то теперь переживает за неё сильнее, чем за себя. Хотя нет, так было и раньше. Теперь в два раза сильнее!       — И помнишь, врач сказала на кофе не налегать?       — Помню, помню.       — И сколько ты уже выпила?       — Ну, Стёпа...       — Сколько? Я тебя сейчас в ФЭС отвезу и буду там допрашивать.       — Это угроза?       — Это обещание. С пристрастием.       Рита рассмеялась. И вдруг на том конце наступила тишина.       — Стёп, я ещё в кровати. Тишина.       — Эй... Ты обиделся, что ли? Никакого ответа.       — Данилов!       — Что?       — Ты чего молчишь? Секунда. Другая. А потом его голос неожиданно потеплел:       — Просто люблю слушать, как ты смеёшься. У Риты на мгновение сбилось дыхание.       Проклятый Данилов! Вот как после такого человеку нормально огрызаться?!       — Выпей чаю, — совершенно будничным тоном добавил он. — И съешь творог. — после чего отключился раньше, чем она успела придумать очередную колкость.       Рита откинула телефон в сторону и зевнула. В животе заурчало — есть действительно хотелось. Правда, не противный творог, а какое-нибудь пирожное со взбитыми сливками. И вприкуску бутерброд с докторской колбасой. И ещё такой хрустящий маринованный огурчик туда же.       Ммм.....       Накинув Стёпину фланелевую рубашку, висевшую на бортике кровати, она пошла на кухню. Включила чайник. С грустью посмотрела на миску с творогом и полезла в холодильник за вишнёвым вареньем, которым ее в виде трёх литровых банок снабдила Антонова после того, как Рита за три дня съела все её запасы на работе.       На улице действительно было снежно, но дома сидеть не хотелось. Хотелось чего-то. Чего именно — Рита и сама не понимала.       Так что, позавтракав и собравшись, она поехала в торговый центр. Просто побродить. Да и новые зимние ботинки нужны.       Сначала она честно их искала, переходя из одного обувного в другой. Но всё было не то: то жёсткие, то неудобные; то удобные, но совершенно некрасивые. То, наоборот, красивые, но Стёпа их сразу отберёт. В целях безопасности.       В какой-то момент она поймала себя на том, что уже десять минут стоит посреди обувного магазина и совершенно не думает про ботинки. Мысли упрямо уплывали совсем в другую сторону.       К Стёпе. К его вот этой занудной трогательной заботе. К тому, как осторожно он впервые произнёс слово «папа», а теперь повторяет его все чаще и чаще. К тому, как он каждый вечер машинально кладет ладонь ей на живот, будто проверяя, что они оба всё ещё здесь.       Рита невольно улыбнулась. И сама не заметила, как ноги вынесли её на другой этаж — туда, где располагались детские магазины. Она поняла это только тогда, когда остановилась перед яркой витриной с крошечными комбинезонами, носочками и игрушками. Несколько секунд просто смотрела. Потом тихо фыркнула сама себе:       — Ну вот. «Приехала за ботинками» называется. И всё-таки зашла внутрь.       Просто посмотреть. Разумеется.       Ничего покупать я не собираюсь. Абсолютно точно.       Через двадцать минут Рита стояла возле полок с одеждой для новорождённых и серьёзно выбирала между двумя почти одинаковыми комбинезонами. Один был белый с голубыми звёздами. Второй — голубой, с белыми звёздами.       Она осторожно провела пальцами по мягкой ткани. Такой маленький. Господи.       Даже не верилось, что через несколько месяцев кто-то сможет в это поместиться. Кто-то их.       И от этой мысли внутри вдруг стало так тепло. Тихо. Правильно.       Рита осторожно прижала комбинезон к себе. И неожиданно поняла, что ужасно соскучилась по Стёпе, хоть и бесил он ее своей гиперопекой всего-то пару часов назад.       Захотелось домой. К нему. Чтобы он привычно притянул её к себе на диване. Чтобы положил ладонь на живот и с серьёзным видом начал рассказывать ребёнку про важность соблюдения режима дня. Чтобы можно было просто уткнуться носом ему в шею и ни о чём не думать.       Телефон в кармане коротко завибрировал. Рита улыбнулась ещё до того, как достала его. Потому что и без экрана знала, кто пишет.       «Ты где?» Она тихо рассмеялась.       Второе сообщение пришло раньше, чем она успела ответить.       «И не говори, что дома. Я знаю этот тон молчания.» Господи. Какой же он невозможный.       «Я в торговом центре. Выбираю себе ботинки. Все хорошо. Иди уже работай!»       Хотела уже убрать телефон, но надпись «...печатает» в верхнем углу чата заставила подождать.       «Ты в шарфе?»       Ну всё, это уже ни в какие ворота!       «Данилов, отстань.» Ответ прилетел мгновенно:       «Не могу. У меня тревожность.»       Она уже собиралась написать что-нибудь ехидное в ответ, но следом прилетело:       «Соскучился очень. Хочу к тебе. Но вместо этого бегу к Рогозиной на доклад. Люблю"       Ну невозможный ведь, правда??       Выбрать из двух комбинезонов Рита не смогла. Взяла оба. И ещё смешные носочки с пятнами, рожками и ушками жирафа. Кассирша с улыбкой запаковала все это в фирменный пакет магазина и пожелала хорошего дня.       От хождения по магазинам аппетит разыгрался не на шутку. Так что, заприметив кофейню, Рита без колебаний свернула туда. Тем более утром, под бдительным дистанционным контролем Данилова, она всё-таки выпила чай вместо кофе и теперь считала, что заслужила небольшую компенсацию за моральный ущерб.       Устроившись в мягком кресле возле стеклянного ограждения, она заказала себе вишнёвый штрудель с шариком мороженого и большой венский кофе со взбитыми сливками. Достала телефон. На экране уже висело новое сообщение. Разумеется, от Стёпы.       «Ты ела?»       Рита усмехнулась. Подумала, и отправила фотографию штруделя. Ответ пришёл почти сразу:       «Это не еда».       «Не нуди».       «Рит».       «В штруделе есть вишня. Это ягода. Она полезная». Несколько секунд Данилов молчал. Потом написал:       «Я даже не знаю, как спорить с такой логикой».       Власова тихо рассмеялась и убрала телефон. За окном крупными хлопьями падал снег. В кофейне негромко играла музыка. Люди спешили по своим делам, тащили пакеты, разговаривали, смеялись. А ей было так удивительно спокойно.       Она неторопливо пила кофе, ковыряла ложечкой мороженое и просто наблюдала за проходящими мимо людьми. Молодая пара с коляской. Подростки с коробками из магазина электроники. Уставший отец семейства, обречённо несущий за женой и двумя детьми целую гору покупок.       Рита невольно улыбнулась.       Именно в этот момент боковым зрением она заметила знакомую фигуру. Улыбка медленно исчезла. Евгения Султанова.       Та тоже заметила её почти сразу. И замерла. На несколько секунд между ними повисла очень неловкая тишина.       Женя выглядела иначе. Не так уверенно, как раньше. Без той лёгкой наглой улыбки, с которой когда-то пыталась флиртовать со Стёпой прямо у Риты на глазах.        Взгляд её опустился на пакет из детского магазина, стоявший на краю столика. Потом на маленькие носочки, которые Рита достала, чтобы сфотографировать для Вали, и так и оставила лежать рядом. И она всё поняла.       Рита спокойно выдержала этот взгляд. Без злости. Без желания что-то доказывать. Потому что сейчас вдруг стало абсолютно ясно: Женя проиграла ещё тогда. И не потому что её наказали. А потому что Данилов выбрал Риту задолго до того, как Женя вообще поняла, что происходит.       Девушка отвела глаза первой. Помялась. Потом всё-таки кивнула на свободное кресло:       — Можно?       — Если очень хочется. Женя села. Несколько секунд они молчали.       — Я долго думала, что скажу, если вдруг вас встречу.       — И что придумала?       — Ничего. Рита хмыкнула.       — Зато честно.       Женя невесело усмехнулась. Потом посмотрела на свои сцепленные пальцы.       — Я не думала, что всё так получится. Рита молча отпила кофе.       — Я знаю.       — Нет. Женя покачала головой.       — Не знаете.       Она замолчала. Будто заставляла себя продолжать.       — Мне казалось, ничего страшного не случится. Что вы просто посидите где-нибудь в машине и подождёте остальных.       Рита ничего не ответила. Да и что тут было отвечать?       — А потом я увидела вашу машину возле мастерской. Голос Жени дрогнул.       — И Данилова.       И вот тут Рита впервые подняла на неё взгляд. Женя нервно усмехнулась.       — Знаете, я никогда не видела, чтобы человек так смотрел.       — Как?       — Как будто для него мир закончился. Повисла короткая пауза.       — А потом стало понятно, что вас нигде нет. Она сглотнула.       — И я поняла, что это из-за меня.       Рита медленно поставила чашку на блюдце.       — Не надо. Женя удивлённо посмотрела на неё.       — Что?       — Не надо рассказывать мне, как тебе было страшно.       Жёстко. Но без злости. Просто честно.       Женя опустила глаза. И кивнула. Рита была права: каким бы страшным ни был тот день для Жени, в подвале всё равно сидела не она.       — Что, Султанов всё-таки вытащил? Женя коротко усмехнулась — без радости.       — Дед сказал, что я дура.       — Ну, ума ему не занимать.       Девушка фыркнула и замялась. Было видно, что она хочет что-то спросить.       — Степан Андреевич... наверное, меня ненавидит? Рита медленно покачала головой:       — Нет.       И это была правда. Стёпа вообще не вспоминал Султанову после того дня. Слишком занят был тем, чтобы каждые два часа спрашивать, поела ли Рита.       Женя снова бросила быстрый взгляд на носочки, которые машинально поглаживала кончиками пальцев Рита, и, кажется, тоже это поняла. Потому что вдруг грустно улыбнулась и тихо сказала:       — Он очень вас любит.       С этим утверждением Власова, конечно, спорить не стала, но и продолжать разговор настроения у нее не было. Женя, видимо, это и сама поняла, поэтому поднялась.       — Ладно... Не буду мешать.       Рита кивнула. Султанова сделала несколько шагов, потом остановилась. Не оборачиваясь, тихо сказала:       — Я правда рада, что тогда всё обошлось.       На этот раз Рита ответила не сразу. Посмотрела в окно, на снег за стеклом. Потом на пакет из детского магазина. И только после этого произнесла:       — Я тоже.       Женя коротко кивнула и ушла. Рита проводила её взглядом. Без злости. Без торжества. Просто как человека, который однажды совершил очень большую глупость и теперь будет жить с её последствиями.       А потом достала телефон. Открыла переписку со Стёпой. Подумала пару секунд. И написала:       «Ты когда освободишься?» Ответ пришёл почти мгновенно:       «Неужели соскучилась? Я еду домой» Рита улыбнулась.       «Я тоже»       Домой она вернулась уже под вечер — после кофейни решила все же найти себе ботинки, за которыми ехала изначально. За окном валил снег. В квартире пахло кофе и чем-то жареным — Стёпа явно опять решил, что беременную женщину нельзя оставлять без ужина.       Рита сняла куртку, поставила пакеты на стол и только успела разуться, как из кухни выглянул Данилов.       — О, явилась. Я уже хотел объявлять тебя в федеральный...       Он осёкся. Потому что увидел у неё в руках маленький комбинезончик. И завис. Совсем.       Рита вдруг почему-то смутилась. Как девчонка.       — Ну чего ты смотришь?       Стёпа медленно подошёл ближе. Очень осторожно взял комбинезон в руки. Провёл пальцами по ткани. И у него стало совершенно невозможное лицо. Такое же ошалевшее и счастливое, как тогда в больнице.       — Рит… — тихо выдохнул он. — Это ему?.. Она фыркнула:       — Нет, Данилов. Мне. Буду на работу носить, пока влезаю.       Стёпа рассмеялся. Тихо. Счастливо. А потом вдруг притянул её к себе вместе с этим крошечным комбинезоном и поцеловал в висок. И Рита неожиданно поняла: вот теперь это всё стало окончательно настоящим. ________________       Февраль в этом году выдался снежный и ветреный. Город уже вторую неделю стоял белый, заметённый насквозь, с низким небом и бесконечной пургой, которая то затихала, то снова начинала завывать в окна.       У Стёпы дома по-прежнему было тихо.       Не той пустой, давящей тишиной, к которой Рита привыкла за годы жизни одной, а нормальной — живой. С завыванием ветра за окном, с едва слышным гудением холодильника из кухни, с булькающей горячей батареей под окном, с привычными скребками дворника Петровича лопатой во дворе.       Рита уже привыкла к этому. Эта тишина стала её частью. Как и Стёпа, постоянно прижимающий ладонь к её сначала абсолютно плоскому, а сейчас уже вполне заметному животику. Ну, если знать, куда и под каким углом смотреть.       Сегодняшнее утро исключением не стало. Проснулась Рита не от звонка будильника и даже не от ужасного голода, который в последнее время стал её постоянным спутником. А от того, что Стёпа снова осторожно трогал её живот. То здесь. То там. Будто кот, пытающийся поймать мышку. Рита сонно поморщилась, не открывая глаз:       — Данилов… будь человеком. Семь утра…       — Рит, подожди, — совершенно серьёзно прошептал он рядом. — Я чувствую… Она шевелится.       Рита всё-таки открыла глаза и повернула голову. Стёпа лежал рядом абсолютно сосредоточенный, одной рукой подпирая голову, второй — всё так же осторожно касаясь её живота поверх растянутой домашней футболки. И выглядел при этом так серьёзно, будто проводил спецоперацию федерального масштаба. Господи. Рита тихо фыркнула:       — Он, Стёпа. Это он. Я лучше знаю.       — С чего это? На УЗИ не видно было.       — Потому что я мать, Данилов. У нас связь.       — Очень удобно придумала.       Она сонно улыбнулась и снова прикрыла глаза. Стёпа осторожно погладил её живот ладонью. Слишком бережно. Слишком нежно. Будто до сих пор не мог до конца поверить, что всё это происходит с ними на самом деле.       Данилов и раньше был внимателен к ней. Ещё до того, как они начали встречаться. Кофе на смену, подвезти домой, помочь с отчётом. Молча оказаться рядом, когда у Риты был особенно тяжёлый день.       А потом они каким-то образом оказались в отношениях, которые сама Власова поначалу упорно отказывалась признавать. Утверждала, что регулярный секс и зубные щётки в ванных друг у друга ещё ничего не значат. Стёпа тогда только вздыхал. Потому что спорить с Ритой было бесполезно. Но с появлением отношений его забота будто умножилась.       Ну а беременность и вовсе сделала его невозможным. Он следил, чтобы она вовремя ела. Ворчал, если задерживалась на работе. Читал инструкции ко всем лекарствам. Лично таскал её на обследования. И, кажется, её акушер—гинеколог уже заработала нервный тик от количества вопросов, которые задавал будущий отец.       А ещё Стёпа теперь спал исключительно так, чтобы обязательно касаться её живота хотя бы кончиками пальцев. Словно охранял самое дорогое, что когда-либо появлялось в его жизни. Будто подсознательно всё ещё боялся однажды проснуться и обнаружить, что это был сон, что никакой беременности нет. Нет маленького человека, который уже каким-то образом умудрился перевернуть их жизнь. Их. Риту. Его самого.       Видимо поэтому он так старательно пытался почувствовать шевеления их малыша. «Поймать контакт».       — И вообще, — пробормотала Рита в подушку, — ты не можешь этого чувствовать. Срок ещё маленький.       — Могу.       — Нет.       — Рит, клянусь, сейчас было. Она тихо рассмеялась:       — Это мой желудок, капитан Данилов. Стёпа возмущённо уставился на неё:       — Господи, Власова, ну зачем ты постоянно портишь романтику?!       Рита фыркнула, но всё-таки невольно прислушалась к себе. Сама-то она уже пару недель чувствовала эти осторожные, едва заметные шевеления. Сначала вообще решила, что показалось. Потом начала узнавать их — тихие движения где-то глубоко внутри. И Стёпа ей страшно завидовал.       — Вот! Снова! — вдруг шёпотом воскликнул он, чуть смещая ладонь ниже. Рита замерла. И через секунду действительно почувствовала тихое, очень лёгкое движение именно там, где лежала ладонь Стёпы. Будто внутри осторожно толкнулись кончиками пальцев.       Она удивлённо открыла глаза. Данилов смотрел на неё так ошарашенно и счастливо одновременно, будто только что лично принял первый сигнал из космоса.       — Я же говорил! — почти победно выдохнул он.       Рита невольно рассмеялась. А потом вдруг почувствовала, как у самой внутри всё становится мягким и тёплым. Потому что её любимый мужчина сейчас выглядел абсолютно, безоговорочно счастливым.       Он осторожно погладил её живот обеими ладонями и вдруг совсем тихо, почти неверяще сказал:       — Рит… там правда кто-то есть...       Она смотрела на него — растрёпанного со сна, серьёзного до невозможности, с этим совершенно детским восторгом в глазах — и чувствовала, как сердце болезненно сжимается от любви.       Господи... Она всерьёз боялась, что ему всё это будет не нужно?       Стёпа залез с головой под одеяло и очень осторожно поцеловал её живот прямо через футболку, а потом снова прислонил туда ладонь, и почти шёпотом спросил:       — Рит?       — М-м?       — А если там всё-таки девочка? Она закатила глаза.       Вот упрямый ...       — Тогда тебе конец, Данилов.       — Почему это?       — Потому что нас станет две. Стёпа тихо рассмеялся:       — Тогда мне тем более надо начинать налаживать контакт уже сейчас.       Он снова опустился лицом прямо к животу - туда, где ощущались шевеления.       — Доброе утро, малыш, — хрипло пробормотал он, осторожно поглаживая её живот. — Я тебя слышу. Прекращай пинать мать в семь утра. Она потом на мне срывается.       — Данилов!       Стёпа тихо рассмеялся. Выбрался из-под одеяла, снова лег на подушку, придвинулся ближе к Рите, прижимая ее к себе и привычно устраивая ладонь на её животе, будто это было самым естественным местом для его руки. Рита устроилась у него под боком, сонно уткнувшись носом в его предплечье.       За окном всё так же мела февральская метель. Скрипела лопата дворника Петровича. Гудела батарея. А у Стёпы дома по-прежнему было тихо. Только теперь в этой тишине их было уже трое.