Незаметное кораблекрушение

Он долго тонул: не в реке, не в ночи, Не в чёрной воде под осенним мостом. Сначала в нём просто погасли ключи От комнат, где раньше был свет и был дом.

Сначала ушли дорогие слова, Потом — интерес к бесконечному завтра. И стала всё чаще болеть голова От тяжести каждого нового марта.

Он всё ещё шутил, улыбался в ответ. Подолгу сидел в окружении близких. Но кто-то внутри его медленно гас, Как гаснет звезда в ледяной обелиске.

И люди всё видели: сломанный взгляд, Усталость, похожую больше на старость. Но каждый спешил отступить наугад, Лишь бы чужая беда не касалась.

Ведь боль — неудобна. Она не кино. Она не рассказ за вечерним застольем. Она заставляет войти в темноту И чью-то тревогу почувствовать болью.

А люди умеют прекрасно скорбеть, Когда уже поздно и нечего сделать. Но редко готовы с другим посидеть В ту ночь, когда сердце отчаяться смело.

И вот наступил удивительно тихий, До странности ясный и ласковый вечер. Закат догорал над притихшею крышей, И небо казалось огромным и вечным.

Он долго смотрел, как редеет заря, Как ветер колышет усталые клёны. И думал, что больше не сможет играть Того, кто ещё остаётся умилённым.

Не сможет опять говорить: «Всё пройдёт». Не сможет опять обещать себе утро. Когда внутри только пустыня растёт, Где даже отчаянье высохло будто.

И что-то оборвалось, не крик, не струна

Лишь тонкая нить между ним и землёю. И стала внезапно огромной луна Над самой последней его тишиною.

А город всё так же светился вдали. Шумели машины, смеялись прохожие. И тысячи судеб спокойно текли, На этот фатум совершенно не похожие.

Потом будут слёзы, вопросы, слова:

«Мы знали, что с ним происходило что-то». Но память, увы, удивительно лжива: Она забывает минуты заботы.

Она забывает, как трудно порой Спросить человека, И просто остаться с чужою зимой, Не меряя боль по масштабу успеха.

Ведь он не в тот вечер ушёл навсегда, Когда над домами сгущались закаты.

Он начал исчезать ещё в те года, Когда его боль не замечали