Часть 13

“Мне нужен.” Этот тихий и настойчивый голос звучит у меня в ушах, когда я просыпаюсь следующим утром. Требовательный и обвиняющий. Сбивающий с толку. Одновременно ложный и настоящий. То есть сам тон кажется искренним, но слова звучат неправильно. Они совершенно не вписываются в общую картину. Когда я сажусь на кровати, чувствую слёзы в уголках своих глаз, и это странно. Моё сознание тут же пытается исказить смысл этих слов. Конечно, я всегда был ей нужен, например как преданный слуга и как самая удобная добыча. Но нет — это мысли, наполненные яростью и болью того “одурманенного” мальчишки, который очнулся в Тринадцатом, увидел её над собой и мог думать только о том, как бы убрать её из этого сломанного мира, который она якобы создала. Это те слова, которыми я подпитывал свою ненависть и, если быть до конца честным, ещё и собственное эго, в каком-то странном, извращённом смысле. Потому что будь она Сойкой-пересмешницей или переродком, Китнисс всегда была чуть выше, чуть важнее меня, а вся моя известность существовала лишь в её тени: как её помощника или её мишени. Вот эти слова ложь. Я не её слуга и не её добыча. Она просто девушка, попавшая в безумные обстоятельства, а я — просто парень, который рухнул в них вместе с ней. Что я к ней чувствую, и что вообще когда-либо чувствовал, сейчас уже не имеет значения, в тот момент, когда она мрачно шагает навстречу своей смерти, а я отчаянно пытаюсь выбраться из собственного безумия. Правда в том, что мы спасали друг друга, как могли и когда могли, каждый раз, когда обстоятельства этого требовали. И я знаю это, даже если больше не чувствую или до конца не понимаю. Игры переплели нас, превратили в странное, искорёженное существо, собранное из двух совершенно разных людей, которые каким-то образом нуждались друг в друге, чтобы жить, хотя по правилам хотя бы один из них должен был умереть. И Игры всё ещё продолжаются. “Мне нужен.” Так что же значат эти слова, если не “слуга” и не “добыча”? “Но именно ты был тем, кто действительно мог удерживать её разум в целости.” Так говорит Хеймитч, и мне приходится признать: возможно, он понимает больше чем я. Ирония восхитительная, конечно; но Капитолий прекрасно понимал, что делает, когда настраивал меня против Китнисс. Потому что, чтобы помочь ей я должен был вернуть себя старого, а с этим должна была помочь мне она. А я всё время только и делал что отталкивал её от себя, причем буквально, с первой секунды как я тут оказался. И теперь её больше нет. Когда днём приходит Делли, она проходит все необходимые круги согласований, чтобы мне разрешили навестить Джоанну, которая лежит всего в нескольких палатах от меня. Она сидит на кровати, наматывая нитку на пальцы, и закатывает глаза, когда я вхожу. Странно — за те шесть недель, что мы провели вместе в Капитолии, мы почти не виделись, а когда виделись, то в основном тогда, когда её пытали у меня на глазах. Зато мы много слышали друг друга… помню, было множество обрывочных разговоров; но последняя пытка, которую они устроили мне, стёрла почти всё, по крайней мере детали. — О, а вот и Женишок, — говорит она, вскинув брови. Это моё прозвище ещё с первых Игр, так меня называли профи, — и она всегда его использовала. Я терпел это — во-первых, Джоанну вообще трудно заставить перестать что-либо делать, хоть прозвище раздражает: оно сводит меня к одной-единственной роли, причём в издевательском смысле. Но теперь мне есть что ответить: — Да не сказал бы, особенно после моих последних разговоров с Китнисс. Она ухмыляется. — Ага, размечтался, мой сладкий. Думаешь, мы не видели, как тебя корёжит от ревности? Я шумно выдыхаю в знак протеста. — Китнисс… — Такая же слепая как и ты. Делли, все в Двенадцатом такие наивные, как ваши несчастные влюблённые, или эти двое особый случай? Я краснею, пока Делли смеётся. Когда я бросаю на неё взгляд, она говорит: — Пит, ну ты ведь не можешь отрицать, что… — Ладно, ладно. Вообще-то именно об этом я и пришёл поговорить. …Джоанна, Хеймитч сказал, что ты тренировалась, чтобы отправиться воевать в Капитолий. На её лице появляется свирепое выражение. — Ну да, и что? — С чего бы тебе туда возвращаться? — Чтобы убить Сноу, — прямо отвечает она. Я киваю и опускаю взгляд на свои руки. — Да, я понимаю. Но тебе нужно принять, что ты уже отвоевала своё, и теперь пора восстанавливаться. То, что случилось с нами… словно война велась прямо на наших телах. Такие шрамы заживают очень долго. Я осторожно смотрю на неё, а она отвечает злым, но потерянным взглядом. — Прямо те слова, которые нужно говорить у кровати больного, — наконец говорит она. Я улыбаюсь. — Врач говорит, я должен прямо высказывать, что думаю. Она кривит рот. — Она это сделает, — вдруг говорит она. — Что именно? — Убьёт Сноу. Я слегка качаю головой. — Китнисс? Она в группе низкого риска, снимает военную пропаганду, так Хеймитч сказал. Джоанна фыркает. — Она лично мне пообещала. Она убьёт Сноу собственными руками. Я оглядываюсь в поисках медиков. Но, наверное, на бредни Джоанны никто особо не обращает внимания. В отличие от всего, что говорю о Китнисс я — тут каждое моё слово разбирают под микроскопом. —Ну, а я бы хотел чтобы ты осталась тут, — твёрдо говорю я. — Я и так сильно много за тебя переживал. Теперь тебе придётся оставаться свободной и в безопасности до конца жизни. Моё психическое состояние от этого зависит. Она снова фыркает, но, отвернувшись от меня, начинает всхлипывать. — Всё, чего я хочу, так это забыть всё. И если для этого мне нужно умереть… значит, так тому и быть. — Эй, — мягко говорю я. — Если я смог снова стать достаточно нормальным, чтобы сидеть здесь и разговаривать с тобой, то и ты сможешь научиться жить с этим, Джоанна. Сможешь. — Проваливай отсюда, — говорит она, улыбаясь сквозь слёзы. — Чёрт, ненавижу хороших людей. А ведь какое-то время ты был таким отличным циником, Мелларк. Когда мы с Делли возвращаемся к моей палате, я думаю, как сильно Джоанна похожа на Хеймитча. Интересно, может, им стоило бы просто сидеть вместе в одной комнате и выговаривать друг другу все свои сожаления. — Она права, — задумчиво говорит Делли, останавливаясь у двери моей палаты. — Последнее время ты гораздо больше похож на самого себя, Пит. Я вздыхаю. Я понимаю, что она имеет в виду, но всё равно не до конца это чувствую. Мне кажется, будто я состою из набора разрозненных воспоминаний и эмоций, которые ходят в одном теле, но не имеют общей истории. Я захожу внутрь и вижу доктора Молину, Прим и Хеймитча. Никто не выглядит счастливым, и меня внезапно охватывает судорожный страх — плохие новости о Китнисс? Это первая мысль, которая приходит мне в голову. — Я просто навещал Джоанну, — говорю я с защитной интонацией, будто меня застали за чем-то плохим. — Всё в порядке, — отвечает Молина. — Ничего серьёзного, но сегодня мы проведем оценку твоего состояния. Анализ крови, сканирование мозга, затем когнитивную… — Что? — напряжённо спрашиваю я, глядя на Хеймитча. — Мы хотим проверить уровень яда ос-убийц, твоё давление, протестировать память и… — Что? — повторяю я, снова обращаясь к Хеймитчу. Он кивает. — Всё нормально. Слушай, Молина… почему бы тебе не пойти подготовить свои тесты. А мы с девочкой поговорим с ним сами. Чёрт, что теперь? — Хеймитч, — быстро говорю я, забираясь на кровать и почти автоматически оглядываясь в поисках трубок с лекарствами, которые раньше неизменно появлялись каждый раз, когда мне приходилось с кем-то разговаривать. — У тебя ужасно получается скрывать, когда ты расстроен, так что просто… скажи, ладно? Что-то случилось? С ней… всё в порядке? Он смотрит на меня с каким-то странным выражением. Прим улыбается мне. — С Китнисс всё хорошо, Пит. Её группа постоянно на связи с командой Плутарха, так что мы можем быть уверены, что у неё всё нормально. — Тогда… в чём дело? Со мной что-то не так? — Поступил запрос проверить, способен ли ты отправиться… в Капитолий. Я смеюсь. — Что? Серьёзно? Когда Хеймитч ничего не отвечает, я откидываюсь на кровати и пытаюсь осмыслить эту бессмыслицу. Меня даже к столовой или кухне без присмотра не подпускают. — Моих пропо оказалось недостаточно и теперь они хотят показать, как я участвую в революции? Хеймитч ёрзает на стуле. — Что-то вроде этого. Дело в том… правда в том… Койн недовольна успехами Китнисс и её пропагандистской команды; большинство из них не слишком убедительны перед камерой, а некоторых она хочет перевести в настоящий бой. И ей пришло в голову, что… ты мог бы стать хорошей заменой. — Не волнуйся, Пит, — ободряюще говорит Прим. — Я уверена, медицинские тесты доктора Молины докажут, что ты не способен туда отправиться. Я поджимаю губы и смотрю на Хеймитча, который выглядит расстроенным и встревоженным. Его выражение лица выбивает меня из равновесия, и мой разум, который в последнее время казался таким устойчивым, снова наводит на меня чувство опасности. И тут у меня возникает странная мысль. Я хочу поехать. Сначала она пугает меня, но потом я думаю про это снова… и снова… пока это не начинает обретать смысл. У меня самого остались незавершённые дела… со Сноу, который должен исчезнуть. С Китнисс, которая хранит в себе слишком большую часть моей личности. Мне нужно ещё раз поговорить с ней, прежде чем она умрёт. И с самим собой. В чём бы не заключалась моя роль в этой войне, уж точно не в том чтобы быть похороненным здесь, привязанным к кровати в Тринадцатом. — Что бы они ни нашли, — медленно говорит Хеймитч, перебивая возражения Прим, — мы должны морально подготовиться к тому, что это всё-таки произойдёт. — Но я ведь никогда не буду к этому готов, да? — говорю я. — Так… что мне делать? — Если ты поедешь, — говорит он, — тебе нужно помнить… кто настоящий враг. — Это звучит знакомо, — хмурюсь я. Хеймитч только закатывает глаза. То, что за мной приходит одна из помощниц Плутарха — какая-то незнакомая женщина, а не Хеймитч, Прим или кто-то из медиков, я воспринимаю как плохой знак. А может, и как хороший, смотря с какой стороны смотреть. Меня приводят в комнату с длинным конференц-столом посередине и рядами мониторов вдоль стен. Президент Койн — суровая женщина средних лет с такими же суровыми волосами до плеч. У неё бледная кожа, почти гладкая, если не считать морщинок у чуть прищуренных серых глаз. Единственное яркое пятно на её лице — бледно-розовые губы, но высокие скулы придают её строгому лицу определённую привлекательность и выразительность. Думаю, хорошая команда стилистов смогла бы сделать её чуть дружелюбнее, не лишив при этом авторитетности. Но это не в духе Тринадцатого. Она сидит напротив Плутарха, и мне указывают на место рядом с бывшим Главным распорядителем Игр. — Мистер Мелларк, — говорит она тем тоном, который, как ей кажется, должен звучать тепло, хотя на деле он сухой и неестественный для её голоса. — Я рада наконец встретиться с вами лично. Это давно следовало сделать. Не знаю, говорили ли вам, но изначально я хотела, чтобы именно вы стали голосом нашего движения. Образ мисс Эвердин, безусловно, впечатляет, но мы прекрасно осознавали и вашу способность воздействовать на толпу. — Она бросает взгляд на Плутарха. — Ну… я был несколько занят, — нервно отвечаю я. — Да, ваше заключение в Капитолии стало тяжёлым испытанием для всех, — говорит она с раздражающе фальшивым сочувствием. — Но мы надеемся, что наше… гостеприимство… с тех пор помогло вам преодолеть тот период. Меня очень воодушевляют ваши стабильные улучшения, особенно недавние. Быстрым движением она перебирает лежащие перед ней бумаги, словно собирается передать их мне, но так и не делает этого. — Мои анализы? — спрашиваю я, раздражённый этим незавершённым жестом. Хотя всё равно вряд ли смог бы в них разобраться. — Да. Мы обнаружили, что в вашем организме осталось совсем небольшое количество яда ос-убийц. Ваше давление почти вернулось к норме. А когнитивные тесты показывают повышенную способность удерживать воспоминания. В физическом смысле это, может быть, и большое улучшение, но проблема ведь сейчас не совсем в моём теле, правда? Да и вообще, я никогда особо не следил за своими медицинскими показателями, так что не могу воспринимать результаты анализов как доказательство чего-либо. И, как Хеймитч, я понимаю, что всё это даже не имеет значения. — Итак, это означает, что я допущен к…? Плутарх шевелится рядом со мной. — Видите ли, как я уже объяснял раньше, в этой войне есть определённая составляющая, которая ведётся, да и всегда велась, если честно, на эмоциональном уровне. Вы прекрасно понимаете… силу, которую даёт публике герой – идея – история, за которую можно болеть. Не сомневайтесь: у нас никогда не было бы Сойки-пересмешницы, если бы не вы, представивший Китнисс Эвердин как… ту, за которую можно переживать. Я прибегаю к своему привычному отсутствию полезных воспоминаний. — Раз вы так считаете, — пожимаю плечами я. — Так вот, моя команда в Капитолии должна снимать сцены, где Сойка-пересмешница и некоторые другие, например Финник Одэйр, ведут бой на улицах Капитолия. Но поскольку Китнисс и Финник являются ценными целями, мы держим их далеко за линией фронта. И всё же этого недостаточно. Нам нужно больше… нам нужна история. — И у нас не хватает одного члена отряда, — нетерпеливо вставляет Койн. — А ресурсы этой группы можно было бы использовать в другом месте. — Не уверен, насколько вы все осознаёте, что мои нынешние отношения с Китнисс уже не… такие, как раньше, — медленно говорю я. Плутарх отмахивается. — Последствия охмора. В любом случае, всё это только для камер, просто вы двое снова окажетесь в одной команде. Я касаюсь пальцами поверхности стола. — У меня вообще есть выбор? Повисает резкая тишина, которая и отвечает на мой вопрос. Наконец Койн говорит: — Нет. Это приказ, мистер Мелларк. Вы гражданин Тринадцатого и ценный ресурс в этой войне. Опять это слово. Ресурс. От него у меня сводит зубы. — Я не обучен обращаться с вашим оружием, — говорю я. Хотя пытались ведь обучить, внезапно понимаю я. — Вы будете частью пропо-группы — оружие вам понадобится только как реквизит. Я поворачиваюсь к Плутарху, но прикусываю язык. Я ведь сам хочу поехать, напоминаю себе. Просто не ожидал, что меня бросят в зону боевых действий без подготовки. Но, эй, я же победитель Игр — наверное, именно этим мы и занимаемся. — Я всё ещё довольно сильно завишу от морфлинга в стрессовых ситуациях, — добавляю я. — Вам предоставят антидепрессанты и стабилизаторы настроения. Доктор Молина подготовил список рекомендаций. Молина. Ну что ж… у него, видимо, тоже есть свои приказы. — Спасибо, — говорю я, — что так подробно всё объяснили. Когда я выезжаю? — Завтра. Мои пальцы начинают дрожать, но я удерживаю их неподвижно. Это плохая идея, без сомнений. Но… — …но, если честно, я и так уже устал быть здесь, — говорю я Хеймитчу, пытаясь объясниться. — Я не до конца это понимаю, но мне кажется… будто именно там я и должен быть, а не здесь. Словно позволяю другим закончить то, что начал сам. — Чепуха, — резко отвечает Хеймитч. — Слушай, парень, у нас, может, и нет выбора, но даже не начинай думать, будто во всём этом есть хоть что-то разумное, потому что это не так. Ты должен помнить каждую минуту каждого дня, что ты к этому не готов. Ни на секунду не теряй бдительность. Я делаю несколько вдохов. — Потому что мне нельзя быть… рядом с Китнисс? — Или с самим собой. Или с другими людьми. Это зона боевых действий; там будут выстрелы, взрывы, могут быть переродки и миротворцы. Ты понятия не имеешь, справишься ли с этим. Я смотрю на него и с удивительной ясностью вспоминаю, как он когда-то пытался мягко отговорить меня от моего плана пожертвовать собой на арене, одновременно предоставляя мне все возможности чтобы сделать это. В этом прошла вся его взрослая жизнь: наставлять обречённых трибутов, и его, должно быть, уже тошнит от этого. И теперь ему даже не обязательно этим заниматься; более того, он фактически идёт против воли своих нынешних хозяев просто потому, что разговаривает со мной вот так. Значит, ему действительно важна моя жизнь или её, или нас обоих, если ему не приходится выбирать. Поэтому я улыбаюсь и обещаю сделать всё возможное. Мрачное выражение лица Хеймитча, печальный взгляд Прим и слёзы Делли становятся моей прощальной вечеринкой следующим утром. Я и выгляжу соответствующе — снова в одной из унылых форм Тринадцатого, с оружием за плечом. И хотя мне приятно, что они рядом, всё это странным образом напоминает тот час прощаний после Жатвы, так что я уже чувствую, как тревога начинает подниматься во мне по очень знакомому пути. Первой уходит Делли — ей нужно в школу. После её ухода я поворачиваюсь к Прим и впервые за долгое время действительно внимательно на неё смотрю. Невероятно, что ей всего тринадцать. Ей пришлось повзрослеть с чудовищной скоростью, и здесь она стала моей опорой. И если иногда я слушал, как она рассказывает мне о своём коте, семье или мечтах о будущем, то это была лишь крошечная часть того времени, которое она потратила, выслушивая мои истерики, жалобы и вспышки ярости. Никакие слова не смогут исправить этот дисбаланс. — Прим, — говорю я, — ты станешь потрясающим врачом. Не знаю, что бы со мной было, если бы тебя здесь не оказалось. Ты всегда верила в меня, и если я переживу всё это… всё, что ещё осталось целым в моей голове, это всё только благодаря тебе. Я хотел сказать тебе… я пытался вспоминать Квартальную Бойню. Самостоятельно. И буду продолжать пытаться. Спасибо тебе… огромное. Она улыбается и довольно неловко, порывисто обнимает меня одной рукой. Потом строго смотрит мне в глаза. — Как бы она тебя не встретила и что бы ты о ней не думал, знай вот что. Когда тебя не было, Китнисс словно тоже не было. А когда ты вернулся изменившимся, это изменило и её. Твоя жизнь… значит для неё больше, чем её собственная. Она думает, что ты её ненавидишь и что она заслужила это. Если сможешь, хотя бы постарайся её не ненавидеть. Верни ей хотя бы часть самой себя, Пит. Ради меня. Я сглатываю. — Я постараюсь. Правда… постараюсь. Прежде чем мы с Хеймитчем покидаем мою палату, я оборачиваюсь и смотрю на неё. Не знаю, сколько времени я пробыл в Тринадцатом — недели, возможно уже месяцы. Здесь нет ничего моего. Ни царапины на стене. Ни рисунка. Ничего, о чём я мог бы сожалеть, оставляя это позади. И я даю себе клятву, что никогда сюда не вернусь. Если переживу это задание, то не вернусь. Я поеду в то, что осталось от Двенадцатого, если придётся. Или просто… уйду. Пойду вдоль железнодорожных путей прочь от Капитолия и растворюсь в диких землях Панема. Хеймитч провожает меня к одному из больших лифтов, и мы поднимаемся на верхние уровни Тринадцатого, пока не оказываемся в ангаре. Оказывается, в Капитолий я лечу на планолете. Я вдруг смеюсь вслух, заслужив удивлённый взгляд Хеймитча. Идеальная поездка на арену, только яркого шоу и вкусной еды не хватает. — Ну что, парень, — говорит Хеймитч. — Ну что, Хеймитч, — отвечаю я с кривой усмешкой. — Не знаю, плохой ли это знак, но на этот раз я вообще-то надеюсь вернуться живым. Он усмехается. — Я буду на связи с вашим командиром, Боггсом. Скажи ему, если почувствуешь, что теряешь контроль. Мы оба резко оборачиваемся, когда дверь планолета открывается и двигатели начинают реветь. — Пит, — говорит он и делает глубокий вдох. — Прости, что тебя не посвятили в план спасения с арены. И мне безумно жаль, что тебя оставили там. Это не её вина, помни это. Я киваю. Смотрю на него — теперь он худее, чем раньше, и выглядит куда более несчастным, хотя Игры, скорее всего, навсегда в прошлом, а Сноу уже почти свергнут. Наверное, я тоже выгляжу совсем иначе. Я касаюсь волос, коротко остриженных прошлой ночью, кудри исчезли. Неужели в этом всё дело? -– думаю я. В том, что, почти добравшись до конца, мы все потеряли слишком многое? Дистрикт Двенадцать, с внезапным чувством вины думаю я о доме, о котором почти никогда не вспоминаю. Конечно, мы потеряли слишком много. Моих мать и отца. Братьев, кузенов и почти всех друзей. Каждого учителя и почти каждого одноклассника, что у меня были. Мэра Андерси. Козавода. Но именно поэтому я и должен идти. Ради каждого шахтёра и каждого жителя центра города, превращённых в пепел, — потому что я выжил, несправедливо выжил там, где они мертвы. И из-за той доли вины, которую в их смерти несём я… и Китнисс. — Пит? — говорит Хеймитч, заметив выражение моего лица, которое, наверное, снова стало пустым. Я встряхиваюсь. — Всё нормально, — говорю я. Смотрю ему прямо в глаза и добавляю: — Просто думал о доме. Его лицо мрачнеет, хотя он всё равно кивает и хлопает меня по плечу. Потом называют моё имя, и я разворачиваюсь и иду в планолет, чувствуя, как винтовка ударяется о спину в такт шагам.