Часть 2. Полный интердикт

— Сасори, Темари, летите в Нью-Йорк… Оставьте меня, пожалуйста, — скулила Сакура, уткнувшись лбом в мягкий ворс ковра. Её голос, сорванный до хрипа, едва пробивался сквозь завесу распущенных розовых волос. — Ты с ума сошла?! — Сасори резко сел на пол рядом с ней, грубо, но бережно хватая её за плечи и заставляя приподняться. — Белла, посмотри на меня! Мы без тебя никуда не полетим, слышишь? Ни на частном джете, ни на обычном рейсе. Мы одна банда, чёрт тебя дери! — Мне некуда идти… Я не хочу в Нью-Йорк. Нет, господи, не хочу! — Сакура зашлась в новом приступе рыданий, и её тонкие пальцы судорожно сжали ткань графитовых джинсов. До неё наконец-то дошёл весь масштаб катастрофы. Вся эта глянцевая, безжалостная машина американских медиа уже была запущена. Она отчётливо понимала, как её встретит пресса в аэропорту Кеннеди: сотни объективов, слепящие вспышки, летящие в лицо грязные вопросы о «новой леди» её мужа. Ей не дадут спокойно дышать. Капкан, который Саске так заботливо выстроил вокруг неё под видом безопасности, захлопнулся с хирургической жестокостью. Это был конец её иллюзий. Финита. Белла чао. — Саку, ну ты чего? — Темари опустилась с другой стороны, прижимаясь своим плечом к её дрожащему боку. Блондинка лихорадочно соображала, кусая губы. — Я уверена, вся эта история с шатенкой — какая-то случайная херня! Ну мало ли кто подошёл к нему на этом паршивом приёме? Прилети и просто поговори с ним лицом к лицу. Не сдавайся без боя, Учиха этого не стоит! Сакура лишь качала головой, размазывая черные ручьи слез по щекам. Реальность была слишком холодной, чтобы верить в случайности. Тем временем в Нью-Йорке, в закрытом особняке на Лонг-Айленде, Саске присутствовал на затяжной, изнурительной встрече с представителями портовой таможни. Атмосфера в кабинете была наэлектризована до предела, решались последние юридические штрихи перед субботним транзитом. Внезапно в кармане его брюк завибрировал личный телефон. Саске скользнул взглядом по экрану — «Наруто». Глава синдиката раздражённо сдвинул брови к переносице и жёстким движением пальца сбросил вызов. Через секунду аппарат зажужжал снова. Саске опять нажал «отбой». Но когда Наруто набрал в третий раз подряд, нарушая все мыслимые протоколы, Саске понял: случилось нечто из ряда вон выходящее. Итачи, сидевший напротив и державший в руках портовые накладные, перевёл на младшего брата свой пронзительный, ледяной взгляд. Он коротко, едва заметно кивнул подбородком в сторону дверей. — Иди, — тихо произнёс Итачи. Его голос не оставлял места для споров. Саске молча поднялся из-за стола, одним точным движением поправил лацканы своего безупречного чёрного пиджака и вышел в пустой, прохладный коридор. Он резко поднёс трубку к уху, и его низкий тембр вибрировал от сдерживаемой ярости: — Наруто. У тебя тридцать секунд, чтобы объяснить мне, почему ты обрываешь мой телефон во время закрытого заседания. — Саске, тут пиздец, — выдохнул Наруто прямо в динамик. По звуку его рваного дыхания Саске понял, что его ликвидатор стоит у машин сопровождения в Берлине, на пределе нервного срыва. — Сакура наотрез отказывается подниматься на борт. Она устроила разнос, выгнала моих людей из номера. Сасори и Темари сейчас пытаются её успокоить и уломать, но я, блядь, вообще не уверен, что она полетит в Нью-Йорк. Саске мгновенно замер посреди коридора. Его графитовый взгляд превратился в две опасные, леденящие щели, а пальцы сжались на корпусе смартфона с такой силой, что пластик жалобно хрустнул. Багровые царапины на его шее болезненно заныли. — Ты о чём, Наруто? — процедил он сквозь зубы, и в его голосе проснулся тот самый безжалостный монстр, который выжигал Бруклин. — Какого чёрта значит «отказывается»? Примени протокол конвоя. — Учиха, ты таблоиды утренние видел? — резко, без всякого пиетета перед боссом перебил его Наруто. — Ты прессу вообще открывал сегодня? — Я с шести утра на встрече, Наруто. Очень важной встрече, — отчеканил Саске, чувствуя, как внутри начинает разрастаться липкая, тёмная тревога. — У меня пока не было времени листать новостную ленту. — Так ты полистай, — угрюмо бросил Учиха-младшему его цепной пёс. — Твоя Сакура сейчас плачет навзрыд и кричит, что остаётся в Германии. Я надеюсь, парни из «Адажио» её укротят, иначе ты крупно влип, босс. Шоу в субботу под угрозой. Саске швырнул трубку, даже не дослушав. Он лихорадочно открыл браузер и зашёл в топ светской хроники Манхэттена. То, что он увидел, заставило его тяжело, до боли прикрыть глаза. На экранах всех пабликов висел вчерашний снимок. Тен-Тен, дразняще и открыто смотрящая на него снизу вверх, и её рука, собственнически обвивающая его локоть. Но хуже всего были комментарии людей, которые жёлтая пресса вывела на самый верх страницы. Нью-Йоркская элита и обыватели буквально исходили восторгом от этой каштановой девицы. @Upper_East_Lord: «Наконец-то рядом с Саске настоящая женщина с породистым лицом, а не эта розовая девчонка из кабаков. Тен-Тен идеально подходит на роль первой леди синдиката. Сакуре пора подвинуться». @NY_Bravado: «Посмотрите на этот ракурс! Шатенка просто съедает его взглядом. Уверен, Учиха вчера вспомнил, что такое настоящий класс, пока его малолетка поёт Mad World в прокуренном Берлине. Эта пара выглядит куда более гармонично. 10 из 10». Саске медленно опустил руку с телефоном. Его бледное лицо превратилось в абсолютно мёртвую, гранитную маску, лишившись последних капель человеческого тепла. Итачи хотел дымовую завесу? Что ж, Итачи её получил. Но цена этого медийного триумфа прямо сейчас ломала хребет его собственной вселенной на другом конце планеты. Сакура увидела эти кадры. Сакура, чья нервная система была обнажена детоксикацией, приняла этот дешёвый глянцевый спектакль за чистую монету. В глазах Саске зажглось то самое первобытное, разрушительное пламя. Он резко развернулся и толкнул дверь обратно в кабинет, где Итачи всё ещё проверял бумаги. Комендантский час для Нью-Йорка и Европы официально начинался прямо сейчас. Саске медленно вернулся к столу и опустился в своё массивное кресло. Он не проронил ни слова, но его взгляд потемнел настолько, что превратился в две угольно-чёрные бездны. В ту же секунду разговор в кабинете оборвался на полуслове. Таможенники, юристы и портовые капо замерли, боясь сделать даже мизерный вдох. Воздух в комнате мгновенно заледенел, став тяжёлым и удушливым, как перед сокрушительным ударом грозы. Всё присутствующие кожей ощутили: глава синдиката готов убивать. Прямо здесь. Каждого, кто посмеет издать хоть звук. Итачи, сидевший напротив брата, лишь слегка сузил глаза, мгновенно считав масштаб катастрофы. Логика и контракты Бруклина только что отошли на второй план — левиафан Учиха был ранен в самое сердце своего эго собственника. Тем временем в Берлине тридцать минут, данные Наруто, истекли с пугающей быстротой. Сасори всё ещё крепко прижимал к своей груди плачущую подругу. Ему с трудом удалось отлепить Сакуру от ковра и усадить на край кровати, но её тело продолжало мелко, судорожно трястись. Тяжёлая дверь номера снова отворилась. Наруто вернулся, как и обещал. За его спиной в коридоре монолитными тенями застыли оперативники конвоя. Цепной пёс синдиката вопросительно посмотрел на Темари, но блондинка лишь безнадёжно покачала головой — мол, никак. Сакура ушла в глухую, мёртвую оборону, полностью ослеплённая яростью и ревностной болью. Наруто тяжело вздохнул. Его лицо стало каменным. Медленным, отточенным движением он залез во внутренний карман своего строгого чёрного пиджака и выудил оттуда одноразовый шприц с прозрачной жидкостью. Он заготовил его заранее, ещё внизу у машин сопровождения, слишком хорошо понимая: хочешь не хочешь, а Сакуру нужно вернуть в Нью-Йорк. Живой или мёртвой — приказ Саске стоял выше любых моральных принципов. Узумаки приложил указательный палец к губам, приказывая друзьям молчать. Он бесшумно, почти невесомо подошёл к кровати и присел на корточки прямо перед бледной скрипачкой. — Сакура, поехали, — негромко, сдерживая внутреннее напряжение, произнёс Наруто, заглядывая в её измученное лицо. — Поверь, на этих фото всё вообще не так, как пишут эти паршивые таблоиды. Саске ждёт. — Уйди, Наруто… — сорванным, сухим шёпотом выдавила она. Её лицо было полностью обезображено чёрными дорожками размытого каяла и свежих слёз. Белая рубашка смялась, обнажая хрупкие ключицы, которые ходили ходуном от рваного дыхания. — Уйду, — спокойно ответил Наруто и коротко, многозначительно кивнул Сасори. Рыжий пианист нехотя, со сжатыми зубами кивнул в ответ. Всё в этой прокуренной комнате понимали суровую реальность: Сакуру нужно вернуть в Штаты любой ценой, а дальше они что-нибудь придумают. Оставлять её здесь, в эпицентре европейского медиа-шторма, было равносильно самоубийству для «Адажио». Сасори резко, до хруста в костях заключил Сакуру в крепкие, блокирующие объятия, прижимая её руки к корпусу. Сакура даже ахнуть не успела, как Наруто молниеносным, профессиональным движением вколол иглу прямо сквозь плотную ткань её белой рубашки в плечо. — Что это?! — вскрикнула Сакура, её глаза в ужасе округлились. — Ты что сделал?! Ублюдок! Я вас всех поубиваю, ты меня понял?! Саске тебя закопает! Лично! Она попыталась дико забиться в руках Сасори, её распущенные розовые волосы взлетели ярким облаком, а из горла вырвался яростный, надрывный крик бунтарки. Но беда была в том, что Наруто зарядил по-настоящему конскую дозу сильного спазмолитического снотворного. Препарат мгновенно, раскалённой тягучей волной разнёсся по её венам, парализуя мышцы. Узумаки рассчитывал математически точно: она должна проспать все девять часов трансатлантического полёта, не меньше. Кровавый дебош в воздухе на высоте десяти тысяч метров никому не был нужен. Через тридцать секунд Сакура обмякла. Её веки отяжелели, яростный блеск изумрудных глаз угас, и голова безвольно упала на плечо Сасори. Она уснула глубоким, неестественным сном, так и не успев договорить своё последнее проклятие. — Пакуем вещи, быстро, — негромко скомандовал Наруто, поднимаясь во весь рост. Оперативники конвоя слаженно, без лишнего шума ворвались в номер. Они бережно подхватили спящую Сакуру, завернув её в тёмный плед, и понесли вниз по служебной лестнице отеля. Темари и Сасори молча закинули чехлы с инструментами на плечи, двигаясь следом под прикрытием глухого берлинского тумана. Спустя пятнадцать минут две чёрные машины сопровождения со свистом резины рванули в сторону закрытого военного сектора аэропорта. Сакуру устроили на широком кожаном диване в салоне частного джета Учих. Кабина пилотов уже запросила взлётный коридор до Нью-Йорка. Наруто сел в соседнее кресло, тяжело выдохнул и достал свой зашифрованный телефон. Его пальцы быстро набрали короткое, жёсткое сообщение для Саске: «Забрали. Пришлось вколоть снотворное, по-другому лететь отказывалась. Спит. Будем в пентхаусе через девять часов. Борт взлетает». Гаджет моргнул, отправляя текст через океан. Частный джет с рёвом оторвался от немецкой земли, устремляясь в холодное небо, навстречу Нью-Йорку, где глава синдиката уже готовил свои стальные тиски для финального разговора. Вечерний Нью-Йорк окрашивал пентхаус в багровые тона заката, когда Наруто, бережно удерживая Сакуру на руках, переступил порог. Она всё ещё пребывала в глубоком, медикаментозном забытьи, её голова безвольно качалась, а дыхание было прерывистым и тяжёлым. Саске, до этого момента не находивший себе места и шагавший по гостиной, как загнанный зверь, мгновенно остановился. Он подошёл к Наруто, принимая на себя вес жены. Сакура была невесомой, словно фарфоровая кукла. Темари, сопровождавшая их, молча подошла и стёрла с лица Сакуры последние чёрные следы вчерашней подводки, которые въелись в кожу за долгие часы полёта. — Спасибо, Наруто, — глухо бросил Саске, не сводя глаз с измученного лица жены. — Нормально долетели. Но, Учиха… я тебе не завидую. Она была в ярости, — Наруто коротко кивнул и, не дожидаясь приглашения, развернулся и вышел, оставив их наедине. На часах было пять вечера. Саске налил себе двойную порцию виски, не разбавляя, и сел в кресло напротив дивана. Он ждал. Время тянулось мучительно, превращаясь в густую патоку. Когда веки Сакуры наконец дрогнули, он подался вперёд, чувствуя, как в груди всё сжимается от странного, почти болезненного предвкушения. Её глаза распахнулись резко. В них сначала была пустота, затем — узнавание, которое мгновенно сменилось диким, первобытным отторжением. Едва Саске коснулся её щеки, она отшатнулась, словно от раскалённого клейма. — Ты… — прошептала она. Сердце щемило. Четыре месяца пустоты схлопнулись в одно мгновение. Его лицо, его глаза, которые когда-то казались ей бездной, теперь смотрели прямо в душу, выжигая всё святое. — Сакура, — его голос был тихим, бархатным, отравленным остатками вчерашней ярости. — Саске, — она сжала в руках ткань своей рубашки, чувствуя, как всё внутри кричит от невыносимой, жгучей боли. — Я… я тебя ненавижу. Она резко вскочила с дивана, но голова предательски кружилась — последствия конской дозы снотворного. Саске вскочил следом, одним прыжком сократив расстояние, и прижал её к себе. Его руки, такие сильные и надежные, сейчас казались ей оковами. Он чувствовал её тело, её запах, эту электризующую близость, от которой сносило крышу. — Нет! — Сакура с силой оттолкнула его, теряя равновесие. — Иди прижимай ту шатенку! У тебя это чертовски хорошо получается, Учиха! Она прикрыла рот ладонью, боясь, что её сейчас вывернет от осознания собственной боли, и бросилась прочь из гостиной, запираясь в своей спальне. Саске подошёл к двери. Его лицо превратилось в каменный монолит. — Послушай меня, Сакура, — произнёс он своим фирменным, ледяным тоном. — Ты всё не так поняла. Это была просто подруга детства. Сакура сидела под дверью, обхватив колени руками. Она слышала его голос через дуб и металл, и каждая его интонация резала её, как тупой нож. Она знала его слишком хорошо за эти месяцы. Он бы никогда не позволил другой женщине прикоснуться к себе, если бы не было причины. — Вы встречались? — её вопрос утонул в тишине. Саске молчал, и это молчание было громче любого «да». — Она твоя бывшая! — закричала она, задыхаясь от слёз. — Так ведь?! Бывшая! Ты с ней спал?! — Да, — отрезал Саске за дверью. В этом признании не было оправдания, только холодная констатация факта. У Сакуры потемнело в глазах, будто из комнаты выкачали весь кислород. Она задохнулась, схватившись за горло. — Котись к ней! — прокричала она, не узнавая собственный голос. — У нас брак по расчёту, Саске! Ты получил от Харуно всё, что хотел! У тебя карт-бланш! А рокерская оторва — не твой уровень, да? Вы и вправду органично смотритесь вместе, лжецы! Она рванулась к тумбочке, сбросив на пол футляр со скрипкой. Руки дрожали так сильно, что она едва не опрокинула лампу. Там, в тайнике, который она так тщательно скрывала от всех, лежала фиолетовая таблетка — остатки того самого «химии», на которой она сидела год назад. Саске услышал звон стекла, шорох и странный щелчок. — Открой дверь, Сакура! — его голос прозвучал с угрозой, от которой задрожали петли. Она не ответила. Дрожащими пальцами она поднесла таблетку к губам и проглотила её, не запивая. Горечь ударила в горло, вызвав спазматический кашель. — Открой эту чёртову дверь! Иначе я её выбью! — рявкнул Саске. Сакура медленно поднялась, шатаясь, подошла к двери. Она положила ладонь на дубовое полотно, прислонившись лбом к холодному дереву. Она плакала тихо, беззвучно, чувствуя, как таблетка начинает своё губительное действие, возвращая её в привычный «химический покой». Она повернула замок, защёлкнув его на второй оборот, окончательно запираясь от того, кого любила больше жизни. — Уйди… — прохрипела она, сползая обратно на пол. — Уйди, пожалуйста… Её грудь сжимали железные тиски. Она никогда не думала, что предательство может так физически, до кровотечения внутри, болеть. Она закрыла рот рукой, чтобы он не услышал её рыданий, но Саске стоял за дверью, и она знала — он никуда не уйдёт. Он будет ждать, пока этот «химический яд» не сожрёт её остатки, или пока не сожжёт этот дом дотла. Саске сидел по ту сторону двери, прислонившись спиной к дереву. Он слышал каждый её всхлип, каждый судорожный вдох, и с каждым звуком внутри него росло неконтролируемое бешенство. Он потёр лицо ладонями, чувствуя, как кожа на шее горит от вчерашних ссадин. Он никогда бы не подумал, что она способна на такую удушающую, разрушительную ревность. В конце концов, она сама всё это время была в туре с Сасори, под прицелом камер и в объятиях чужих людей. Но Тен-Тен… её взгляд на вчерашнем приёме был совсем другим. Он не узнал её — повзрослевшую, с длинными волосами и хищной грацией. Но она была лишь прошлым. Пылью на ботинках. Ему нужна была его скрипачка. Его жена. — Открой, Сакура, — вдруг отрезал он, разрезая тишину пентхауса своим стальным голосом. Он не собирался сидеть здесь, как побитый мальчишка, ожидая милости от женщины, которая заперлась в собственной спальне. Он держал в железных тисках весь Нью-Йорк, неужели он не справится с хрупкой девушкой, которая только что глотала психотропы, чтобы не слышать его голоса? — На счёт три я выбиваю дверь, — холодно произнёс Саске. Сакура уже лежала на огромной кровати, глядя в потолок. Слёзы всё ещё текли, оставляя мокрые дорожки на висках, но таблетка начала своё действие. Разум медленно погружался в вязкий, безразличный туман. Она слышала его угрозу, слышала, как он отсчитывает секунды, но ей было почти всё равно. Первый удар — мощный, тяжёлый каблук туфли врезался прямо в замочную скважину. Вокруг дверной коробки с хрустом посыпалась штукатурка. Второй удар, за ним третий — дверь жалобно скрипнула, и, не выдержав напора, с грохотом отлетела в сторону, ударившись о стену. Сакура даже не вздрогнула. Она продолжала лежать на кровати, сложив ладошки под щеку, и смотрела на него пустыми, остекленевшими глазами. Саске вошёл в спальню, его тёмный силуэт перекрыл свет из коридора. Он молча подошёл к кровати и навис над ней, уперев руки в матрас по обе стороны от её хрупкого тела. Она лишь медленно прикрыла глаза, не желая видеть его торжествующего лица. — Ты думала, я с тобой буду играть? — процедил Саске, его дыхание опалило её кожу. — Доволен? — спокойно спросила она, даже не глядя на него. Да, родители пичкали её этими таблетками, но сейчас это была её единственная броня. — Я больше не буду играть в «Адажио» и прикрывать твои дела. Я возвращаюсь в оперу, буду пиликать Вивальди, а теперь уйди. Я разрываю контракт по проекту «Адажио». Можешь взыскать штраф за убытки из моего гонорара или я расплачусь акциями холдинга Харуно. Выбирай. Саске впился в неё взглядом, его челюсти сжались до боли. — Сакура, ты моя жена, и ты главная для меня, — отчеканил он, пытаясь достучаться до её сознания. — Да что ты?! — она резко вскинула голову, её глаза вспыхнули изумрудным пламенем. — Я не обнималась с Сасори на публике! Заметила!? За четыре сука месяца мы ни разу ТАК не обнимались, Учиха! — гаркнула Сакура. Её глаза, полные ярости, встретились с его черными, бездонными омутами, в которых сейчас клокотала тьма. — Успокойся, — приказал Саске, делая шаг вперёд. Сакура резко упёрлась руками в его грудь, чувствуя под тонкой тканью рубашки горячую, пульсирующую мышцу. — Нет! — она с силой оттолкнула его, насколько хватило сил. — Или ты сейчас выйдешь из этой комнаты, или уйду я! И не скажу куда! Уйди нахер! Она была готова дойти до конца. Она видела, как он сжимает кулаки, как его лицо искажается от борьбы между желанием подчинить её и необходимостью сдержаться. Но сейчас в этой комнате не было места для его власти — только для её боли, которая требовала выхода. — Уверена? — прорычал Саске, его голос вибрировал от сдерживаемого бешенства. Он не двигался с места, возвышаясь над кроватью, словно чёрный монолит. — Уйди! Уйди, Учиха! — Сакура с силой вдавила лицо в подушку, пытаясь заглушить собственный срывающийся голос. Она не хотела, чтобы он видел, как из её глаз градом льются слезы, как дрожит от напряжения каждый нерв. — Чтобы я тебя не видела! Ты… ты просто… Она замолчала, не в силах подобрать слова, которые могли бы описать всю горечь, заполнившую её изнутри. Саске медленно опустился на край кровати. Его ладонь, тяжёлая и тёплая, накрыла её щеку, заставляя замереть. — Сакура, послушай меня, — произнёс он удивительно тихо. — Она — пыль. Ты хоть понимаешь это? Она — просто отголосок того, что было до тебя. Мне нужна только ты. Всегда была нужна только ты. — Иди, Саске, — прошептала она в подушку, чувствуя, как внутри всё разрывается. Она каждой клеточкой своего тела жаждала его. Жаждала этих рук, этого парфюма, этого опасного, удушающего тепла, которое всегда дарило ей безопасность. Прошло четыре месяца, сто шестнадцать дней, когда она засыпала в холодных отельных номерах, представляя, как он обнимает её. Она так отчаянно хотела вдохнуть его запах, чтобы успокоиться, но перед внутренним взором, как наваждение, снова всплывала та шатенка. Тен-Тен. Сакура видела, как эта женщина пожирала Саске глазами. Видела, как она прижималась своим телом к его, как собственнически держалась за локоть. От этой картины внутри Сакуры всё закипало ядовитым огнём. Ей хотелось закричать — надрывно, дико, запустить пальцы в собственные волосы и рвать их у самых корней, лишь бы заглушить эту ревность. Но она лишь сжала кулаки до побелевших костяшек и глухо, по-звериному плакала в подушку. — Да уйди же! Оставь меня одну! — вдруг взвизгнула Сакура, перевернувшись на спину и попытавшись с силой толкнуть его в грудь. Саске даже не шелохнулся. Его тело было неподвижным, словно скала, о которую разбивались её слабые попытки вытолкнуть его из своей жизни. — Всё, ты меня достал! — Сакура вывернулась, схватила телефон с тумбочки и дрожащими пальцами начала лихорадочно искать контакт Темари. — Что ты делаешь? — голос Саске стал ледяным, опасным, как клинок. — Я уеду, — отрезала она, не глядя на него. — Прямо сейчас. Я не могу здесь дышать. — Ты настолько не хочешь меня видеть? — в его вопросе было столько холодной, выжженной боли, что Сакура на секунду замерла. — Да, — отрезала она, глядя прямо в его чёрные, бездонные глаза. Саске медленно выпрямился. Он вынул руки из карманов брюк, одарил её напоследок таким тяжёлым, сканирующим взглядом, что Сакура почувствовала себя выставленной на мороз. — Твоя взяла, — сухо констатировал он. Он развернулся на пятках и вышел из спальни. Дверь закрылась за ним бесшумно, но этот звук отозвался в душе Сакуры глухим, финальным ударом. Она осталась одна, окружённая тишиной их брака, которая теперь казалась ещё более пугающей, чем любые кошмары. Как только за Саске закрылась дверь, Сакура поняла: таблетка не справляется. Химозный туман в голове рассеялся, оставив после себя лишь острую, как бритва, реальность. Она встала с кровати, пошатываясь, и вышла на широкий балкон пентхауса. В Нью-Йорке стоял ноябрь — холодный, пронизывающий ветер с Гудзона мгновенно ударил в лицо, но Сакура даже не поежилась. Дрожащими руками она выудила из пачки сигарету и закурила, жадно вдыхая горький дым. Да, она вела себя как истеричка. Она это знала. Но кто на её месте был бы сильнее? Это было чертовски больно — чувствовать, как твоя единственная гавань превращается в поле битвы. Развернувшись, она вернулась в комнату. Нужно было что-то делать, иначе она просто сойдёт с ума в этих четырёх стенах. Сакура быстро сменила домашнюю одежду на «боевое»: обтягивающие кожаные штаны, чёрную водолазку под горло и тяжёлую косуху. Зашнуровав высокие «мартинсы», она тихо вышла из спальни. В гостиной, в полумраке, сидел Саске. Он пил виски, и по его неподвижной фигуре было ясно: он не собирается её отпускать, но и не знает, как остановить этот шторм. — Куда собралась? — его голос прозвучал глухо, почти безжизненно. — Подышать. Тут душно, — отрезала Сакура, не удостоив его даже взглядом. Она миновала его, не заметив, как в его глазах блеснуло предупреждение, и спустилась в подземный паркинг. У Сакуры был секрет из той, «старой» жизни, о котором не знал даже Саске. Харуно умела не только играть на скрипке, но и покорять скорость. В дальнем углу паркинга, прикрытый пыльным чехлом, стоял мощный чёрный Ducati, который она тайком облюбовала ещё месяц назад. Ключи висели здесь же, на крючке у охраны, которая даже не рискнула бы остановить жену Учихи. Сакура ловко стянула их, рывком сбросила чехол и оседлала байк. Мотор отозвался утробным, хищным рыком, эхом разнёсшимся по бетонному подземелью. Через минуту она уже вылетала на пустой ночной хайвей. Встречный ветер был ледяным, но именно это ей и было нужно. Он бил в лицо, обжигал кожу, выдувая из головы все мысли о шатенках, контрактах и предательстве. Сакура вжала газ в пол. Мир превратился в размытую неоновую ленту. Стрелка спидометра уверенно ползла к отметке сто шестьдесят, сто восемьдесят… Она чувствовала, как байк дрожит под ней, как он становится продолжением её собственного тела. Холод проникал под куртку, но он был живым, настоящим. В этом рёве мотора она была свободна. Боль в груди отступила, превратившись в тонкую, звенящую струну. Сакура заложила крутой поворот, почти касаясь асфальта коленом. Здесь, на пустой трассе, между ними и остальным миром не было ничего, кроме скорости. Она неслась в никуда, просто чтобы не чувствовать, как внутри её душа рассыпается на куски. Нью-Йорк проносился мимо неё, равнодушный и огромный, но сейчас, в эти мгновения, она принадлежала только себе. И байку, который мчал её прочь от всех ответов, которых она так боялась получить. Сакура припарковала байк у самого подножия маленького красного маяка, затерянного в тени громады моста Джорджа Вашингтона. Город здесь, у кромки воды, казался совсем другим: холодным, молчаливым и отчужденным. Она заглушила мотор, и тишину ночи немедленно разорвал лишь свист ветра, бьющегося о стальные опоры моста. Она села прямо на холодные, обросшие мхом камни, сжимая в руках озябшие пальцы. Ноябрьский воздух был беспощадным — он пробирался под кожу, превращая дыхание в облачка пара, но этот холод был необходим. Он отрезвлял. Сакура сидела и думала, пытаясь распутать клубок эмоций, который душил её последние часы. Больно ли ей? Да, до тошноты. Она вспоминала прошлые разговоры с Саске, когда сама, будучи еще слишком искренней, допытывалась у него о прошлых связях. Он всегда отвечал одно и то же: короткие интрижки, ничего личного, просто физиология. Тогда это не казалось чем-то страшным. Но сейчас… сейчас это звучало как приговор. Он стал центром её вселенной. Он привязал её к себе, вырвал из лап боли, научил жить, дышать и чувствовать иначе. Он сделал её своей, подарил ей чувство исключительности, а эта каштановая стерва… Она была как плевок в лицо. Прямое доказательство того, что для него она — лишь один из эпизодов, пусть и самый яркий. Руки задрожали, когда она открыла телефон. Соцсети гудели, как растревоженный улей. Имя «Сакура Харуно» было во всех трендах, и каждая женщина, имевшая доступ к интернету, спешила вылить на неё ушат помоев. Сакура с каким-то мазохистским упорством читала комментарии, чувствуя, как каждый из них оставляет на сердце глубокий шрам. @Fashion_Viper: «Смотрите, наша „рок-дива“ в истерике. Сакура, детка, Учиха поигрался с тобой, пока не встретил ту, кто знает толк в статусе. Ты для него — лишь временное развлечение, пока он скучал по настоящим женщинам». @Mirror_Mirror: «Сравните их лица. У одной — дешевый каял и фальшивый бунт, у другой — порода. Саске явно устал от этой клоунады. Надеюсь, он уже выставил её вещи за дверь». @City_Queen: «Сакура — это просто „синдром спасателя“ Учихи в действии. Он подобрал поломанную девчонку, поиграл в доктора, а теперь ему стало скучно. Не удивительно, что он ищет кого-то равного, вроде Тен-Тен». @Real_Talk_NY: «Она выглядит такой жалкой на этих фото из Берлина. Растрепанная, заплаканная… Сразу видно, что ума там на копейку. Саске её просто терпит из жалости». Телефон выскользнул из рук и упал на камни. Сакура обхватила себя руками, пытаясь удержать внутри то, что от неё осталось. Ветер с Гудзона хлестал её по лицу, будто пытаясь стереть ту женщину, которой она стала рядом с Саске. «Поломанная девчонка». «Временное развлечение». Каждое слово било в цель. Она сидела у воды, глядя на огни далекого города, и понимала: если он не придет за ней прямо сейчас, не разрушит этот вакуум, в котором она оказалась, она просто растворится в этой холодной ноябрьской ночи, оставив после себя лишь эхо чужих насмешек. Но хотел ли он приходить? Или она уже стала для него той самой «пылью», о которой он говорил? Сакура просидела у воды около часа. Холод вгрызался под кожу, пальцы онемели настолько, что перестали слушаться, а зубы выбивали болезненную дробь. Когда она наконец подняла телефон, экран вспыхнул десятком пропущенных вызовов от Саске. Последним висело короткое сообщение, пришедшее тридцать пять минут назад: «Если ты не ответишь сейчас же, поверь, я найду тебя. Но тогда пеняй на себя» В этих словах сквозила не забота, а привычная властная угроза — его фирменный почерк. Сакура криво усмехнулась, глядя на тёмную воду. Она не собиралась перезванивать. Она не хотела слышать его голос, который снова мог заставить её сомневаться в собственной боли. Она просто поднялась, с трудом переставляя онемевшие ноги, и оседлала байк. Дорога обратно была ещё отвратительнее. Ветер усилился, превратившись в порывистый шторм, а небо разродилось мелким, колючим дождём, который мгновенно превратил асфальт в зеркало. Сакура чувствовала себя маленькой песчинкой в этом огромном, враждебном городе. На ходу, с трудом попадая пальцами по экрану, она отправила короткое сообщение в их общий чат: «Завтра собираемся в Метрополитен-опере. Как в старые добрые. Я ухожу из „Адажио“. Фронтвумен больше нет». Она была не против, чтобы Сасори и Темари продолжали, но с неё хватит. Вся эта карьера — идея Итачи, её попытка найти себя в новой роли — превратилась в фарс. Она вспомнила, как в «Эребе» их выступления были дерзким приколом, актом свободы. А теперь? Четыре месяца тура, изматывающий Мэдисон-сквер, чтобы в итоге её полоскали в каждой помойке интернета как «дрянную рокершу» и «девушку на час»? Это было слишком высокой ценой за то, чтобы прикрывать портовые сделки Учих. На очередном светофоре её чёрный Ducati поровнялся с другим байком. Всадник — точнее, всадница, судя по тонкому силуэту — сидела на мощном аппарате, скрытая за зеркальным забралом шлема. Сакура знала, что в такой экипировке её саму не узнать, и это давало странное чувство защищённости. Внезапно девушка на соседнем байке наклонилась вперёд и подала знак рукой: короткий вызов на дуэль, мол, «давай дадим жару, до следующего перекрёстка». Сакура была оторвой, она любила скорость, но не сегодня. Моросящий дождь сделал дорогу смертельно опасной. Сасори владел байком как бог, он мог бы принять вызов, и она бы рискнула, доверившись его рукам. Но сама она сегодня не хотела проломить себе череп на мокрой трассе. Сакура лишь отрицательно помотала головой: пас. Она медленно тронулась с места, когда загорелся зелёный, а незнакомка, издав резкий рёв мотора, рванула вперёд, растворяясь в дождевой дымке. Сакура смотрела на удаляющиеся красные огни и думала, что жизнь — это не всегда гонка, в которой нужно побеждать. Иногда самая большая победа — это просто доехать до дома целой, когда внутри тебя всё уже давно разбито. Пока Сакура пробиралась сквозь дождевую завесу Манхэттена, её телефон разрывался от уведомлений. Сасори и Темари, шокированные ночным сообщением об уходе, засыпали её гневными и встревоженными сообщениями: «В смысле уходишь!?», «Сакура, ты с ума сошла!?», «Какая, к чёрту, опера?! Ответь!». Она лишь на секунду взглянула на экран, прежде чем отключить звук. Она ещё не знала, что по всему городу уже работают люди Наруто, прочёсывая каждый переулок, каждый мост, каждый подозрительный гараж. В пентхаусе Саске не находил себе места. Он метался по гостиной, превращая пространство в клетку. Внутри него кипела такая ярость, что казалось, вот-вот начнут лопаться стёкла. Он поклялся себе: если она вернётся, он придушит её собственными руками. Или запрёт так, что она забудет, как выглядит небо. Он уже собирался прыгнуть в машину и лично перепахать город, но вовремя сдержался. Если он начнёт гоняться за ней по ночным шоссе, это превратятся в жалкие крысиные бега. Его власть держалась на незыблемости, и этот бунт был ударом по самому её фундаменту. Дверь пентхауса тихо отворилась. Сакура вошла, сбрасывая мокрую косуху на пол. — Ты где была? — его голос прозвучал властно и холодно, как лязг затвора. — Нигде. Дышала воздухом, — Сакура даже не обернулась, не заметив, как Саске медленно поднялся с кресла. Он двигался как воплощение угрозы — плавно, хищно, совершенно не как муж, встречающий жену с прогулки. — Почти два часа? — переспросил он, сокращая дистанцию. — Да, — коротко ответила она. Она прошла мимо него, игнорируя всё его нутро, которое сейчас выло от желания переломать ей ребра или прижать к себе до хруста костей. Она вошла на кухню, опустилась на высокий стул и достала бутылку дорогого красного сухого. Поиски бокалов казались ей занятием из другой, почти забытой жизни, поэтому она просто схватила кофейную чашку и с силой откупорила пробку. Саске подошёл к кухонному острову и упёрся руками в столешницу, почти загоняя её в угол. — Сакура, — его голос был тихим, рокочущим. — Что? — она повернулась к нему. В её изумрудных глазах застыл тот самый ледяной вакуум, что был в день их свадьбы, когда её, по контракту, просто передали из рук в руки, как ценный актив. В этот самый момент в его руке завибрировал телефон. Сакура, сидевшая прямо напротив, невольно скользнула взглядом по экрану, который не успел погаснуть. Сообщение высветилось чётко: «Нашла твой номер! Приветик! Наши гонки в силе, красавчик?» Сакура снова медленно подняла на него взгляд. На её губах заиграла тонкая, болезненная усмешка, которая была страшнее любого крика. — Ответь, «красавчик», — спокойно, почти ласково произнесла она. Она встала, не допив вино, и, не оглядываясь, пошла к себе в спальню. Ударная волна от захлопнувшейся двери была такой силы, что в шкафу зазвенели те самые хрустальные бокалы, которые она так упорно не хотела искать. Саске остался стоять на кухне, сжимая в руке телефон, экран которого продолжал подмигивать ему, как издевка над остатками их общей жизни. Утро в пентхаусе началось с тяжёлой, давящей тишины, которую нарушал лишь приглушённый гул мужских голосов из гостиной. Саске проводил встречу с Итачи, Мадарой и отцом Тен-Тен. Воздух в комнате был наэлектризован — обсуждались ключевые сделки, от которых зависело будущее синдиката. В этот момент дверь спальни тихо приоткрылась. Саске, который в этот момент как раз что-то объяснял, внезапно замолк. Его слова оборвались на полуслове, а взгляд, до этого холодный и сосредоточенный, на пару секунд застыл, прикованный к дверному проёму. Сакура вышла в гостиную, даже не взглянув на присутствующих мужчин. Она выглядела безупречно и пугающе хладнокровно. На ней был чёрный облегающий верх с глубоким V-образным вырезом и изящным чокером, переходящим в шнуровку. Широкий кожаный корсетный пояс-баска подчеркивал её неестественно тонкую талию, а короткая расклешенная юбка в сочетании с высокими кожаными ботфортами, обтягивающими стройные ноги, создавали образ опасной, готической куклы. Её длинные волосы были распущены, а лёгкий макияж скрывал следы ночных рыданий. — Доброе утро всем, — спокойно произнесла она. Саске, глядя на неё, видел то, чего не замечали остальные: её глаза, пустые, как выжженная земля. Он понимал: она снова приняла те самые таблетки, чтобы заглушить бурю внутри. Глаза были слегка красными, но мастерски наложенный макияж прятал этот след её слабости. — Извините, что помешала, я уже ухожу, — Сакура натянула на лицо дежурную, почти прозрачную улыбку, которая не доходила до глаз. — Саске, это и есть твоя красавица жена? — спросил отец Тен-Тен, с интересом разглядывая девушку. Его взгляд был оценивающим, почти покровительственным. — Да, это Сакура, — произнёс Саске, не сводя с неё глаз. В его голосе сквозила странная смесь собственничества и глухой, рычащей тревоги. — Очень приятно познакомиться! У меня дочь вашего возраста, как раз сейчас со мной здесь. Вам обязательно нужно познакомиться, вы точно найдёте общий язык, — тепло улыбнулся мужчина, даже не догадываясь, по какому тонкому льду ходит сейчас. — С радостью, — ответила Сакура с фальшивой любезностью, накидывая на плечи тяжёлое чёрное кашемировое пальто, скрывающее её вызывающий наряд. — Ты куда в такую рань? — Саске старался держать голос ровным, но внутри него всё кипело. Он не забыл те два часа панического ужаса, когда она пропала, и он готов был снести полгорода, чтобы её найти. — Я на репетицию, дорогой, — ответила Сакура, даже не повернувшись к нему. — Сам же знаешь, музыка требует много времени. Дверь за ней закрылась. Саске остался стоять, чувствуя, как внутри него сжимается пружина, готовая в любой момент разнести этот кабинет в щепки. В подземном паркинге водитель Учих уже ждал, распахнув дверь лимузина. — Я еду на такси, — отрезала Сакура, проходя мимо. — Но, госпожа… господин Саске отдал чёткие указания… — Я всё сказала, — отрезала она. Такси уже ждало её — она договорилась заранее, переплатив втрое, чтобы её забрали прямо из секретного паркинга. Сакура села в машину и откинулась на сиденье. За окном падал нудный ноябрьский дождь, превращая улицы Нью-Йорка в серые, размытые пятна. Она плотнее закуталась в кашемир, прикрыв глаза. В голове набатом, с оглушительной силой, повторялось то самое сообщение на экране его телефона: «Красавчик». Каждый поворот колеса, каждый звук работающего двигателя отдавался в ней яростью. Она ехала в никуда, просто чтобы не быть рядом с ним. Рядом с тем, кто ещё вчера обещал ей вечность, а сегодня даже не удосужился удалить переписку с «бывшей» из своего телефона. В Сакуре выло всё: от обиды, от ревности, от того, что она позволила этому человеку стать для неё целым миром, который теперь рушился прямо на глазах. Сакура вошла в Метрополитен-оперу, и в огромном, величественном фойе повисла тишина. Её не видели здесь полгода, с тех пор как она променяла классический академизм на неон и грохот стадионов. Но сегодня на ней не было той «рок-оторвы» в разорванной коже — на её лице застыла маска ледяного профессионализма, а чёрное кашемировое пальто придавало ей вид светской дамы, скрывающей под собой стальные доспехи. Ей было плевать на перешёптывания за спиной. Она забронировала сцену, и сегодня этот храм искусства принадлежал ей. Она потратит сотни часов, чтобы отмыть себя от привкуса порока, от дыма гримёрок и дешёвой славы. Она сделает это. Ради себя. Сакура поднялась на сцену, оставшись в пустом зале одна. Она медленно извлекла скрипку из футляра. Первое прикосновение смычка к струнам — и пространство взорвалось. Мелодия лилась грустная, величественная, пропитанная таким одиночеством, что казалось, сами золочёные ложи плачут вместе с ней. Она закрыла глаза, отдаваясь звуку, который был единственным, что не предавало. Это был не рок, не бунт — это был её реквием по самой себе. Из темноты кулис появилась Темари. Она бежала к подруге, её шаги гулко отдавались в пустом зале. — Сакура!? Господи, ты как?.. — её голос дрожал от тревоги. — Просто становись сбоку, давай играть, Темари, — холодно перебила её Сакура, даже не открыв глаз. Она закончила настраивать инструмент. Темари послушно прижала виолончель к плечу. Через мгновение зал накрыла «The Rains of Castamere». Тягучая, трагическая тема разлилась по Метрополитену. Темари вела низкую партию, от которой вибрировал сам пол, а скрипка Сакуры выводила надрывную, почти болезненную линию. По телу Сакуры бежали мурашки. Она не хотела говорить. Не хотела обсуждать Саске, измены или шатенок. В её голове крутились строки песни, ставшие зеркалом её собственной участи: «Тот же лев, только цвет другой… зачем склоняться пред тобой?..» Она невольно проводила параллель: этот «Лорд», поверженный и сломленный — это была она сама. Ей обломали когти, она ещё не успела сменить свой «плащ», а её уже выставили на посмешище. Она — кошка, просто сменившая окрас, такая же загнанная в клетку, но всё ещё способная нанести удар. В пустом зале, где каждый звук многократно усиливался акустикой, музыка звучала как исповедь. Дождь снаружи барабанил по куполу оперы, словно оплакивая тот факт, что даже в окружении величайшего искусства она оставалась пленницей своего «красавчика». Иронично. Она думала, что сбежала из мира мафии в мир чистого творчества, но Метрополитен стал для неё лишь ещё одной золотой клеткой, где вместо цепей — нотные партитуры, а вместо надзирателей — память о его взгляде. — Играем дальше. Давайте «Experience», — отрывисто бросила Сакура, даже не обернувшись к кулисам. Она видела, как в зал потянулись остальные. Те самые тридцать человек из её оригинального камерного оркестра, с которыми она прошла путь от полуподвальных клубов до славы. Они переглядывались, не понимая, что происходит: их фронтвумен вернулась, но в глазах у неё была выжженная пустыня. Сасори вошёл следом, его рыжие волосы были в беспорядке, а в глазах читалась немая мольба — он открыл рот, чтобы остановить этот безумный марафон, но Темари, стоявшая ближе, едва заметно мотнула головой: «Не сейчас». Сасори молча опустился на банкетку перед роялем. Его пальцы легли на клавиши с осторожностью хирурга. Сакура снова подняла скрипку, и воздух в опере сгустился. Они играли. На этот раз это был не рок, а та самая, пронзительная, неоклассическая симфония Эйнауди. Музыка лилась, как жидкое золото, заполняя каждый дюйм пространства. Но Сакура видела, как жгут её спину взгляды друзей. Они были в шоке. «Адажио» — это не просто название, это была их жизнь, их кровь, их бешеная популярность, обрушившаяся на них за последние полгода. Сакура знала, что они не спали всю ночь. Она знала, что этот проект приносил им баснословные деньги, превращая вчерашних нищих виртуозов в звёзд, чьи имена гремели на всех континентах. Она предложила им остаться. Но как без неё? Это было бы всё равно что пытаться играть концерт на инструменте без струн — «не то пальто». Темари, пока Сакура была погружена в партию, мысленно пересчитывала цифры. Досрочный разрыв контракта по всем обязательствам «Адажио» влетел бы Сакуре в десятки миллионов долларов. Суммы, от которых кружилась голова. Конечно, все понимали, что Харуно — дочь фармацевтического магната, а Учихи — клан, для которого эти деньги были лишь пылью, отмытой через их концерты за пару недель. Сакура вряд ли была бы должна платить из своего кармана, но сам факт… Факт её добровольного выхода из игры выбивал почву из-под ног у всех. Сакура играла, и в её игре не было ни фальши, ни жалости к себе. Она видела, как Темари ведёт партию, как Сасори филигранно берет аккорды, и в этот момент она вдруг осознала, что предала не только себя. Она предала их. Мелодия достигла своего апогея, разливаясь по залу божественным, болезненным звуком. Сакура стояла на сцене Метрополитена, окружённая верными друзьями, которые были готовы умереть за этот проект, и чувствовала себя последней предательницей. Но внутри, под слоями таблеток и ледяного спокойствия, она знала одно: если она не сбежит от этой «музыкальной империи» сейчас, она сгорит в этом сумасшедшем мире дотла, оставив после себя лишь кучку пепла и фамилию Учиха. Она закончила соло на высокой, надрывной ноте, которая повисла в воздухе, как крик. Сакура открыла глаза. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Она посмотрела на Сасори, и в его взгляде она увидела не злость, а глубокое, почти осязаемое разочарование. — Завтра утром, — тихо сказала она, обращаясь ко всем, — я официально подпишу бумаги. Деньги… деньги не имеют значения. Я всё улажу с Итачи. Она положила скрипку в футляр — движение было механическим, лишённым всякой нежности. Сакура знала: Учихи не прощают ухода, но сегодня ей было важнее не простить саму себя.