Глава 2

Я сажусь на низкую кровать и снимаю протез. Ложусь, поднимаю взгляд вверх на камеру наблюдения на потолке, размышляя, кто именно смотрит на меня сейчас. Металлический каркас неровный, матрас бугристый. Но физический комфорт не имеет значения. Моя тревога, которая достигла максимума с тех пор, как мы с Китнисс разлучились в джунглях всего несколько часов назад, оказывается, не имеет предела. Я не знаю, жива она или мертва. Возможно, я никогда не узнаю. Они могут убить меня прежде, чем я узнаю. Это единственное что мне нужно. Больше всего на свете. Вода? Честно говоря, я уже забыл ощущение жажды. Голод? Свобода? Безопасность? Мне плевать. Я вообще-то и так рассчитывал быть мертвым к этому моменту. Китнисс. Мне нужно знать. Я слышу тихое похрапывание из соседней камеры. Джоанна спит. Мне бы хотелось чтобы она хоть что-то рассказала. Из того, что она может знать о происходящем. Но в планолете она замолчала, и посоветовала мне сделать то же самое, хотя мне совершенно нечего рассказывать. У меня есть только один вопрос. Меня резко будит грохот и лязг. Громкий бренчащий звук раздается в голове. Я не помню, как заснул, и не помню видел ли я сны. Перед камерой стоит миротворец Капитолия, волоча ствол оружия по прутьям. — Что? — спрашиваю я. — Идёшь со мной, — говорит он. — Надень свою ногу, потом встань, прижмись спиной к дальней стене и подними руки вверх. Я делаю, как он говорит. С поднятыми руками меня накрывает запах собственных подмышек. После трёх дней в джунглях я пахну как теплая плесень. — Держи руки вверх и медленно выходи, — говорит охранник, наводя на меня оружие. Снаружи камеры я оказываюсь в длинном помещении с побелёнными кирпичными стенами и рядами люминесцентных ламп. Моя клетка первая в ряду вдоль одной стены. Другая стена напоминает промышленную кухню: стальные столы и шкафы, пара раковин. Вчера ночью я также заметил витрины с ножами, иглами и щипцами и другими инструментами, которые я не узнаю. Там есть колбы, флаконы, мотки верёвок и резиновые шланги. Всё выглядит зловеще. Меня ведут в раздевалку, удивительно похожую на те, откуда трибутов отправляют на арену. Там нескольким безгласым приказывают раздеть меня и отвести в душ. После душа меня одевают в чистую серую футболку, спортивные штаны и какие-то бумажные тапочки, а затем ведут в кабинет. Люди, которые меня там ждут, заставляют меня буквально подпрыгнуть. Один из них — Ромулус Тред, жёсткий человек, главный миротворец Двенадцатого Дистрикта. Другой — президент Сноу. Кориолан Сноу, который правит Панемом уже более сорока лет, он невысокий, почти что хрупкий. На его теле нет очевидных капитолийских вмешательств, но в его внешности есть что-то неестественное — его волосы и кожа почти выбелены до абсолютной белизны. Его лицо настолько белое, что пухлые губы кажутся ярко-красными, как кровь, хотя нет признаков, что он пользуется косметикой. (И, возможно, я поддаюсь внушению, потому что мне чудится лёгкий запах крови. Крови и густого цветочного аромата. Странное сочетание, наверное, мой перепуганный мозг просто путает сигналы.) Он одет, как я всегда его видел, в слои плотной, дорогой одежды. Несмотря на сезон — сейчас разгар лета, середина июля, на нём тяжёлое пальто, расшитое драгоценными камнями, насыщенного оттенка поверх белого костюма. Раньше я дважды оказывался рядом с ним. Первый раз, когда меня короновали сопобедителем 74-х Голодных игр; второй когда я сделал публичное предложение Китнисс в конце Тура победителей. В обоих случаях мы были на сцене перед тысячами зрителей, и наше взаимодействие было формальным. Теперь же нашу близость сопровождает настоящий страх, и моё сердце начинает биться быстрее, а во рту пересыхает. Я сажусь по одну сторону большого металлического стола, а дуло оружия упирается мне в спину. Я сглатываю и жду, что кто-нибудь что-нибудь скажет, но сначала повисает долгая, странная тишина. Наконец Сноу шевелится и складывает пальцы домиком. — Так-так-так, — говорит он, — посмотрите-ка, про кого забыли. Один уголок его рта дёргается, словно он подавляет полуулыбку. — Должен сказать, я удивлён. Я думал, ты слишком значим для их планов. Но, видимо, они совсем не понимают что ей движет. “Ей”. Ясно, кого он имеет в виду. Остальное не так понятно. Но в моей голове крутится только одно слово, оно настолько настойчиво, настолько всепоглощающе, что я произношу его вслух. — Китнисс? — хрипло говорю я. Он некоторое время смотрит на меня. — А кто же ещё? Или Сойка-пересмешница, как её теперь называют. Облегчение накрывает меня, перекрывая растерянность и даже перекрывая страх. Я откидываюсь на спинку стула. — Где она? Он коротко смеётся. — Вот это, мой дорогой мальчик, ты нам и расскажешь. Если, конечно, мы не вытрясем это из мисс Мейсон раньше. Чтобы избавить нас от лишних хлопот, а твою подругу от страданий, мы даём тебе возможность первому заговорить.. Я смотрю на него в изумлении. — Я не знаю, где она. И не понимаю, откуда Джоанна могла бы это знать. Я… Мысли кружатся; едва облегчение отступает, как возвращаются страх и замешательство. Я вспоминаю первый из двух планолетов, которые видел прошлой ночью на арене; как по нему, казалось, стреляли со второго, и он улетел прочь. Забрал ли первый планолет Китнисс с арены и спас её? Увёз ли её в безопасное место? Но кто? Почему? У кого в Панеме, кроме Капитолия, вообще есть доступ к такой технике? Куда её могли увезти, чтобы Капитолий не смог её найти? — Ну же, мистер Мелларк. Даже самому наивному зрителю теперь очевидно, что был заговор чтобы подорвать Игры. Неужели вы рассчитываете, что мы поверим в ваше неведение относительно того, куда они подевались? Я облизываю губы. На самом деле есть только одно место, которое приходит мне в голову. Дистрикт Тринадцать. Но… во-первых, это кажется слишком невероятным, само существование этого места всегда казалось мне сомнительным, даже когда Китнисс заговорила об этом весной. Во-вторых, и за это спасибо Капитолию, я настолько невежествен в географии Панема, что понятия не имею, насколько он велик на самом деле и какая его часть находится под наблюдением Капитолия. Китнисс могли увезти почти куда угодно. — Я не знаю, — наконец говорю я. — Не знаю. В последний раз, когда я видел Китнисс, она прокладывала провод Бити. В последний раз, когда я её слышал, она была у Дерева молний прямо перед ударом. Я не знал ни о каком заговоре. И если мне казалось, что на арене что-то происходит, то это были просто обычные стратегические ходы между союзниками. Где Хеймитч? — спрашиваю я внезапно, с тревогой. — Ищем, — коротко отвечает Сноу, внимательно наблюдая за мной своими тёмными маленькими глазами. Я не знаю, считать ли это хорошим знаком. — Я правда больше ничего не знаю. Тред хрустит костяшками пальцев. — Пока нет, — говорит ему Сноу. — У нас нет причин причинять вред мистеру Мелларку. В конце концов, он так хорошо умеет находить общий язык с аудиторией Капитолия. Есть вопросы, на которые нужно получить ответы, и он был бы идеальным… голосом… для этого. Но хорошенько подумай о своей нынешней позиции. У нас нет причин защищать мисс Мейсон. Она и так наговорила достаточно, чтобы заслужить… наказание… И… помни о Дистрикте Двенадцать. Им можно было бы пожертвовать ради большей цели. Я смотрю на него, пытаясь понять, серьёзна ли эта угроза. Меня отправляют обратно в камеру, и там меня уже ждёт завтрак на картонном подносе, а также колода игральных карт. — Джоанна? — тихо зову я. — Никуда не делась, женишок, — устало отвечает она. — Они… уже разговаривали с тобой? Долгая пауза. — Да. — Я не знаю, что им говорить, а что нет. — Тогда считай, что тебе повезло, — фыркает она. Остаток дня я провожу в одиночестве, и все попытки продолжить разговор с Джоанной проваливаются. Я пытаюсь играть в пасьянс, но колода неполная, поэтому просто складываю карты неустойчивым домиком. В комнате с ярким, постоянным светом люминесцентных ламп трудно понять, как проходит время, но после того как мне приносят третью за день еду, я перестаю пытаться разобраться, что произошло в конце Игры, снимаю протез и засыпаю. Ночью меня преследуют сны с шипящим голосом Сноу и его угрозами. Мне снится, как планолёты опускаются на Двенадцатый. Как они взмывают в небо, оставляя меня позади. Когда огни исчезают, я остаюсь один в темноте и слышу их — сопение и влажное дыхание переродков. Те волки, которые отняли у меня ногу. Я бегу, но постоянно спотыкаюсь о лианы. На следующий день (по всей видимости) меня будят так же, как и раньше, но на этот раз, когда я просыпаюсь и зеваю, я вижу за миротворцем, колотящим по решётке моей камеры, как Джоанну ведут обратно в её камеру, и её лицо распухло от синяков. — Джоанна! — кричу я, автоматически пытаясь встать, забыв, что протез снят. Я шарю вокруг, нахожу его и надеваю как раз в тот момент, когда дверь её камеры с грохотом захлопывается. Ещё один душ, ещё одно переодевание, ещё один кабинет. На этот раз меня приводят в небольшую комнату с несколькими рядами стульев, обращённых к экрану, встроенному в стену. Меня усаживают на один из стульев, и я с любопытством смотрю на пустой экран. После ухода охранника ко мне присоединяется Тред. Я напрягаюсь, думая, не его ли кулаки избили Джоанну. И всё больше меня тревожит что он здесь, а не в Двенадцатом. — Смотри. Я поворачиваюсь к экрану, который загорается, и моё внимание мгновенно захватывает Китнисс. Это та последняя ночь в джунглях, и теперь я вижу, что происходило в секторе на двенадцати часов. Всё начинается с того, как Китнисс следует за Джоанной вниз по склону, пока та разматывает провод. Затем они останавливаются, Китнисс поднимает лук и берёт провод у Джоанны. Я вижу, как провод дёргается, и как они внезапно понимают, что он перерезан. Потом Джоанна бьёт Китнисс по голове. Затем достаёт нож и разрезает ей руку. — Нет! Но затем я понимаю, что делает Джоанна. Она вытаскивает трекер из её руки. Я надавливаю на своё предплечье и вспоминаю, что мой всё ещё установлен под кожей. Моё сердце колотится, пока Китнисс лежит на земле неподвижно, а Энобария гонится за Джоанной в деревьях, а Брут устремляется в противоположную сторону, вероятно, услышав Рубаку. Затем я вижу, как Китнисс поднимается, растерянная и истекающая кровью. Бледная в темноте, она стонет моё имя, а затем начинает подниматься обратно вверх по холму. Она спотыкается о моток провода, и я молча подгоняю её, не зная, сколько времени осталось до полуночи. Боясь, что несмотря на их слова, что они собираются показать мне смерть Китнисс от удара молнии. Я вижу, как она прячется от Финника, когда он мчится вниз, чтобы её найти; наблюдаю, как она, шатаясь, выходит на поляну у дерева. (Чёрт, а к тому времени я был в секторе на час, сражаясь с Брутом. Если бы я остался… но откуда я только мог это знать) Там она находит только Бити, лежащего на земле, по-видимому, на него кто-то напал. Но единственная рана, которую я могу заметить за то короткое время, пока камера на нём фокусируется – порез на предплечье, похожий на тот, что Джоанна сделала Китнисс. Она смотрит вверх, туда, над тем местом, где лежит Бити, и видит явное возмущение в силовом поле, как будто что-то только что ударило в него. Она выпрямляется и зовёт меня: — Я здесь! Я здесь! Пит! Затем она пригибается, вытаскивая стрелы. Финник возвращается на поляну и сначала её не замечает. И она готова убить его, явно считая, что он и Джоанна переметнулись. А может, так и было? Но тогда зачем Джоанна увела профи? Зачем вырезала трекер из руки Китнисс? Что вообще происходит? И тут она замирает. Китнисс замечает моток провода, намотанный на палку и отложенный в сторону до того, как Бити начал обматывать дерево. Когда она поднимает его, я вижу, что к концу привязан нож. Китнисс внимательно смотрит на него, и на её лице ясно читается замешательство. Она переводит взгляд на Бити, затем на место в силовом поле, которое всё ещё мерцает там, где была слабая точка. Она смотрит вверх, туда, где уже слышен треск приближающейся молнии. Она обматывает провод вокруг своей стрелы и выпускает её в силовое поле. Стрела исчезает, утягивая за собой провод. Затем вспышка — удар молнии и запись обрывается помехами. — Нет, подождите, — говорю я. — А дальше? Что было дальше? — Ваша Сойка-пересмешница вывела из строя силовое поле арены и вместе с ним отключила камеры. И тут я начинаю понимать, как она могла… как вообще могла выжить. Если молния ударила в дерево, а заряд ушёл по проводу Бити в силовое поле… Подождите, подождите. Бити изменил план, когда провод перерезали, и попытался уничтожить силовое поле? Он, должно быть, пытался забросить палку с ножом и проводом в поле, но, возможно, не хватило силы? Но… Но что-то не сходится. Провод и палка были отложены заранее. Было два плана одновременно? Или катушка в солёном озере была бы просто уловкой… для профи? Для зрителей? Кто ещё знал план Бити? Джоанна точно. Финник, ну, скорее всего. Рубака, который побежал к дереву молний в нужный момент, за ним гнался Брут. Китнисс? Нет, не Китнисс. Но со стороны это может выглядеть иначе. Она слишком быстро понимает истинное намерение Бити. А если она могла быть в курсе, значит, и я мог, хоть я и бродил в темноте. И, похоже, именно это от меня и хотят услышать. Чтобы я признал план, о котором ничего не знал, и обвинил Китнисс. Тогда Капитолию будет проще казнить пару популярных победителей. Представить нас предателями. . . . — Предателями? Что вы имеете в виду, говоря “предатель”? Я поднимаю взгляд в мёртвый объектив ещё одной камеры. На долю секунды в моей голове проясняется, не мысль даже, а мгновенная идея, и я понимаю, насколько всё это абсурдно: я, парень из Двенадцатого Дистрикта, где электричество было непостоянной роскошью, а бедность нормой жизни, сижу здесь, в каком-то роскошном помещении, в гриме и дорогой одежде и дорогой обуви, что кстати когда-то было непостижимо мечтаниям (одним летом я вообще ходил босиком, потому что ноги росли слишком быстро, и не было смысла тратиться на обувь) — жду сигналов и заучиваю реплики. Произношу речи для аудитории Капитолия, будто это вообще что-то значит. С тех пор как Жатва внезапно оборвала моё детство, меня не покидает ощущение нереальности, будто всё, что я ношу, это костюм, а не моя одежда; каждая личная мысль и публичная речь; всё настоящее обо мне — тщательно сконструированная ложь, а моя жизнь до Игр — в лучшем случае сон. Кто-то кашляет, и момент проходит. — Вы не понимаете, что то, что она сделала… это гораздо больше, чем вы думаете. — Мой голос звучит странно, плоско. Он тянется, как под действием морфлинга, приглушённый — мёртвый. — Продолжайте, — говорит дружелюбный, но приторный голос. Я ослеплён ярким светом софитов и не могу разглядеть, к кому обращаюсь. Если там и есть зрители, они тихие, будто мертвые. — Это гораздо больше, чем всё, что, как я думал, она пыталась сделать со мной. Она предала мятежников, предала всех нас. — Серьёзное обвинение в адрес нашей любимой Огненной Китнисс. Что вы имеете в виду? Я чувствую, как дёргается щека. Есть сценарий. Всегда есть публика, ожидающая определённых слов. Я играю для них — я всегда играю. Всегда играл. Послушный сын. Призёр по борьбе. Трибут, трибут, трибут. (Трибут, как сказано в учебнике, это меньший и менее значимый приток. Он питает море, и его вода сливается с солёной.) — Она была всем тем, чем нас учили не быть. Ни ставила ни во что ни ограды, ни правила. Она владела оружием как профи, тренировалась всю жизнь. — Когда она заключала союзы на арене, это сработало – восстание началось, как и ожидалось. Небольшой проблемой, опасностью даже, был я. Но зрители посчитали нас слишком слишком интересными. Вы бы и сами могли вспыхнуть. А это было бы катастрофой. Поэтому, под предлогом усмирения дистриктов, нас отправили убедить Капитолий, что наша история любви настоящая и одобрена властью. Праздник. Публичная помолвка была её идеей, конечно. — Но затем, когда она стала не нужна, её нужно было устранить на Квартальной Бойне. И меня вместе с ней — Хеймитч об этом позаботился, и избавить от других заодно с нами. Ужасно, но неизбежно. Записано в системе. Закреплено временем. Вот как её использовали. Чтобы выявить повстанцев, а затем уничтожить их. — Намеренно? Я пожимаю плечами. — Настолько намеренно, насколько это вообще переродок может что-то сделать намеренно. — Мистер Мелларк. — Голос меняется, и я моргаю, поднимая взгляд в яркий серебристый свет сверху. — Кто вы вообще такой? — спрашиваю я мужчину напротив. — Кто вы?! — Я дёргаюсь под ограничителями — физическими на руках, и психические от препаратов. Злость – сладкая, чёртова злость возвращает мне силы. — Кто вы?! Он остаётся невозмутим, лишь приподнимает брови — и трубки набухают, мои руки холодеют, а затем холод охватывает всё тело.