Глава 12

Теперь очередь Прим злиться, хоть и не на меня, а я никогда не видел в ней столько злости. Впервые я вижу у неё на лице выражение, из-за которого она выглядит точь-в-точь как её сестра. Но сам я чувствую странное облегчение. Да, мне немного стыдно за эту вспышку гнева, но теперь я словно смотрю на нас со стороны. Вижу себя издалека и оцениваю собственное поведение. Как и раньше, кажется, будто яд покинул моё тело вместе со всеми этими ядовитыми словами, и мне от этого даже стало лучше. Где-то в глубине души я понимаю, что должен извиниться перед Китнисс, но ещё яснее осознаю, что возможностей сделать это у меня теперь будет ещё меньше, чем раньше. И это хорошие новости. — Ох, — говорю я, оказавшись в непривычной роли человека, пытающегося успокоить кого-то другого. — Это ведь и моя вина тоже. И я вообще не понимаю, о чём думал, когда говорил всё это. Наверное, я просто… хотел… — Я качаю головой. — Я знаю, что ты сейчас скажешь. — Что? — спрашивает Прим. — Что мне стоит посмотреть записи со второй арены… если я действительно хочу узнать, что произошло. — И что тебя в этом так пугает? — Не знаю… просто в прошлый раз, когда мне пытались её показать, я не выдержал. У меня буквально случился сердечный приступ. — Я вздрагиваю. — Всё это меня так пугало, будто вода меня утопит, или луна сожжёт. Думаю, они заставляли меня смотреть это, когда вводили мне яд, и теперь всё воспринимается как какой-то жуткий… кошмар. Где всё хочет причинить тебе боль, даже воздух, или… рыбы… или песок. — И как ты думаешь, зачем им нужно было чтобы эта арена настолько тебя пугала? — Хм, хороший вопрос. Полагаю, ответ “просто потому что им хотелось” недостаточно веская причина? Она качает головой. — Значит, чтобы я не захотел её вспоминать. По крайней мере, не такой, какой она была на самом деле. — Вероятно, — говорит она. — Мне всё равно было бы трудно в это поверить, Прим, — говорю я ей. — Я знаю, как можно смонтировать эти записи. Она поджимает губы, но ничего не отвечает. Словно спрашивает, доверяю ли я ей, и бросает мне вызов, испытывая меня – смогу ли я противостоять её. Она — как и Делли — справляется с этим лучше, чем Молина. Проблема Молины — помимо отсутствия эмпатии в целом, еще и в том, что у него просто нет опыта жизни за пределами этой дыры. Всю жизнь он лечил целое сообщество солдат, которые никогда не бывали в настоящем бою. Я ловлю себя на том, что отчаянно анализирую самого себя и свои мотивы перед Прим, пытаясь оправдать всё это перед ней, чтобы суметь оправдать перед самим собой. — Так что… даже если бы я увидел что-то, что доказало бы, что Китнисс мне не враг… что восстание меня не бросало… как я вообще смогу в это поверить? — Потому что ты живёшь, опираясь на воспоминания, которые Капитолий создал для тебя. Ты никогда не получишь ответов на свои вопросы, если будешь основывать их на ложных воспоминаниях. Тебе нужно вернуть настоящие, или хотя бы понять, какими они должны быть. Это единственное, что будет справедливо и по отношению к тебе, и к людям вокруг тебя. После долгого молчания, во время которого я постепенно осознаю, что она упёрлась в эту стену; что она твёрдо решила: единственный путь дальше — это посмотреть эту проклятую запись;и что она не выйдет из комнаты без моего согласия — я медленно киваю. — Ладно, — говорю я пересохшими губами. Но этому не суждено произойти. Через пару дней ко мне приходит Плутарх Хевенсби, человек, которого я едва ли помню по одной-единственной встрече. Он сразу начинает с упоминания чего-то, чего я не помню вовсе. — Мистер Мелларк! Столько времени прошло с тех пор как вы удивили нас своей оригинальной работой в Тренировочном центре, — говорит он с мягким смешком. Я пожимаю плечами. Я не понимаю, о чём он, но не прошу объяснений. — Что ж… мне очень приятно читать отчёты о том, какого замечательного прогресса добилась с вами моя медицинская команда, — продолжает он. Его слова повисают в воздухе, словно ожидая от меня благодарности. Прекрасная, единственная хорошая сторона всего, через что я прошел, в том, что я больше не чувствую необходимости рассыпаться в любезностях, в которые не верю. — Дело вот в чём, — наконец продолжает он. — Мы подошли к такому моменту войны, когда любое проявление силы с нашей стороны помогает закончить её как можно быстрее. Сейчас у нас здесь все победители Квартальной Бойни… — ВСЕ победители? Он лишь посмеивается из-за моего перебивания. — …и все они уже появлялись на экране, их показывали дистриктам. Все, кроме вас. — Меня было бы трудно привести в вид, приемлемый для камер, — отвечаю я. Он несколько секунд смотрит на меня. — Очень важно показать повстанцам, что теперь и вы с нами за одно. Это важно для дела. И важно для вас — учитывая те неприятные вещи, которые Капитолий заставил вас говорить. Я пожимаю плечами. Смотрю мимо него на одностороннее стекло, мысленно умоляя кого-нибудь из моей медицинской команды — Прим, Хеймитча, даже Молину войти и помочь мне сформулировать разумные возражения. Но я один. Я мог бы возразить что знаю: Китнисс выторговала мою безопасность ценой собственного сотрудничества. Возможно, он не знает, что мне это известно, но использовать её в свою защиту показалось бы мне ещё более лицемерным. — Как скажете, — наконец говорю я. — Тогда всё будет очень просто. На пару дней мы отправим вас к новобранцам на базовую подготовку и снимем, как вы будто бы готовитесь идти сражаться в Капитолии. Ещё больше лжи. Ещё больше монтажа. — Как хотите, — повторяю я. Что Прим или Делли думают об этом новом повороте событий, никто вслух не говорит. Где-то за кулисами всё уже обсудили, и они с этим согласились. Так что меня облачают в одну из этих жутких форм Тринадцатого дистрикта и, что ещё удивительнее, выводят наверх, на открытую тренировочную площадку, без наручников и даже без браслета-монитора на лодыжке, хотя и под пристальной охраной. Я оказываюсь в группе подростков, совсем юных, вроде Дрю, который тоже здесь, среди новобранцев базовой подготовки. Есть ещё несколько ребят из дома, хотя они из Шлака, и я не очень хорошо их знаю. Как обычно, на меня много глазеют, но поначалу я ни с кем не разговариваю, и со мной тоже никто не говорит. Я бегаю кругами, пока не выбиваюсь из сил, потом подхожу к ограде и облокачиваюсь на неё. Делаю несколько подъёмов корпуса, отжиманий… пытаюсь подтянуться, но руки всё ещё слишком слабы. Так проходит первый день. На следующий день кто-то суёт мне в руки огромную винтовку, а я тут же возвращаю её обратно. — Нет. Инструктор по базовой подготовке смотрит на меня с раздражением. — Солдат Мелларк, у меня тут военная подготовка, а не кружок по интересам. Не тратьте моё время. — И не буду. Просто я это не возьму. Он пытается задавить меня взглядом, но я даже не моргаю в ответ. На арене нам такого оружия не давали, и не просто так. Это оружие для массовых, бездумных убийств. Для безликих, безымянных смертей. Оружие миротворцев; инструмент угнетения Капитолия. Я сажусь на скамью и только пожимаю плечами, когда инструктор начинает кричать на меня; но здесь есть операторы с камерами, так что мы оба понимаем: никакой настоящей власти надо мной у него нет. Через некоторое время посылают за Плутархом, и он лично приходит. После долгого разговора он уводит меня на прогулку и говорит, что всё, что от меня требуется, — это научиться заряжать и разряжать оружие; они снимут это на камеру, и для картинки этого будет достаточно. Именно тогда я начинаю подозревать, что происходит что-то ещё. Им ведь ничто не мешает просто показать меня в форме — даже обычный снимок или короткое видео, где я просто иду. Я не могу представить, чтобы кто-то действительно поставил нестабильного психа в настоящий боевой отряд. Так в чём тогда смысл всего этого? Остаток недели проходит в подобных переговорах. Пока четырнадцатилетние мальчишки вокруг меня становятся всё послушнее, увереннее обращаются с оружием, ножами, гранатами и прочим, я сопротивляюсь участию, пока Плутарх не уговаривает меня хотя бы воткнуть нож в манекен, или потренироваться прятаться за баррикадой. Единственное хорошее во всём этом — то, что это действительно помогает мне восстанавливаться физически. И еще я почти каждый день бывая на солнце… когда солнце вообще бывает. Через неделю моя базовая подготовка внезапно заканчивается. Вечером моего последнего дня назначено специальное объявление, и мне разрешают вместе с медиками и другими пациентами госпиталя пойти в большой зал. Там я впервые вижу президента Койн лично. Пока она произносит речь о воодушевляющих новых событиях — о том, что Тринадцатый наконец объединится с повстанцами из других дистриктов для последнего рывка войны против Капитолия, и что первые войска выступят уже завтра, — моё внимание отвлекает худенькая девушка в инвалидном кресле, лицо которой наполовину скрыто бинтами. Люди недовольно перешёптываются, когда я прямо посреди речи встаю со своего места и подхожу к ней. — Астер? — спрашиваю я, касаясь её золотистых волос. Я опускаюсь на колени рядом с креслом. Она поворачивается ко мне, и я вижу правую половину её лица и один голубой глаз. — Привет, Пит, — говорит она тусклым голосом. Я улыбаюсь ей. — Ты жива. Она коротко, безрадостно смеётся. — Ну так. Я похлопываю её по руке. — Когда всё это закончится, — успокаивающе говорю я, — может быть, тебе удастся попасть к хирургу из Капитолия. Это всё-таки вызывает улыбку, пусть и едва заметную. — Да… может быть, — тихо отвечает она. ‘Я видела, как ты на неё смотришь.’ Это воспоминание о её голосе ошеломляет меня, когда я выпрямляюсь и замечаю, что все вокруг уже аплодируют окончанию речи Койн. Конечно, это было не то воспоминание, которое я забыл. Просто я давно о нём не думал. Когда той ночью я ложусь спать, то чувствую себя странно… хорошо? Очень странное чувство. То, что я был снаружи без наручников, однозначно помогло мне. То, что мне удалось рассмешить одного из ребят на подготовке. То, что я подошёл к Астер. В последнее время я получал совсем немного морфлинга. Мне кажется, что я наконец-то начинаю двигаться к тому, чтобы меня выписали из госпиталя и, возможно, выделили собственную комнату, с хоть какой-то приватностью, хоть каким-то ощущением личной свободы. А потом, когда война закончится, я уже как-нибудь разберусь. На следующий день за мной не приходит ни одна съёмочная группа. Никто не выводит меня на прогулку. Никто не зовёт на обед. Я то дремлю, то просыпаюсь, пытаюсь подготовить себя к записям Квартальной Бойни, которые всё ещё ожидаю увидеть, стараясь вспомнить хоть что-нибудь настоящее из тех Игр. У меня есть смутное воспоминание о последних мгновениях на арене, как я бежал через джунгли от миротворцев. Я видел запись, где рассказываю о том, что было перед этим: как убил Брута, как увидел смерть Рубаки, как беспорядочно мчался в джунгли после того, как провод был перерезан и время истекало. “Тик-так. Это часы.” “Увидимся в полночь.” Я касаюсь кончиками пальцев губ и чувствую её поцелуй. Воспоминание задерживается там ещё ненадолго, и я стараюсь не только почувствовать его, но и увидеть её лицо рядом с моим. Глаза у неё закрыты, а пот от джунглей блестит каплями на её смуглых щеках. Волосы влажные и распущенные. “Увидимся в полночь.” Обещание, которое она не сдержала, но я знаю, правда знаю что это было не её виной. Это была вина Брута и Энобарии. Они напали на нас раньше, чем план успели привести в действие. Если бы нас предупредили заранее, возможно, всё могло бы сложиться иначе. Может быть, как говорил Хеймитч, хорошего способа всё объяснить просто не существовало, прикрытие было бы раскрыто, а даже основные участники, Финник и Мэгз, Джоанна и Чума, морфлингисты, Рубака и Сидер, Бити и Вайресс — не знали всей картины. Все знали, что будет место встречи, но лишь некоторым сказали, что это дерево; лишь некоторые знали, как определить день и время; лишь некоторые знали способ. Максимум, что было известно всем: им нужно защищать друг друга — и особенно меня и Китнисс, несколько дней, пока всё не будет подготовлено. Оставаться в живых и сохранять жизни друг друга. Для Плутарха это, должно быть, казалось невероятным успехом, ведь обычно он курирует Игры, где выживает только один победитель, а тут в живых осталась целая четверть участников этого года. Я качаю головой, отгоняя эти мысли. Я пытаюсь сосредоточиться на одном – на одном человеке. На человеке, которого все уверяют, что я люблю… и что если бы мне только удалось вспомнить это… “Увидимся в полночь.” “В полночь, в полночь приходи К дубу у реки И надень на шею ожерелье из пеньки” Я пока не могу пройти дальше этого момента. Солёный вкус её губ на моих и шепот обещания в темноте. За этим — ничего. — Пит. Я дёргаюсь, выныривая из полусна, и с удивлением вижу его: Хеймитча, усталого и бледного в форме Тринадцатого дистрикта, которая сидит на нём примерно так же естественно, как сидел бы один из париков Эффи. — Привет, — говорю я. Несколько недель назад всё закончилось бы злыми словами, попытками вырваться из ремней и очередной дозой лекарств. Но я понимаю, что простил его, даже за то, что он не рассказал мне о моих кузенах. Он тоже сломлен, и это не его вина. — Говорят, тебе гораздо лучше. — Немного лучше, — осторожно соглашаюсь я. Хотелось бы уметь показать ему, как я на самом деле рад снова его видеть. Но во мне этого нет… да и ему всё равно не понравилось бы такое слышать. Он занимает своё привычное место у стены и тяжело вздыхает. — Чем занимался? — спрашиваю я. Он пожимает плечами. — Всё как обычно. Совещания, совещания, совещания. Плутарх, Бити, Койн. Что теперь делать с Сойкой-пересмешницей? Кого пригласить на праздник по случаю поражения Сноу? Важнейшие вопросы. — Что происходит? Почему ты здесь? — резко спрашиваю я. Очевидно, что-то не так. — Война началась. — Я знаю — вчера был на той большой речи. — Китнисс сегодня отправили. Я моргаю. Понимаю, что не знаю, что чувствую по этому поводу, но точно не безразличие. Я вижу, что Хеймитч обеспокоен, что ему самому нужна поддержка. Думаю и о Прим, как она, наверное, переживает. — Она… сама решилась туда отправиться? Или… — Я не уверен, что именно спрашиваю. Её снова силой отправили в Капитолий? Он кивает и смотрит на меня своими проницательными серыми глазами. — О, это было полностью её решение. Отговорить её не смог никто. Она хочет присутствовать, когда Сноу падёт. — Наверное, я тоже хотел бы этого, будь я хоть немного в форме, — медленно говорю я. — Она не рассчитывает вернуться. Мне кажется, она не собирается возвращаться. — Что ты имеешь в виду? — Меня начинает раздражать эта манера Хеймитча говорить короткими обрывками. — Вернуться в Тринадцатый? Или… вообще не вернуться? Она тебе так сказала? — Не прямо. Скорее намёками то тут, то там. Я отвожу взгляд. — Даже не пытайся сказать, что это из-за меня. Может, у меня и проблемы с пониманием Китнисс, но я почти уверен, что она не стала бы бросать свою жизнь из-за какого-то обезумевшего парня, который грубо с ней разговаривал. — Как именно всё устроено между вами двумя, я объяснить не могу. Но вы много лет чувствовали ответственность друг за друга. Она не смогла защитить тебя на Квартальной Бойне, и единственной её надеждой на прощение было то, что тебя вернут живым и невредимым. А с тех пор как ты вернулся… изменившимся… она всё время пытается убежать отсюда, бросается в опасность. Я спросил её, собирается ли она попрощаться с тобой. — Не собиралась, — хмуро отвечаю я. — Да и с чего бы? В последний раз, когда мы виделись, я обвинял её в том, что она была неверна со мной… или с Гейлом. Или с нами обоими, наверное. — Да, знаю. Но она всё равно об этом думала. Слушай, ей, может, и трудно справляться со всем, что с тобой происходит, но она понимает, что это не полностью твоя вина. В любом случае… я подумал, что тебе стоит знать. Она ушла. Она в отряде низкого риска; как только решила, что отправится в Капитолий, Плутарх собрал для неё что-то вроде “пропо-группы”, за неимением лучшего названия. Повстанцы будут брать улицы Капитолия с двух сторон, а она входит в отряд, который снимает кадры тыла, чтобы подталкивать жителей Капитолия к сдаче. — Спасибо, что сказал, — отвечаю я, выждав немного в ожидании продолжения. Он пожимает плечами. — И ещё… если будешь готов, тебе стоит навестить Джоанну. Она тренировалась для войны и снова сорвалась. Её вернули в госпиталь. — Они собирались отправить её в Капитолий? — потрясённо спрашиваю я. — Ей вообще нельзя туда возвращаться. Ты понятия не имеешь, через что они её заставили пройти. — Она сама этого хотела. Но да… всё прошло плохо. И, может быть, тебе стоит как-нибудь зайти к Энни, Финник тоже отправился туда. — Хеймитч, — говорю я, снова оказываясь в странной роли человека, который пытается утешать, хотя сам едва на это способен. — С ней всё будет хорошо. Она умеет выживать. В любом случае… насколько я помню про то, как это – идти на арену с намерением умереть… это на деле немного сложнее, чем кажется.