Глава 1

— Какое твоё последнее воспоминание? Вопрос растворяется в пучине моего сознания, пробуждая воспоминания. Меня постоянно спрашивают этот вопрос. Или похожие. Какое первое воспоминание? А что было потом? И дальше что? А дальше? Ты вообще хоть что-то помнишь? Будто бы память линейна. Как будто можно сделать хронологический ряд, от первого и до последнего события. Один только этот вопрос переносит меня в два, а то и три разных временных отрезка. И они все так схожи между собой, потому что, все чертовы больничные палаты и блоки одинаковые. Все камеры пыток идентичны. По крайней мере, насколько я помню. Последнее воспоминание? Это и есть главный вопрос. Время в этом сияющем мире не существует. Я моргну трижды, и окажусь при этом в трех разных местах. Пока глаза закрыты я могу быть где угодно – в могиле, пещере, в клетке. Что значит — последнее? Это самое недавнее, или, может, наоборот, самое давнее? Которое, я на самом деле, мог уже и не помнить. Может им нужен не порядок моих воспоминаний а то как я их терял? — Она меня ударила, — говорю я, стараясь, чтобы слюна во рту, никак не исказила слова. — Почему она тебя ударила? Я моргаю. Раз. Я стою на одном колене, сжатый кулак прижат к губам, дождь стекает по моему лицу. Два. Я стою на одном колене, рука вытянута вперёд — моя бледная кожа с темным узором от ветвей на дереве, и мягкого зелёного света, просачивающегося сквозь листья. Я испытываю судьбу, дразня волка… но… Три. Я стою на двух коленях, тяжело дыха на полу, в ушах звенит, рядом ревёт духовка, а вода переливается через край водостоков и стекает вниз. Это всё? Это и есть последнее что я помню? Долгая тишина. Я открываю глаза, и серебряный шар над мной светится. Я представляю его как воспоминание — светящуюся сферу, хранящую некую меру просветления, стоит лишь дотянуться до неё. Я поднимаю руку, и мои пальцы разбивают свет на осколки. Ещё одно воспоминание ушло навсегда. Затем слышится вздох. Я прикрываю глаза рукой, чтобы заслонить блики и сосредоточиться на том, кто задаёт вопросы. Я вижу серую форму, коротко остриженные волосы и пустое выражение лица, я едва понимаю, где нахожусь. — Вокруг Дистрикта Двенадцать — … — начинаю я, но продолжить невозможно. Я не могу понять, как рассказать эту историю, что в ней реально, а что является плодом моего воображения. На пути к правде стоят преграды: истории, которыми меня обманывали, и существа, охраняющие тени, поглощающие пути, сжигающие всё живое. Я сглатываю, затем начинаю кашлять — слюна пошла не в то горло. Кашель эхом разносится по пустой белой комнате. Я смотрю на свою левую руку. На три трубки, торчащие из неё. На многочисленные следы от игл вдоль внутренней стороны. И вспоминаю: когда меня допрашивают Я. Обязан. Отвечать. — Можешь продолжить? Я киваю. — Всегда.. всегда один и тот же переродок. Оно не оставалось в лесу, все время пробираясь внутрь, проскальзывало сквозь забор. И я всегда хотел взглянуть на это. Убедиться что настоящий… Я замолкаю, щурюсь, пытаясь вытащить воспоминание. Чувствую, как сердце начинает колотиться. — Однажды он было на заднем дворе нашей пекарни, рылся в мусоре. И я… я… я дал ему хлеб. Долгая тишина. Я напрягаюсь, ожидая ударов, или уколов, или ожогов; когда мои ответы не удовлетворяют, боль приходит почти сразу, в той или иной форме. Моё дыхание учащается. Я моргаю и я уже где-то в другом месте. Где-то похожем. Но человек, склоняющийся надо мной, в белом, а его волосы густые и отливают серебром. — Я уже говорил вам, миллион раз! Оно выглядит как… иногда оно выглядит как… иногда… почему вы меня не слушаете? Вы думаете, здесь безопасно, но это не так, не так не если оно бродит здесь на свободе! Я снова чувствую, как во рту собирается слюна, и слышу писк, имитирующий бешеный ритм моего сердца. Холодное, щиплющее ощущение в левой руке и холодный поток лекарства, которым меня держат в полусознании, превратив меня в такую легкую добычу для переродка, от которого я никак не могу избавиться, куда бы ни пошёл. — Почему она тебя ударила? Голова тяжелеет, веки опускаются. — За то, что я покормил переродка, — признаюсь я. Спадающие вокруг меня нити постепенно теряют форму и плотность. Капли светлеют, вытягиваются, и вскоре меня уже омывают мерцающие серебряные струи, едва касаясь кожи. Почти нет ощущений, я почти ничего не чувствую, ни температуры, ни боли, ни эмоций. Я примерно осознаю что нахожусь снаружи, и вижу изуродованный пейзаж. Идеально сохранившийся момент разрушения. Зубчатые груды камней, холмы пепла. Один скелет стоит прямо в земле, одинокий среди обломков. Знамение. Ориентир. Когда мир вокруг наполняется сверкающими серебряными нитями, я больше не могу ориентироваться, поэтому останавливаюсь и наклоняюсь, касаясь пальцами пыли. Она уже начинает твердеть, превращаясь в нечто постоянное, но я отрываю пригоршню. Сжимаю её в кулаке, закрываю глаза. Затем, после мгновения, в котором я понимаю, что не знаю, что сказать и даже о чём подумать – ни скорбного крика, ни благословения не приходит ко мне, я подношу кулак ко рту и целую собственные пальцы: раз, два, три, четыре. Потом позволяю земле и пеплу соскользнуть обратно вниз, и именно тогда воспоминание находит меня: колыбельная, настолько глубоко спрятанная в моём прошлом, что голос, поющий её, кажется чужим и незнакомым. Где-то под ивой, прямо в лугах Постелька есть из ласковых трав… Я прогоняю воспоминание. Эта песня издевается надо мной, напоминая о мире, которого больше не существует. И где-то глубоко, под поверхностью, начинают шевелиться связанные с ней чувства – вина и скорбь, гнев и обида. Глухие, едва заметные. Я поднимаю лицо навстречу буре серебряных нитей. И медленно, постепенно, ощущения возвращаются — касания прохладного ветра, капли воды, стекающие по лицу. Боль. Ноющее колено. Разбитое сердце. Разбитое сердце. Раздаётся грохот и вспышка — гром и молния так близко, что почти сливаются. Пора устроиться, спрятаться от других трибутов и позволить невинным вещам расцвести в темноте… пора двигаться, выбраться из дождя; найти укрытие от погоды, и от чувств, и от воспоминаний тоже. Я не знаю. Я не знаю. Невозможно проживать сразу все эти моменты, и всё же, когда небо мерцает серебром, границы рушатся – настоящее, прошлое, будущее, их становится невозможно различить. Там все твои мечты реальность обретут. Там место, где я тебя люблю. . . . Хватит! . . . Проснись, Пит. Я подскакиваю от звука непонятного мне голоса. В этом месте нет уединения. Свет включается и выключается по таймеру. Тёмное стекло на стене напротив явно является односторонним зеркалом, чтобы за мной могли наблюдать в любой момент, кто угодно. Они всё время говорят, что спасли меня. Люди вообще много чего говорят. Да, я больше не в клетке Капитолия, но если меня спасли, за что меня наказывают? Почти постоянно привязанный к этой кровати; меня целыми днями пичкают лекарствами — без моего согласия, не говоря уже о понимании. Три раза в день меня отпускают с кровати, в наручниках, и ведут в унылую ванную с зелёной плиткой — в туалет и в душ по их расписанию. Это знакомо, и вид плитки и серебряных кранов вызывает… что-то. Это заставляет меня сопротивляться, кричать. Оказывается я силен. Сильнее, чем когда-либо был. Чувствую, как мышцы на руках крепнут, словно корни деревьев, и я мог бы с легкостью убить их, но они продолжают колоть меня иглами. Они окружают меня толпой, их слишком много. Они налетают на меня толпой — их слишком много. Их иглы, словно жала вознаются в меня. Укол – укол – укол — и все начинает кружиться перед глазами, замедляется и останавливается. Я потом, когда я достаточно прихожу в себя, чтобы слушать, меня заставляют говорить. Снова. Как и раньше, они хотят от меня истории, но в обратном порядке. На этот раз дело не в том, что девушка превращается в переродка и моё восприятие меняется; на этот раз дело в том, что моё восприятие должно измениться, а переродок превратиться обратно в девушку. Но они недооценивают силу убеждения. Моё сердце предупреждало меня об этом задолго до того, как меня захватили, Капитолий лишь заставил меня взглянуть правде в глаза. Можно долго избегать правды — смотреть на неё краем глаза, чтобы не встречаться с ней взглядом. Но однажды увидев, однажды признав её, никакая честная сила не сможет загнать её обратно в тени. Поэтому они используют лекарства и под их воздействием пытаются заставить меня отказаться от своих “лживых” слов о перегородке. Заставить признать отвратительное влечение, которое я когда-то к нему испытывал. Но с этим покончено раз и навсегда. Хотя кое-что я всё же оставил незавершённым… — У тебя сегодня посетитель, Пит, — говорит голос. Я сжимаю руки от раздражения. Я одновременно боюсь и хочу, чтобы они снова привели его ко мне. Оно ещё не показало им свою истинную форму, поэтому все мои доводы и протесты остаются без ответа. Но я бессилен, и потому киваю и жду худшего. Девушка, которая входит в комнату, совсем не то, чего я ожидаю. Сначала я замечаю лишь косу и на мгновение впадаю в панику, пока не понимаю, что цвет совсем не тот. Да и сама коса тоже не такая, поэтому я смотрю и смотрю. — Пит, это я, Делли. Помнишь меня?— говорит девушка голосом, таким же знакомым, как и её лицо, то есть как будто я знаю её, но не могу вспомнить. Внезапно воспоминания, острые, как иглы, заполняют мою голову. Это не целостные воспоминания, но они кажутся куда более реальными, чем блестящие капли, сбивающие меня с толку. Я вижу полноватую девочку с яркими кудряшками, корчащую мне рожицы через класс. Накручивающую локоны на палец и улыбающуюся моему отцу, пока не получит лишнее печенье, о котором её мать никогда не узнает. Утверждающую, что задачи мистера Алекорна по математике, про количество добытого угля, проходящего туда и сюда на поездах, вовсе не сложные и не скучные. Признающую, что целовалась с Сэмми за сараем у путей. Рыдающую вместе со мной в комнате перед тем, как меня впервые отправили в Капитолий. — Делли, — выдыхаю я. — Делли. Ты? Она похудела и побледнела, и её кудри исчезли. Но она здесь. — Да! — говорит она, улыбаясь и осторожно подходя ближе к моей кровати. — Как ты себя чувствуешь? — Ужасно, — отвечаю я. — Где мы? Что произошло? Она делает паузу, облизывает губы. — Ну… мы в Тринадцатом Дистрикте. Снова это. Это не может быть правдой. Я знаю, что всего существует 12 дистриктов и Капитолий — вот и весь Панем. Значит всё остальное — ложь и просто гадкие трюки, чтобы меня обмануть и запутать еще больше. — То же самое мне говорили те люди. Но я ничего не понимаю. Почему мы не дома? Лицо девушки мрачнеет, и я вижу, как она пытается решить, сколько правды мне сказать. Холодкая едкая злось пускает ток по моим венам в ответ на её сомнения. Меня так достала вся эта ложь. —Там... стало опасно, — наконец говорит она. — Я тоже очень скучаю по дому. Только что вспоминала, как мы с тобой рисовали мелом на мостовой. У тебя здорово получалось. Помнишь, как ты на каждом камне нарисовал зверюшек? Образы вспыхивают в моей голове, но это не рисунки. Я вижу свинью в загоне, рыжую кошку на перилах крыльца. — Да, — говорю я отстранённо. — Ты что-то сказала... про опасность? Это тоже бессмыслица какая-то. Худшее, что могло случиться в Двенадцатом Дистрикте это авария на шахте, но она едва ли могла поставить под угрозу весь дистрикт, каким бы маленьким и хлюпким он ни был. — Да... там нельзя было оставаться. Теперь меня охватывает страх, и он становится дополнением гнева, переплетаясь с ним, сливаясь. Я слышу эхо: Двенадцатый Дистрикт уничтожен. Капитолий разрушил его сразу после Квартальной бойни. И другой, более тёмный, противоречивый голос: “Китнисс Эвердин уничтожила его…” Мои губы начинают дрожать, а Делли продолжает: — Не бойся, тебе здесь понравится. Все очень добры к нам. Всегда есть еда, и чистая одежда, и в школе гораздо интереснее. Школа. Ещё воспоминания, не такие острые. Окно, светящееся, как квадрат света над поющим ребёнком. НЕТ, не это… Пока мой разум пытается оторваться от этого, я едва успеваю уловить воспоминание о светловолосом мальчике, выше меня. Он в спортивных шортах и майке. Он приседает в стартовой позиции и ухмыляется мне, пока тренер начинает отсчёт… раз, два, три, четыре. — Где мои родители? Почему они не приходят? — спрашиваю я. — Они не могут, — говорит Делли, и на её глазах выступают слёзы. — Многим не удалось выбраться. Нам надо строить новую жизнь. Хороший пекарь нигде не пропадет. Помнишь, как твой отец разрешал нам лепить фигурки из теста? Ещё одно размытое воспоминание. Камера пролетает над дымящимися, разрушенными остатками того, что когда-то было городом. На мгновение я вижу собственными глазами то, что мои тюремщики обещали мне показать. И затем появляется переродок, стоящий среди руин, оглядывающий то, что она, что оно, что она натворила. — Там был пожар, — говорю я, и это воспоминание, осознание кристально ясно. В моих снах, и наяву, и во сне я не просто видел это, я был там: я держал в руках пепел своего дома. От этой правды невозможно уйти — самой страшной из всех. — Да, — шепчет она. Я цепляюсь за гнев, потому что без него остаётся лишь ужасная пустота. — Двенадцатый сгорел дотла. — твержу я. — Из-за нее! Из-за Китнисс! Я выплёвываю это имя, и мой разум начинает метаться в замкнутых кругах. Две главные формы переродка сливаются и расходятся прямо у меня на глазах. Моё сердце снова начинает колотиться, а мышцы ноги напрягаются, и я понимаю, что правая нога, вся нога, та, которую переродок не отгрыз — скоро сведёт судорогой. — Нет, Пит. Она не виновата. — Это она тебе сказала? — усмехаюсь я. —Она не говорила. Я сама… — Она лжет! Не верь ни одному ее слову! Она переродок. Капитолий создал ее, чтобы уничтожить нас всех, кто еще жив! Делли начинает пятиться от меня к двери. — Нет, Пит. Она не… — Не верь ей, Делли, — говорю я, слыша, как повышается мой голос, но не в силах его контролировать. — Я поверил, и она чуть не убила меня. Она убила моих друзей. Мою семью. Даже не подходи к ней! Она переродок! Делли исчезает за дверью, но я всё равно продолжаю кричать правду. Надеясь, что кто-то, хоть кто-то наконец прислушается к предупреждению, к единственному, что я вынес из Капитолия. Я кричу и кричу, пока не происходит неизбежное: моя рука холодеет, и тьма заливает глаза. Но это ничто. Ничто по сравнению с тем, через что я уже прошёл.