Часть 1. Сумашедший мир

Полумрак гримёрной пах дорогой пудрой, крепким кофе и едва уловимым горьковатым шёпотом сигаретного дыма. Сакура сидела перед огромным зеркалом, в раме которого агрессивно горели холодные белые лампы. Из зазеркалья на неё смотрела чужая, пугающе уверенная женщина. Гранж-стиль, ставший её визитной карточкой, сегодня казался ей тяжёлыми доспехами. Чёрное кружевное боди, кожаная юбка на массивных ремнях и глаза, густо, почти до порочной темноты подведённые чёрным каялом. В этом отражении было всё, чего требовал Нью-Йорк: дикий кураж, безупречный фасад и глянцевый блеск восходящей рок-звезды. Но внутри, за плотным корсажем, пульсировала глухая, изнуряющая пустота. Гастрольный тур тянулся долгие, бесконечные четыре месяца. Сто шестнадцать дней дорожной пыли, чужих городов, ревущих стадионов и фотовспышек. И сто шестнадцать дней без него. Они созванивались почти каждую ночь. В трубке его низкий, вибрирующий голос звучал ровно, как и всегда, заземляя её среди хаоса перелётов. Саске говорил, что контролирует порты, что зачистка Бруклина завершена, что он ждёт её. Но Сакуру терзали смутные, ядовитые сомнения. Между строк его коротких фраз ей то и дело чудился странный, едва уловимый холодок. Или это была её собственная обнажённая нервная система, измученная отсутствием его рук? Без его стальной хватки на талии, без его запаха амбры и дорогого табака, весь этот сияющий мир казался ей лишь картонной декорацией. Она отчаянно, до боли в груди, скучала по своему личному демону. Тяжёлая дверь гримёрной тихо скрипнула. — Готова, Белла? — Сасори вошёл первым, небрежно закинув на плечо ремень бас-гитары. Потёртая кожанка, растрёпанные рыжие волосы — он уже полностью вошёл в образ бунтаря, от которого плавились соцсети Манхэттена. — Саку, ты чего-то грустная, — Темари остановилась рядом, бережно удерживая гриф виолончели. Она внимательно всматривалась в бледное лицо подруги. Темари единственная замечала, как Сакура гаснет, едва выключаются софиты. Сама блондинка при этом судорожно сжимала в кармане куртки свой телефон. Она до сих пор не призналась друзьям, что последние два месяца ведёт активную, полусекретную переписку с Итачи Учихой. Каждое его короткое, леденящее душу сообщение в три часа ночи заставляло её сердце пропускать удары, но Темари упрямо хранила эту тайну. — Не, всё хорошо, — Сакура выдавила из себя лучезарную, безупречную улыбку, которая так идеально смотрелась на обложках таблоидов. Она поднялась, оправляя подол юбки. — Я просто… кажется, слишком сильно скучаю по Саске. — Это нормально, — Сасори понимающе кивнул, и в его глазах промелькнула тёплая, дружеская искра. — Ещё несколько дней, пара выходов — и тур окончен. Мы все уже чертовски хотим домой, Белла. В наш привычный дурдом. — Да, — тихо подтвердила Темари, пряча взгляд. — Ладно, народ, — Сакура резко вскинула подбородок, и в её изумрудных глазах, обведённых каялом, на секунду вспыхнул тот самый дикий огонь Валькирии. Она перехватила смычок черной скрипки, как тактический клинок. — Идём зажжём этот город. Время вышло. В это же самое время на другом конце Нью-Йорка, в Хадсон-Ярдс, царила оглушительная, мертвенная тишина. Спальня пентхауса тонула в густом синем сумраке предрассветного часа. Саске сидел во главе огромной кровати, откинувшись на чёрные шёлковые подушки. На нём были только тёмные брюки, торс оставался открытым, обнажая багровую вязь татуировок и старые шрамы. Он смотрел прямо перед собой, на огромный плазменный экран, где в режиме реального времени шла прямая трансляция концерта Сакуры. Звук был выключен, но Саске не нужна была музыка — он знал каждый аккорд её тела наизусть. На экране Сакура, сорвавшаяся с цепи под багровыми софитами, двигалась с грацией порочной хищницы. И прямо сейчас, согласно контракту и пиар-сценарию Итачи, Сасори сделал шаг вперёд. Рыжий басист вплотную приблизился к Сакуре со спины, его рука почти коснулась её бедра, а Сакура, запрокинув розовый хвост, дерзко ухмыльнулась ему в лицо, выдавая агрессивное соло. Это было невыносимо. Чистый, концентрированный ад для его эго собственника. Саске сидел неподвижно, но его пальцы, до белизны в суставах, с силой сжимали ручку кресла. Вены на его предплечьях вздулись, а желваки гуляли на резко обозначившихся скулах. Четыре месяца он не видел её вживую. Четыре месяца не мог почувствовать её ледяные пальцы на своей шее, не мог сгрести в охапку и до боли вжать в себя, выжигая из её головы любые чужие взгляды. Весь этот грандиозный бизнес-проект Итачи, вся эта дымовая завеса для федералов сейчас казалась ему личной клеткой. Он дал ей сцену, но Нью-Йорк зашёл слишком далеко, смакуя её близость с другим мужчиной. Саске медленно перевёл взгляд на экран, где Сакура как раз бросила свой пронзительный взгляд в камеру. В его чёрных глазах, отражающих багровый свет трансляции, зажглось то самое смертоносное, дикое пламя. Передышка Харуно закончилась. И Учиха больше не собирался делиться своей женщиной ни с Мэдисон-сквер, ни с этим проклятым городом. Грохот двадцатитысячного стадиона всё ещё глухо вибрировал в бетонных перекрытиях здания, но внутри гримёрной этот гул казался далёким, почти нереальным. Сакура, Темари и Сасори ввалились в комнату, задыхаясь от усталости и обжигающего привкуса адреналина на губах. Израненные софитами, пропахшие сценическим дымом и потом, они выглядели как выжившие после хорошей ментальной бойни. Темари, даже не снимая куртки, привычным, отточенным движением выудила откуда-то из глубин своего бездонного чехла бутылку элитного односолодового виски. Сасори молча достал из кармана помятую пачку сигарет, щёлкнув верной Zippo. Концерт был окончен, маски сорваны. Вся эта гастрольная жизнь филармонии за последние четыре месяца превратилась в один сплошной, непрекращающийся запой. Сакура, как и остальные музыканты оркестра, пила беспробудно весь тур. Это стало их общим, негласным законом выживания в душных репетиционных залах Европы. Они не раз выходили на сцену пьяными, ловя кураж прямо перед многотысячной толпой, и это было нормой. Всегда было их нормой. Алкоголь глушил страх, стирал лица папарацци и возвращал пальцам нужную беглость на струнах. Единственное, чему Сакура была искренне рада в этом адском марафоне — это тому, что никого из их троицы ни разу не потянуло на наркотики. Память о сиреневых таблетках Харуно и «химическом покое» доктора Шмидта была слишком свежей, выжженной на подкорке её мозга. Алкоголь был чище. Безопаснее. Они сидели прямо на полу, прислонившись спинами к мягким бархатным диванам, и пили виски прямо из горлышка, передавая бутылку по кругу. Сасори и Темари громко, перебивая друг друга, травили какие-то смешные, нелепые истории из прошлых поездок в Париж, но Сакуре было не смешно. Внутри неё, прямо под кружевным корсажем боди, ворочался ледяной, голодный узел. Ей отчаянно, до физической ломоты в костях, хотелось к Саске. Они застряли в Европе, на другом конце океана. Ещё каких-то несколько дней, последний авиарейс — и она будет дома, в их пентхаусе. Но её разум и измученное детоксикацией тело уже выли волком, требуя немедленной разрядки. Сакура поймала себя на жуткой, пугающей мысли: в полумраке гримёрной, под воздействием обжигающего спиртного, её взгляд то и дело соскальзывал на Сасори. На его открытую шею, на крепкие руки, сжимающие сигарету. Без Саске её обнажённая женская природа начала буксовать — она ловила себя на том, что смотрит на рыжего уже не как на друга детства, а как на доступный, осязаемый объект для сексуальной разрядки. Но, конечно, она бы никогда в жизни не посмела сделать ничего подобного. Кольцо Учих на её пальце весило больше, чем весь этот Манхэттен. Когда они впаяли в три рыла две бутылки крепкого виски, Темари и Сасори окончательно отключились от внешней реальности, тихо споря о гитарных риффах. Сакура, пошатываясь, отошла к зеркалу. Её глаза, обведённые чёрным каялом, блестели пьяным, лихорадочным огнём, а помада слегка смазалась. Дрожащими пальцами она выудила новый телефон и набрала Саске по FaceTime. Он поднял трубку в ту же секунду, словно сидел над аппаратом, выжидая её звонка. Экран вспыхнул. Сакура затаила дыхание, уставившись в дисплей. Саске сидел в глубоком полумраке своей спальни, и он был полуголым. Тёмные домашние штаны едва держались на бёдрах, а открытый торс, покрытый сложной вязью татуировок и шрамов, тускло поблёскивал в бледном свете экрана. На его шее всё ещё угадывались едва заметные следы от её ногтей. Саске мгновенно считал её состояние: этот пьяный, дерзкий огонёк в изумрудных глазах и то, как тяжело вздымалась её грудь. — Ты решил меня соблазнять, Учиха? — с ходу, с хмельной, вызывающей дерзостью спросила Сакура, криво ухмыльнувшись прямо в камеру. Саске не ответил сразу. Его графитовый взгляд потемнел, превращаясь в две бездонные щели. Он смотрел на её разбитые софитами губы, на расстёгнутый ворот боди, на розовые волосы, растрёпанные после концерта, и этот пьяный кураж жены бесил его собственнический инстинкт ещё больше. Ему хотелось пробить этот чёртов экран рукой, выдернуть её из этой прокуренной европейской гримёрной и впечатать в шёлк своих простыней. — Сакура, ты там как? — глухо, сдерживая рокочущее внутри пламя, спросил он. Его низкий тембр вибрировал в динамике телефона, заставляя всю её хмельную спесь мгновенно испариться. — Плохо, — Сакура прислонилась лбом к холодному стеклу зеркала, не разрывая визуального контакта с его полуобнажённым силуэтом. — Мне плохо без тебя, Саске. Я хочу домой. К тебе. Саске медленно провёл ладонью по лицу, тяжело выдыхая. Напряжение между ними через тысячи миль океана достигло того самого пика, за которым обычно начиналась война или абсолютное подчинение. — Ещё три дня, Сакура, — отчеканил он, и его голос упал на несколько тонов, став пугающе бархатным. — Три дня. И если по прилёте я замечу, что ты хотя бы раз посмотрела на своего басиста так, как смотрела на него сегодня на сцене… ты из моего пентхауса больше никогда не выйдешь. Ты меня поняла, «Кровавая Мэри»? Сакура шумно выдохнула, чувствуя, как по телу, вопреки алкоголю, пронеслась тягучая, горячая волна спазма внизу живота. Его ревность была осязаемой, дикой, и прямо сейчас это было единственным лекарством, способным удержать её разум на плаву. Голоса Сасори и Темари на заднем плане гримёрной постепенно сливались в неразборчивый, хмельной гул. Они всё ещё яростно спорили о каком-то музыкальном переходе, полностью отрезанные от мира бутылкой виски. Сакура сидела на полу, уткнувшись коленями в грудь, и ловила каждое рваное дыхание Саске из динамика, боясь упустить хотя бы мизерный оттенок его тона. — Нас кто-то слышит? — внезапно спросил он. Его голос в трубке стал тише, глубже, растеряв последние остатки официальной дистанции. Саске на экране слегка подался вперёд, и тусклый свет ночника выхватил резкие, хищные тени на его обнажённых ключицах. — Нет, я в наушнике, — тихо произнесла Сакура. Она поправила воротник кожаной куртки и наклонила голову так, что розовые волосы, которые она наконец полностью распустила после душного стадионного хвоста, каскадом упали вперёд. Яркие, пахнущие сценическим дымом пряди плотной завесой скрыли её лицо от Сасори и Темари. Для её друзей она просто залипала в телефоне, но внутри этого маленького шёлкового шатра из волос прямо сейчас плавилась её личная вселенная. Саске на экране внимательно наблюдал за тем, как она прячется. Его взгляд, потемневший от четырёх месяцев вынужденного голода и ревностного азарта, сканировал её смазанную тёмно-бордовую помаду и лихорадочный блеск изумрудных глаз. — Сакура, — почти беззвучно, но так веско, что у неё перехватило дыхание, произнёс он. — Я прикую тебя к постели. И буду «издеваться» над тобой очень долго. От этой леденящей, грязной прямоты Сакура мгновенно, густо покраснела, несмотря на колоссальное количество выпитого виски. Жар лавиной взметнулся от шеи к щекам, выжигая остатки хмельного тумана. Она судорожно, до боли закусила нижнюю губу, чувствуя, как внизу живота тугим, мучительным узлом завязалась пульсирующая матка. — Молчи, Учиха... дай мне дожить спокойно ещё три дня, — прерывистым, умоляющим шёпотом выдавила Сакура, сильнее вжимая ладонь в экран телефона, словно пыталась коснуться его татуированных пальцев через тысячи миль океана. — Три дня, Сакура, — повторил он, и на его бледных губах промелькнула та самая ехидная, опасная ухмылка собственника, которая всегда лишала её воли. — А пока ты доживаешь... застегни своё боди. И выброси эту куртку. Мне не нравится, как этот рыжий придурок смотрел на твою шею в трансляции. Сакура невольно опустила взгляд и заметила, что верхняя пуговица кружевного корсажа действительно опасно ослабла после неистового соло на сцене. Она судорожно, дрожащими пальцами затянула плотную ткань, не сводя глаз с его торса на экране. — Я убью тебя по прилёте, Саске, — прошептала она, криво улыбаясь сквозь подступающие к глазам слёзы усталости и дикого желания. — Попробуй, — лениво бросил он, и экран смартфона моргнул, возвращая её в прокуренную реальность европейской гримёрной. Саске отключился, оставив её один на один с этим обжигающим шёпотом, который теперь будет преследовать её до самого трапа самолёта в Нью-Йорк. Вечерний Манхэттэн задыхался в тисках душного летнего смога. Закрытый благотворительный приём в Музее современного искусства, на котором Саске обязан был присутствовать ради укрепления новых портовых альянсов, был в самом разгаре. Под высокими стеклянными сводами плыл монотонный, удушающий гул сотен голосов элиты, разбавленный стерильным пассажами приглашённого струнного трио. Саске стоял в стороне от основной толпы, слегка прислонившись спиной к массивной графитовой колонне. Он выглядел как воплощение элегантной, но смертоносной угрозы: безупречный чёрный костюм-двойка идеального кроя, угольно-чёрная шёлковая рубашка, расстёгнутая сверху на две пуговицы, обнажала бледную кожу шеи и край темной татуировки. В руке он лениво и безразлично потягивал холодное шампанское из хрустального бокала, скользя непроницаемым, мёртвым взглядом по лицам присутствующих чиновников и банкиров. Этот город всё ещё гудел слухами о его «рокерше-жене» и бруклинской зачистке, но никто в здравом уме не смел подойти к нему без веской причины. — Ой, какая встреча... — вдруг раздался совсем рядом звонкий, наполненный искренним удивлением женский голос. Саске неторопливо обернулся, его рука в кармане брюк чуть напряглась. Перед ним стояла девушка с длинными, густыми каштановыми волосами, собранными в изящную, но слегка небрежную прическу. На ней было облегающее чёрное платье на одно плечо, выгодно подчёркивающее её стройную, подтянутую фигуру. В её карих глазах прыгали дерзкие, весёлые искорки, столь редкие для этого пафосного зала. — Простите? — спокойно и отстранённо произнёс Саске, вскинув тонкую бровь. Его ледяная маска Учихи не дрогнула ни на миллиметр. Он не помнил её лица среди светских львиц Нью-Йорка. — Тен-Тен. Ну или Тенни, — девушка забавно изогнула бровь, наклонив голову вбок, и на её губах заиграла тёплая ухмылка. — Вспомнил? Или трон окончательно стёр тебе память, Учиха? Саске на секунду замер, его аналитический ум мгновенно запустил архивный поиск по старым базам данных. Тен-Тен... Сын Джашина, доки, разборки в Макао пятилетней давности, когда они ещё были подростками, а их отцы только делили азиатские каналы поставок оружия. Она была единственной девчонкой, которая тогда умела обращаться со складными ножами лучше, чем половина ликвидаторов её отца. — Стой... — Саске чуть прищурился, и уголок его губ едва заметно дёрнулся вверх в редкой, почти призрачной ухмылке. — Точно. Вспомнил. Сколько лет, сколько зим. Он сделал небольшой глоток шампанского, оценивающе окинув её взглядом. Девочка-пацанка из прошлого выросла в весьма эффектную женщину, но в её осанке всё ещё угадывалась та самая опасная, боевая грация. — Каким ветром в Нью-Йорке? — спросил он, слегка расслабляя плечи, но продолжая сканировать периметр зала. — Да папа приехал решать дела с вашим старшим, — Тен-Тен недовольно фыркнула, кивнув в сторону дальнего VIP-сектора, где Итачи как раз о чём-то беседовал с её отцом. — И сразу же затащил меня на этот приём. Я уже успела расстроиться, что никого здесь не знаю и придётся весь вечер выслушивать бред этих престарелых лордов, а тут — ты. Изменился, конечно. Возмужал. Она сделала шаг ближе, и запах её парфюма — свежий, цитрусовый, с лёгкой ноткой пороха — на секунду ворвался в его личное пространство. Тен-Тен без тени страха посмотрела в его графитовые глаза. Она была из того редкого теста людей, которые знали Учих ещё до того, как те стали легендами криминального мира, и это давало ей право на определённую дерзость. Саске коротко хмыкнул, переводя взгляд на бокал. Нью-Йорк сужался. Старые связи из Азии поднимались на поверхность, пока его собственная розовая скрипачка считала часы до посадки в самолёт на другом конце планеты. Поток гостей вокруг них мерно циркулировал, звеня дорогим хрусталём и фальшивыми улыбками. Саске продолжал держать бокал с шампанским, оставаясь внешне холодным и безучастным, пока Тен-Тен изучала его профиль. — Я слышала, ты женился, — произнесла девушка. Саске не подал виду, но его обострённый слух моментально уловил в её голосе едва заметную, шёлковую досаду. Пять лет назад в Макао между ними было нечто большее, чем просто союзы их отцов — короткая, острая, как лезвие её ножа, вспышка, которую они оба предпочли замять ради бизнеса. — Да, — спокойно ответил он и окинул Тен-Тен ровным, оценивающим взглядом. На ней не было маски покорности, в ней по-прежнему сидел опасный азарт. — А почему она не с тобой? — Тен-Тен скользнула взглядом по его левой руке, где тускло поблёскивало обручальное кольцо. — Оставлять такую партию в одиночестве на светских раутах… На тебя не похоже, Саске. — Гастроли, — лаконично бросил Учиха. Его голос остался ледяным монолитом, хотя внутри от одного этого слова мгновенно взвилась тёмная, ревностная буря. Картинка со сценой из «Эреба» и вчерашний пьяный шёпот Сакуры в наушнике до сих пор жгли ему подкорку. — Воу, — Тен-Тен удивлённо приподняла брови, вскинув подбородок. — Она какая-то известная личность? Ты извини, я только прилетела и ещё не успела изучить все таблоиды этого полушария. — Да, она музыкант, — Саске усмехнулся, и в этой короткой усмешке промелькнула пугающая, собственническая гордость. Взгляд его потемнел. — И чёртовски хороший. — Ой, как чудесно. Надеюсь, ты нас скоро познакомишь, — Тен-Тен мягко, но уверенно сократила дистанцию. Она сделала шаг вперёд и взяла Саске под локоть, ладонью ощутив плотную ткань его пиджака и жёсткую сталь его мышц. — Покажешь мне тут всё? Хоть немножко? По старой дружбе? Она отлично знала, что делает. Тен-Тен посмотрела на Саске снизу вверх, дразняще и открыто, вынуждая его повернуть к ней голову. Она была чертовски умна и прекрасно понимала законы медийного пространства. Прямо сейчас по периметру зала, за колоннами, уже начали лихорадочно срабатывать затворы скрытых камер папарацци. Глава Нью-Йоркского синдиката, человек, удерживающий в своих руках всё Северо-Восточное побережье, стоит вплотную с эффектной, незнакомой Манхэттену шатенкой, которая собственнически держит его под руку. Саске не убрал локоть. Его лицо оставалось непроницаемой гранитной маской. Он мельком зафиксировал вспышку периферийным зрением и мысленно ухмыльнулся. Итачи хотел идеальную дымовую завесу для портовых контейнеров? Что ж, эти снимки завтра утром поднимут новую волну лавины в Твиттере. Нью-Йорк захлебнётся от сплетен об ответном «ходе» дона Учихи, пока его «Кровавая Мэри» садится на рейс в Европе. — Пойдём, Тенни, — ровно произнёс Саске, увлекая её в сторону террасы. — Покажу тебе этот аквариум. Раз уж твой отец так занят моим братом. Они двинулись сквозь расступающуюся толпу, оставляя за собой шлейф из шокированных шепотков и сотен кадров, которые уже летели в редакции главных таблоидов города. — Оп, — Тен-Тен ловко, почти фокусническим движением подцепила хрустальный бокал с подноса проплывающего мимо официанта. Тот даже глазом моргнуть не успел, а шампанское уже искрилось в её руке. Она сделала маленький глоток, хитро прищурившись. — Наливают здесь, конечно, неплохо. Ну так что? Рассказывай, как зовут твою жену. — Сакура, — коротко произнёс Саске, сделав глоток из своего бокала. — Сакура… — Тенни покатала имя на языке, словно примеряя его на слух. — Красивое имя. Редкое для наших кругов. С нежностью. — Да, — спокойно констатировал Саске. Ловить её скрытую досаду ему было недосуг, поэтому он сразу перевёл тему: — Ты надолго в Нью-Йорк? — Пока сама не знаю, — она неопределённо пожала плечом, отчего бретелька платья слегка съехала, обнажая подтянутую ключицу. — Всё зависит от того, как у папы пойдут дела с Итачи. Сама понимаешь, контракты, логистика, порты… Ну а вообще? Тут есть хоть что-то интересное в этом вашем каменном мешке? — Это скорее Сакура тебе скажет. Она у нас эксперт по культурной программе. Тен-Тен затормозила посреди коридора и посмотрела на него с явным скепсисом, устало закатив карие глаза. — Саске, ты издеваешься? Ты не понял. Я имею в виду что-то в нашем духе. Сражения, оружие, адреналин, — она понизила голос до вкрадчивого шёпота, а её пальцы чуть сильнее сжали его локоть. — Я за эти четыре дня в отелях и на совещаниях уже плесенью покрылась. Мне встряска нужна. Реальная. Саске на секунду замолчал, его взгляд скользнул по её лицу. Воспоминания о Макао, где эта девчонка в узких кожаных штанах на спор всаживала метательные ножи в сантиметре от уха его оперативников, на миг прояснились. — Ну, устроить могу, — Саске ухмыльнулся, и в его глазах блеснула холодная, опасная искра. — Но твой папа будет чертовски недоволен, если с твоей головы упадёт хоть один каштановый волос на бруклинский асфальт. — Супер! — Тен-Тен буквально просияла, и её улыбка стала хищной. — Плевать на папу, он переживёт. Я бы с удовольствием поучаствовала в гонках. Скажи, у вас тут есть какие-то нелегальные заезды? Чтобы без правил, по ночным трассам Даунтауна? — Должны быть, — ровно ответил Учиха, переводя взгляд на панораму вечернего города за стеклом террасы. Мысли мгновенно, как по щелчку, перенеслись на записи с камер «Безопасного города», где розовая макушка Сакуры летела на байке Сасори сквозь туман. В Нью-Йорке определённо были нелегальные гонки. И заправлял ими Хидан. Саске медленно крутанул бокал в руке. Ещё один повод наведаться в Даунтаун и заодно проверить, как обстоят дела у некоторых заигравшихся капо. — Брат, я вижу, ты уже в курсе, кто к нам приехал? — раздался за спиной Саске ровный, пугающе спокойный голос Итачи. Саске даже не обернулся, лишь сделал глоток шампанского. Позади старшего Учихи стоял отец Тен-Тен, старый оружейный барон из Макао, чьё лицо напоминало пергамент, иссечённый глубокими морщинами. В его глазах застыла та самая жестокая мудрость, которая выковывается десятилетиями войн на азиатском побережье. — Да, — спокойно произнёс Саске, поворачиваясь к мужчинам. — Привет, Тен-Тен, — Итачи слегка поднял уголки губ в безупречной, но абсолютно холодной светской полуулыбке. — Я извиняюсь, но мне очень нужен мой брат. Дела не ждут. — Да, конечно, Итачи, — Тен-Тен понимающе кивнула и отпустила локоть Саске, сделав шаг назад. Она проводила взглядом старшего Учиху, который уже уводил её отца в сторону закрытых VIP-кабинетов, а затем снова посмотрела на Саске. В её карих глазах зажёгся дерзкий, дразнящий огонёк. Прямо над их головами снова беззвучно сработали несколько вспышек — репортёры у колонн отрабатывали свои чеки на полную. — Саске, оставишь свой номер? — Тенни прищурилась, слегка качнув бокалом. — Чтобы я, если что, могла связаться. Ну, насчёт тех заездов в Даунтауне, о которых мы говорили. — Спросишь у папы. Я пока занят, — спокойно произнёс Саске. Его тон не оставлял места для кокетства. Он мягко, но решительно отстранился от девушки, проигнорировав её разочарованный вздох, и быстрым шагом направился вслед за Итачи. Старая дружба старой дружбой, но Бруклин требовал его присутствия прямо сейчас. Тем временем на другом конце планеты, в огромном, залитом багровым светом стадионе, гремели финальные аккорды. Сакура, Сасори, Темари и весь симфонический состав филармонии отыграли последний, сокрушительный концерт этого изнурительного тура. Зал ревел, софиты слепили глаза, но как только тяжёлый занавес опустился, музыканты буквально рухнули в тень кулис. Прямо в технической зоне, под гул собираемой рабочими аппаратуры, в ход снова пошло крепкое спиртное. После колоссального количества выпитого виски, когда адреналин смешался с хмельным туманом, а тело заныло от усталости, Сакура поняла, что больше не выдержит ни минуты этой тишины. Ей нужен был его голос. Прямо сейчас. Не заботясь о разнице во времени, она дрожащими пальцами разблокировала экран и набрала Саске по видеосвязи. В этот же самый момент в Хадсон-Ярдс, в закрытом кабинете пентхауса, воздух был пропитан запахом дорогого табака и тяжёлым, давящим напряжением. Саске сидел за массивным столом из чёрного мрамора напротив отца Тен-Тен. Карты портов Нью-Джерси, логистические схемы и контракты на миллионы долларов лежали между ними. Итачи стоял у окна, контролируя каждую деталь этих переговоров. Внезапно тишину кабинета нарушила глухая, яростная вибрация телефона Саске, лежащего на столе. Экран вспыхнул. В комнате воцарилась секундная пауза. Оружейный барон из Макао вежливо замолчал, переведя взгляд на молодого дона. Саске замер, его графитовый взгляд впился в светящийся дисплей. Так поздно — а в Нью-Йорке уже вовсю густели сумерки — мог звонить только один человек. Его «Кровавая Мэри». Его личная уязвимость. Внутри Саске всё перевернулось, собственнический инстинкт требовал немедленно нажать на кнопку приёма, чтобы увидеть её пьяные, обведённые каялом глаза, но статус встречи не позволял проявить слабость перед азиатскими партнёрами. Скрипя сердцем, Учиха жёстким движением пальца сбросил вызов. Экран погас. Саске быстро, не глядя на присутствующих, набрал короткое текстовое сообщение: «Я на встрече, Сакура. Если не будешь спать, я наберу позже». Он отложил телефон экраном вниз и снова поднял глаза на отца Тен-Тен, возвращая себе маску ледяного, беспощадного лидера синдиката. Но его пальцы чуть сильнее сжали дорогую перьевую ручку. Этот тур подходил к концу, и Саске Учиха знал: как только её самолёт коснётся асфальта в Нью-Йорке, он лично закроет за ней дверь, и весь этот мир перестанет для них существовать. Сакура уставилась на мерцающий экран телефона, прочитала короткую строчку от Саске и тихо, на одном дыхании выдохнула. Обиды не было — внутри разлилось глухое, трезвое понимание. Саске бы никогда в жизни не сбросил её вызов просто так, из каприза или холодности. Если он нажал «отбой», значит, на кону стояло нечто слишком крупное для их бруклинской империи. Она медленно убрала гаджет в карман широких джинсов и вернулась в реальность. А реальность пахла остывающим сценическим дымом, разлитым виски и мокрым асфальтом европейских улиц за окнами стадиона. Они всё ещё оставались на пустой, исполинской сцене. Рабочие в дальних углах уже сворачивали кабели и демонтировали световые конструкции, но для троицы из «Адажио» — их нового, официально утверждённого Итачи бренда — вечер только начинался. Алкоголь, принятый в прокуренной гримёрной, окончательно въелся в кровь, стирая усталость и рождая дикий, тягучий кураж. Сасори сидел прямо на краю подиума, лениво перебирая струны бас-гитары. Из динамиков вырвался низкий, грязный и до боли знакомый рифф. Сакура мгновенно узнала его. Это был «Mad World» Within Temptation. Меланхоличный, зловещий мотив идеально лёг на её хмельное, изнурённое четырёхмесячной разлукой состояние. — Сасори, а ну-ка плотнее сделай звук. Выжми из неё мясо, — скомандовала Сакура, и её изумрудные глаза, густо подведённые чёрным каялом, хищно блеснули. — Темари, подхвати его! Троица, выросшая на одних подмостках, сориентировалась за долю секунды. Темари, будучи уже изрядно пьяной, но сохранившей профессиональную цепкость, выудила телефон, установила его на штатив звукового монитора и в один клик запустила прямую трансляцию в соцсетях. Заголовок моргнул коротко: «Адажио тренируется. Финал европейского тура». Сакура перехватила микрофон, сняв его со стойки. В её правой руке дымилась зажжённая сигарета, тонкая струйка ментолового дыма красивой спиралью уходила под высокие своды тёмного купола. Длинные розовые волосы сегодня не были стянуты в привычный стадионный хвост — они диким, пушистым каскадом рассыпались по плечам кожаной куртки, достигая бёдер. Она начала петь. Куплет лился низко, почти шёпотом, с той самой порочной, готической хрипотцой, от которой Нью-Йорк уже четыре месяца сходил с ума. Сакура пела, расслабленно опираясь на металлическую стойку, — это была не пьяная беспомощность, а абсолютная, сытая грация хищницы, знающей силу своего голоса. Сигарета в её пальцах продолжала тлеть, озаряя красным огоньком её разбитую нижнюю губу. Но вот наступил припев. Сасори и Темари синхронно вдарили по струнам. Бас-гитара зарычала, виолончель Темари выдала такой плотный, вибрирующий гул, что у стоявших внизу уборщиков пооткрывались рты. Друзья начали мощно подпевать на бэках, создавая стадионный хорал. «Адажио» ушло в полный, безудержный отрыв. Когда трек дошёл до кульминации, от классической филармонии на сцене не осталось ничего от слова совсем. Только чистый, грязный и бескомпромиссный рок. Голос Сакуры взлетел вверх, срываясь на надрывный, чувственный крик, выплёскивая в пустой зал всю ту боль, ревность и дикое желание, которые она копила сто шестнадцать дней. Уборщики в проходах замерли, побросав швабры, и начали невольно покачивать головами в такт этому безумному ритму. В это же время в Нью-Йорке, в закрытом кабинете пентхауса Хадсон-Ярдс, телефон Итачи Учихи коротко вибрировал. Уведомление на экране гласило: «Пользователь Темари ведёт прямую трансляцию». Старший брат, продолжая краем уха слушать, как Саске и отец Тен-Тен обсуждают порты Джерси, бесшумно выудил гаджет. Он скрутил звук на ноль и открыл эфир. Из динамика, если бы он был включён, вырвался бы шквал готического безумия, но Итачи видел картинку. Пустая арена где-то в Германии, сизый сигаретный дым, Сасори, рубящий по струнам баса, и Сакура с распущенными розовыми волосами, прильнувшая к микрофону. И Темари… пьяная, дерзкая, с горящими зелёными глазами, терзающая свою виолончель с яростью валькирии. Итачи мысленно понадеялся, что Темари догадается сохранить эту трансляцию после завершения — для их медийного холдинга это был очередной бесплатный золотой слиток. Комментарии под видео сыпались со скоростью пулемётной очереди, исчисляясь десятками тысяч в секунду. Интернет буквально плавился: «Легендарно!», «Боги андеграунда!», «Почему вы не пели этот хит прежде?!». Женская половина вожделела по Сасори в его расстёгнутой куртке, мужская — пускала слюни на Сакуру в кожаном корсаже. Итачи лениво пролистывал строчки, пока его взгляд не зацепился за комментарии, адресованные блондинке с виолончелью. @Manhattan_Wolf: «Святая матерь, посмотрите на эту блондиночку! То, как она зажимает виолончель ногами… Это чистый секс. Я готов отдать все деньги, чтобы провести с ней одну ночь после концерта». @Docks_Insider: «Темари сегодня просто огонь. Дикая кошка. Интересно, у неё есть парень? Я бы проверил её характер на прочность». Итачи замер. Его проницательный, ледяной взгляд мгновенно потемнел, превращаясь в две обсидиановые щели. Мягкая светская маска окончательно исчезла с его лица, уступив место глухому, смертоносному холоду. Кто-то в сети посмел пускать слюни на его «опасный десерт». На женщину, которая последние два месяца писала ему откровенные сообщения в три часа ночи. Старший Учиха медленно заблокировал телефон и поднял глаза на брата. Саске всё ещё спорил о логистических накладных, но Итачи уже принял своё решение. Завтрашний день обещал стать интересным. Клан Учиха летел в Европу, чтобы забрать то, что принадлежало им по праву крови и собственнического инстинкта. И этот рок-н-ролл для Даунтауна был официально окончен. Массивная дубовая дверь кабинета закрылась за отцом Тен-Тен с глухим, солидным стуком. Едва шаги азиатского барона затихли в коридоре, Итачи снова выудил из кармана пиджака свой зашифрованный телефон. Пальцы старшего брата быстро прошлись по экрану, открывая сохранённую запись на странице Темари. Она не подвела — трансляция осталась в профиле. Саске, до этого сидевший неподвижно, резко поднялся из-за стола. Он подошёл к брату со спины, и Итачи, не говоря ни слова, включил звук на полную мощность. Тяжёлый, перегруженный рокот бас-гитары Сасори и плачущий, глубокий гул виолончели Темари мгновенно заполнили прохладный воздух кабинета. Они смотрели на экран вместе. Без цензуры, без глянцевого фасада. На видео Сакура, Сасори и Темари рубили кавер на Mad World от Within Temptation. Это было сыграно расхлябанно, грязно, исключительно для себя — на чистом хмельном кураже, который они поймали после изнурительного финала. Уборщики стадиона на заднем плане, бросив швабры, вовсю подтанцовывали, удваивая этот абсурдный шарм. Сасори резвился у грифа, закидывая голову, а Сакура… В её наряде, в этом порочном сочетании грубой чёрной кожи, тонкого боди и дымящейся ментоловой сигареты в израненных струнами пальцах было столько дикой, необузданной свободы, что у Саске внутри всё выгорело дотла. — Cause we are living in a mad world… — надрывно, с готической хрипотцой пела она в микрофон, пока Сасори выдавал мощный бэк-вокал, качая бёдрами в такт. Когда финальный аккорд со свистом растаял в динамике, Сакура с хмельной, вызывающей улыбкой шагнула вплотную к камере и сделала дерзкий салют двумя пальцами прямо в объектив, салютуя подписчикам Темари. Эфир оборвался. Но даже после этого, на последних секундах записи, было видно, как она, пошатываясь от выпитого виски, продолжает напевать под нос: «Мы живём в сумасшедшем мире…» и на автомате собирает разбросанные по сцене партитуры оркестра. — Они там в хлам, — глухо процедил Саске. Его взгляд, острый как бритва, намертво зацепился за один из топовых комментариев, который остался висеть прямо под сохранённой записью. Кто-то из местных европейских фанатов не поскупился на эпитеты. @Berlin_Night_Rider: «Вот это юбочка у Сакуры! Как Учиха вообще отпускает её одну в Европу? Не боится, что его жгучая жена вовсю спит с этим рыжим басистом? Потому что будь я на месте её мужа, я бы точно переспал с ней в первой же гримёрке». Кожаная обивка кресла Саске жалобно, с треском хрустнула — его пальцы сжались в кулак с такой силой, что костяшки побелели. Вены на шее вздулись, а багровые царапины, оставленные Сакурой в их последнюю ночь, налились алой кровью. — Спокойно, — ледяным тоном подал голос Итачи. Старший брат даже не шелохнулся, хотя его собственный взгляд, направленный на строчки о Темари, оставался темнее грозового неба.— Я бы предпочел прилететь в Европу прямо сейчас и забрать их лично, — в глазах Итачи плясало то самое бешенство собственника. — Зачем ждать ещё два дня, пока прилетит этот грёбаный борт с оркестром? Чтобы они и дальше пили виски на полу и собирали лайки от каждого встречного ублюдка? Итачи медленно заблокировал телефон и поднял глаза на младшего. В комнате воцарилась звенящая, опасная пауза. — Странный ты, Итачи, — вдруг тихо произнёс Саске, прищурившись. Он медленно отошёл назад и внимательно, с пугающей проницательностью уставился на брата. — Что тобой движет? Не ты ли ещё вчера говорил дать им свободу? Не ты ли утверждал, что «Адажио» — это наш лучший бизнес-проект, который нельзя запирать в пентхаусе? Почему сейчас ты готов сорваться в Берлин вместе со мной? Итачи тяжело, едва заметно вздохнул, и его маска идеального стратега на секунду дала едва заметную трещину. — Ты прав, — выдохнул он, возвращая голосу привычный, леденящий контроль. — Мной движет только то, что они стали слишком популярны. США, Европа… Саске, это больше не местечковый хайп для Даунтауна. Это высшая лига. И я думаю, как бы на следующем рейсе к ним не пристали фанаты или кто похуже. Они стали слишком узнаваемы. Наша «дымовая завеса» сработала настолько хорошо, что теперь их безопасность — это главная проблема холдинга. Саске коротко ухмыльнулся, и эта ухмылка была страшнее любого приговора. Он прекрасно понял, что за этой «заботой о безопасности» Итачи скрывает свой собственный, Учиховский инстинкт собственника, который знатно прижали комментарии под видео Темари. — Я и так думал прислать за ними частный джет, — Саске лениво постучал пальцами по мраморной столешнице. — Оркестр полетит своим рейсом, как и планировалось по протоколу. А Сакура, Сасори и Темари вернутся домой завтра утром. Моим бортом. Под моим личным конвоем. Готовь юристов, Итачи. Этот европейский балаган закрыт. Утро в берлинском отеле началось с липкого, удушливого тумана, заползавшего сквозь приоткрытое панорамное окно. Сакура проснулась первой. Голова после вчерашних двух бутылок виски гудела, а во рту остался стойкий ментоловый привкус. Комната выглядела так, словно по ней прошёлся ураган: разбросанные партитуры, пустые бокалы, брошенная на кресло кожаная косуха и сигаретный пепел на паркете. Превозмогая тупую боль в висках, Сакура лениво поднялась с постели и поплелась в ванную. Сборы перед вылетом в Нью-Йорк занимали последние мысли. Она натянула свободные чёрные штаны-палаццо в пол, плотный чёрный топ на широких бретельках, а поверх накинула объёмную белую рубашку, оставив её расстёгнутой. Розовые волосы, всё ещё пахнущие сценическим дымом, она небрежно заколола крабом в пучок на макушке, оставив пару прядей обрамлять лицо. Быстрый взмах подводки — и на веках застыли чёткие, острые стрелки. Вернувшись в комнату, она на автомате потянулась к телефону, чтобы проверить время до выезда в аэропорт, и открыла соцсети. В ту же секунду мир вокруг неё просто перестал существовать. Воздух в лёгких превратился в битое стекло. Экран телефона полыхал заголовками американских таблоидов, которые уже успели долететь до Европы. В топе всех мировых пабликов «летала» одна-единственная фотография, сделанная вчера вечером на благотворительном приёме в Манхэттене. На снимке Саске — безупречный, порочно-красивый в своей расстёгнутой чёрной рубашке — стоял у колонны. А под руку его держала эффектная шатенка в облегающем чёрном платье на одно плечо. Камера поймала момент, когда они смотрели друг на друга в упор. И эта девица смотрела на её мужа явно не как на старого знакомого. В этом взгляде было всё: хищный азарт, вызов и шлейф общего, тёмного прошлого. Но настоящим адом оказались коллажи, которые состряпали журналисты. Жёлтая пресса Нью-Йорка резвилась на полную куролесицу, сравнивая жену дона с его новой спутницей. Ракурсы были подобраны с хирургической жестокостью. Слева — Сакура на сцене «Эреба»: растрёпанная, в коже, с сигаретой, поймавшая дикий рокерский кураж рядом с Сасори. Справа — эта шатенка на элитном рауте: холёная, статная, идеальная. Заголовки кричали один паршивее другого: «ОТВЕТНЫЙ ХОД ДОНА БРУКЛИНА: УЧИХА СМЕНИЛ РОК-ОТОРВУ НА НАСТОЯЩУЮ ЛЕДИ?» «КОНЕЦ МЕДОВОГО МЕСЯЦА: ПОКА САКУРА РАЗВЛЕКАЕТСЯ В ЕВРОПЕЙСКИХ КАБАКАХ, САСКЕ НАШЁЛ ЕЙ ЭФФЕКТНУЮ ЗАМЕНУ». Сакура листала строчки, чувствуя, как пальцы леденеют, а к горлу подступает тошнота. Комментарии под публикациями были пропитаны чистым ядом. @Manhattan_Viper: «Ну наконец-то! Саске рядом с этой брюнеткой выглядит как король, а не как надсмотрщик при малолетней бунтарке. Эта леди — его уровень. Сакура, оставайся в своей Германии, твой поезд ушёл». @Gossip_Queen_NY: «Какая ирония. Сакура Харуно так отчаянно пыталась строить из себя рок-звезду, а Учиха просто вернулся к классике. Посмотрите, как она держит его под руку! Между ними искры летят мощнее, чем весь этот дешёвый рок в „Адажио“». Дверь в номер с грохотом отлетела в сторону. В комнату буквально ворвались Темари и Сасори. В руках у обоих были телефоны, а на лицах застыло выражение дикого, штормового напряжения. Но стоило им сделать шаг внутрь, как они замерли. По мертвенно-бледному лицу Сакуры и её стеклянному взгляду они мгновенно поняли: она уже всё видела. Руки Сакуры мелко, судорожно задрожали. Телефон выпал из её ладони, глухо ударившись о мягкий ковёр. — Саку, дыши! Слышишь меня, дыши! — вскрикнула Темари, подлетая к ней и хватая за плечи. Блондинка лихорадочно сопоставила два плюс два: вчерашний сброшенный вызов, это ледяное сообщение от Саске и теперь… эти глянцевые снимки с чужой женщиной. Вся её хмельная уверенность в безопасности их бруклинского замка рухнула в одно мгновение. — Я… я… — Сакура приоткрыла рот, но из горла вырвался лишь задушенный, сиплый хрип. У неё просто отобрало дар речи. Перед глазами плыли багровые круги, а в голове эхом пульсировал вчерашний шёпот Саске в наушнике: «Я прикую тебя к постели…» Он говорил это ей, пока сам стоял под прицелом камер с другой. Тьма, которую она так бережно пыталась принять, снова обернулась против неё, выбивая почву из-под ног. — Сакура, остановись. Посмотри на меня, — Сасори резко опустился перед ней на колени и крепко приобнял её за талию, прижимая к себе. Он физически чувствовал, как её тело бьёт крупная, непрекращающаяся дрожь, словно от сильнейшего болевого шока. — Я уверен, Учиха всё объяснит. Это просто грязный пиар, Итачи снова крутит свои схемы с прессой. Ты ведь знаешь, как работает этот город. Не верь им. Сакура не отвечала. Она уткнулась подбородком в плечо Сасори, широко распахнутыми глазами глядя в пустоту развороченного гостиничного номера. Предательство её собственных родителей, подвал в Мэне, Кровавая Невеста — весь этот кошмар прошлого сейчас казался детской сказкой по сравнению с тем леденящим холодом, который медленно заполнял её изнутри. Дон Бруклина вернул свой контроль, но на этот раз цена его игры оказалась слишком разрушительной для её сердца. Сакура заплакала. Без звука, без единого всхлипа или крика, который мог бы принести хоть какое-то облегчение. Крупные слезы градом полились из потемневших изумрудных глаз, мгновенно размывая свежие черные стрелки, а подбородок судорожно задрожал. Она дрожащими, ледяными пальцами вцепилась в плечи Сасори, сжимая плотную кожу его куртки, и молчала. Именно эта пугающая, мертвая тишина до смерти пугала её друзей. Если бы Сакура сейчас кричала, если бы разносила этот чертов отель, крушила зеркала и швыряла бокалы в стены — было бы легче. Она бы выпустила пар, сожгла бы эту душную ярость в действии. Но она застыла, превратившись в бледное каменное изваяние, из которого медленно уходила жизнь. — Сакура, скажи что-нибудь! Сакура, ну же, не молчи! — Темари почти кричала, тряся её за плечи, но Сакура слышала её голос словно из-под огромной толщи воды. Где-то далеко, на самом краю угасающего сознания. Она стремительно уходила в себя, в ту самую глухую, непроницаемую тьму, которую так долго пыталась выжечь из своей головы. А слезы продолжали сами, непрерывным потоком капать из её глаз, пачкая белую расстегнутую рубашку. — Ну же, Белла… — шептал Сасори, сильнее прижимая её к себе и баюкая, как сломанную куклу. — Слышишь меня? Давай наберем его? Прямо сейчас, по FaceTime. Пусть этот Учиха сам всё скажет. Давай, Саку. — Нет… — едва слышным, надломленным шёпотом выдавила Сакура. Внутри её разума, как раскаленное железо, выжигалась одна-единственная, самая ядовитая мысль: Саске мог этого не позволять. Он — глава синдиката. Великий левиафан, перед которым трепещет всё побережье. Ни одна женщина в мире не посмела бы просто так подойти, взять его под руку и прижаться к его плечу, если бы он сам не дал на это молчаливого, сурового согласия. Он позволил ей. Позволил позировать перед камерами, пока его законная жена задыхалась от репетиций на другом конце океана. Эта мысль окончательно добила её. Сакура резко закрыла лицо руками и надрывно, в голос заревела, сгибаясь пополам от невыносимой ментальной боли. Тяжёлая входная дверь номера распахнулась без стука. В комнату четким, военным шагом вошли люди Учих. Оперативники в строгих костюмах прибыли, чтобы конвоировать оркестр и «Адажио» обратно в Нью-Йорк, но никто из них явно не ожидал застать такую картину. Следом за ними, раздвинув охрану, в номер вошел Наруто. Личный ликвидатор Саске и цепной пес синдиката сегодня был без своего привычного автомата, но его строгий черный костюм-двойка и потемневшие голубые глаза не оставляли сомнений — за ними прилетел самый близкий круг Учих. Наруто замер на пороге, переводя взгляд с рыдающей Сакуры на Сасори, который всё еще сжимал её в объятиях. Потребовалось всего полсекунды, чтобы Узумаки всё понял. Он уже видел утренние таблоиды. Он знал, какую кашу заварил Саске на приеме. Наруто тяжело вздохнул, швырнул свои перчатки на столик и подошел ближе, сделав знак своим людям оставаться у дверей. — Сакура… — негромко, непривычно мягко позвал он, присаживаясь на корточки рядом с ней. — Борт готов. Юристы Итачи закрыли все вопросы с немецкими промоутерами. Нам нужно улетать прямо сейчас. Частный джет Саске уже на взлетной полосе. Саске ждет. Сакура резко отняла ладони от лица. Из-за размытого каяла её взгляд казался безумным, порочным и пугающе диким. Страх исчез, уступив место той самой гордой, ломающей любые контракты ярости, которую в ней взрастил сам Саске. — Я никуда не лечу, — отчеканила она, и её голос, сорванный от слез, прозвучал как выстрел в закрытом бункере. Наруто нахмурился, его тело рефлекторно подобралось. — Сакура, не глупи. У меня приказ от главы синдиката — доставить тебя в пентхаус живой и невредимой. Торг неуместен. — Мне плевать на его приказы! — Сакура подскочила на ноги, тяжело дыша и яростно поправляя воротник расстегнутой белой рубашки. Её всю колотило, но в осанке проступила монолитная сталь Учих. — Передай своему хозяину, Наруто, что его «Кровавая Мэри» остается в Берлине! Я прилечу в Нью-Йорк тогда, когда сама этого захочу. И на своем собственном рейсе! — Сакура, остановись, ты не понимаешь, во что ввязываешься… — Наруто попытался подняться и перехватить её за запястье, но Сакура резко отшатнулась, выставив руку вперед. — Пошли вон! — закричала она в полную силу своего сорванного голоса, указывая пальцем на дверь. — Все вон из моего номера! Охрана, ликвидаторы, Учихи — убирайтесь к черту! Оставьте меня в покое! Слышишь, Наруто, уводи своих псов, иначе я разобью эту чертову скрипку об твою голову! Пошел вон! В комнате воцарилась звенящая, взрывоопасная тишина. Сасори и Темари быстро встали по обе стороны от подруги, готовые защищать её даже от цепного пса Учих. Наруто посмотрел на Сакуру — бледную, измученную, со стекающими по щекам черными ручьями слез, но непоколебимую в своем бунте. Он понял, что если сейчас применит силу и утащит её на борт в наручниках, Саске сам сдерёт с него кожу по прилете. — Полчаса, Наруто. Дай ей полчаса, — тихо, но твердо произнес Сасори, закрывая Сакуру своим плечом. Узумаки стиснул челюсти так, что желваки заходили ходуном. Он медленно отступил к дверям, не сводя глаз с обезумевшей от ревности скрипачки. — Ладно, — глухо бросил Наруто. — Тридцать минут, Сакура. Я буду ждать внизу, у машины сопровождения. Но помни: от Саске еще никто не бегал так долго, как тебе кажется. Тяжелая дверь номера захлопнулась, оставляя троицу в полумраке отеля. Сакура обессиленно рухнула обратно на ковер, закрывая лицо розовыми волосами. Её личный бунт против главы синдиката официально начался, и Нью-Йорк еще никогда не был так далек.