Часть 20. Последний аккорд

Слова Хидана всё еще висели в воздухе бара «Эреб», словно ядовитый туман после выстрела. Цунаде Сенджу. Имя, которое было синонимом власти, уважения и многолетней истории клана, теперь казалось чем-то чужеродным, ложным. Саске стоял неподвижно. Его разум, привыкший к холодным расчетам, отказывался принимать услышанное. Цунаде? Нет. Слишком многое не сходилось. Слишком многие нити вели в другом направлении. Он медленно подошел к Хидану, который тяжело дышал, прикованный к креслу. — Где она? — голос Саске был сух, как треск ломающихся костей. — В фамильном особняке Сенджу… — прохрипел пленник, захлебываясь собственной кровью. — Верхний Ист-Сайд. Когда Хидан назвал адрес, Саске запомнил каждое слово. Но вместо того, чтобы добить предателя, он вдруг отошел назад. Хидан нахмурился, в его глазах промелькнула искра надежды. — И это всё? — Нет, — Саске резко ударил его, и голова пленника мотнулась в сторону. — Это за очередную ложь. — Я сказал правду! — Возможно, — Саске посмотрел ему прямо в глаза, и в этом взгляде было столько холода, что Хидан отвел взгляд. — Но сегодня ты соврал столько раз, что потерял право на доверие. Итачи, наблюдавший за всем из тени, тихо спросил: — Оставим его здесь? — Нет, — Саске покачал головой. — Пока нет. Заприте его в подвале. Круглосуточная охрана. Если попытается сбежать… — он не закончил, но в баре стало ощутимо холоднее. Когда за людьми Итачи закрылась дверь, братья остались одни. Тишина была тяжелой, почти осязаемой. Итачи достал сигарету, но так и не зажег её. — Ты веришь ему? — спросил он. Саске долго смотрел на свое отражение в разбитом зеркале за барной стойкой — уставшее, чужое лицо человека, который за одну ночь постарел на десять лет. — Нет. — Тогда зачем мы едем? — Потому что если он солгал, я пойму это очень быстро. А если нет… — Саске договорил не сразу, надевая пиджак и поправляя манжеты. — Тогда кто-то очень дорого заплатит за эту ночь. Черный седан бесшумно скользил по ночному Манхэттену. Огни небоскребов мелькали за окнами, как призраки, а город продолжал жить своей жизнью, даже не подозревая, что история, писавшаяся десятилетиями, сейчас рушится на глазах. В машине царило гробовое молчание. Слишком много воспоминаний не вязалось с образом человека, который мог отдать приказ на убийство Сакуры. Либо Хидан был гениальным лжецом, либо они все чего-то не знали. Седан свернул на тихую улицу Верхнего Ист-Сайда. Особняк Сенджу возвышался среди вековых деревьев, словно мрачный памятник ушедшей эпохе. Темный камень, высокие окна, кованые ворота — дом того, кто привык управлять судьбами других. На втором этаже горел свет. Одинокое окно, притягивающее взгляд, как маяк в бушующем океане. Саске долго смотрел на этот свет. Когда-то он уважал эту женщину. Теперь он приехал узнать, заслуживала ли она этого уважения вообще. Машина остановилась. Двигатель затих. — Помни одно, — тихо сказал Итачи, не глядя на брата. — Что бы мы ни услышали дальше, сначала мы получим ответы. Саске молча кивнул. Сначала ответы. Он открыл дверь машины. Холодный ночной воздух ударил в лицо, отрезвляя. Ворота особняка начали медленно открываться, будто хозяин дома ждал этих гостей. Саске снова посмотрел на освещенное окно второго этажа. Впервые за эту ночь он почувствовал не ярость, а странное, тяжелое предчувствие. Слишком многое должно было измениться после разговора, который ждал их внутри. — Пошли, — бросил он. Итачи молча последовал за братом. Тяжелые ворота за их спинами закрылись с глухим, окончательным звуком. Двери кабинета отворились без стука. Саске вошел первым, его шаги по паркету звучали как удары молота. Итачи следовал за ним, его лицо было непроницаемой маской, за которой скрывалась буря. Кабинет Сенджу оказался таким, каким они его помнили: тяжелые книжные шкафы, потемневшие от времени картины, массивный дубовый стол, залитый холодным светом настольной лампы. И за этим столом сидела она. Цунаде Сенджу. Она даже не поднялась навстречу. Медленно, с пугающей грацией, она закрыла папку с документами и сняла очки, отложив их в сторону. — Я ждала вас раньше, — произнесла она, и её голос был ровным, как гладь мертвого озера. — Значит, знала, что мы придем, — Саске остановился в паре шагов от стола. — После смерти Хидана? — Пока еще «после задержания», — поправила она, и на её губах заиграла едва заметная, почти жалостливая улыбка. В кабинете повисла тишина, тяжелая и вязкая. Никто не предложил гостям сесть. Никто не предложил выпить. Правила приличия испарились, обнажив суть их отношений — чистое, неприкрытое противостояние. — Ты приказала убить Сакуру? — спросил Саске. Его голос был тих, но в нем слышался скрежет стали. Цунаде посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде не было страха, не было попыток выкрутиться. Только холодная, выжженная дотла усталость. — Да. Этот ответ ударил сильнее любого выстрела. Итачи на долю секунды потерял самообладание, его глаза недобро блеснули. Саске застыл. Он ожидал чего угодно: лжи, яростных отрицаний, попыток свалить вину на посредников. Но признание? Это было признанием того, что их мир — их общее прошлое, их союзы — был построен на лжи. — Почему? — спросил Саске. — Потому что она мешала, — она поднялась, медленно обходя стол. — Не только она. Вы оба слишком долго не хотели видеть очевидного. Мир меняется, Учиха. Империи рушатся, власть перетекает в другие руки. А вы… вы застыли в своем величии, как памятники самим себе. — И ты решила нас уничтожить, чтобы занять наше место? — Итачи сузил глаза. — Я решила вернуть то, что по праву должно было принадлежать мне, — она подошла к окну, глядя на мерцающие огни Манхэттена. — Италия была первой попыткой. Я рассчитывала, что там вы и останетесь. Но вы оказались на удивление живучими. Порт Байонна… там вы должны были захлебнуться в ледяной воде. — Ради чего, Цунаде? — Саске сделал шаг вперед, его кулаки сжались. — Ради власти? — Ради наследия! — её голос внезапно обрел силу, став громким и резким. Она обернулась, и в её глазах вспыхнул огонь обиды, копившейся годами. — Я создала половину этого города! Я заключала сделки, когда вы еще ходили в школу! Я строила этот фундамент, а потом пришли вы — молодые, наглые, богатые — и просто забрали то, что строили поколения Сенджу! Она снова посмотрела на Саске. — А что касается твоей жены… — она пренебрежительно махнула рукой. — Побочный ущерб. Она была слишком слабой, слишком привязанной к вам. Она делала вас… человечными. А человечность в нашем бизнесе — это первый шаг к гробу. Саске смотрел на женщину, которую когда-то считал наставником, человеком, достойным уважения. Перед ним стояла чужая, глубоко озлобленная женщина, чья жадность съела остатки чести. — Значит, всё это время, — тихо произнес он, — все эти годы ты улыбалась нам в лицо, зная, что планируешь нашу смерть? — Я ждала удобного момента, — усмехнулась она. — Жизнь — это терпение, Саске. Вы этого так и не поняли. — Ты права, — Саске сделал еще шаг, сокращая дистанцию. — Мы не поняли одного: нельзя строить империю на предательстве тех, кто был с тобой на одной стороне. За окном начал накрапывать дождь, барабаня по стеклу как по крышке гроба. В этом старом кабинете окончательно умерло последнее доверие, связывавшее кланы. Теперь между ними осталась только пустота, которую скоро заполнят звуки выстрелов. Цунаде поняла, что пути назад нет. Она лишь поправила воротник своей блузы, готовая встретить финал, который сама же и спровоцировала. В кабинете воцарилась тишина, от которой в ушах начинало звенеть. Цунаде стояла у стола, тяжело дыша после собственной вспышки ярости. Она выглядела как загнанный зверь, который до последнего надеялся нанести смертельный удар, но промахнулся. Саске смотрел на нее абсолютно спокойно. В его глазах не было ни гнева, ни ликования — только холодное, отстраненное понимание. И именно это спокойствие пугало Цунаде больше всего. — Всё? — тихо спросил он. Цунаде нахмурилась, сжимая края столешницы до побелевших костяшек. — Что ты имеешь в виду? — Это всё, что ты хотела сказать? Свой последний аргумент? — Этого недостаточно? — она попыталась вернуть себе прежний властный тон, но голос предательски дрогнул. — Нет, — Саске сделал шаг вперед, и под его ботинком жалобно скрипнул паркет. — Это не аргументы. Это лишь жалкое оправдание твоей несостоятельности. Итачи, до этого момента стоявший в тени, медленно подошел к окну. Он посмотрел на ночной город, который жил своей жизнью, даже не подозревая, что его королева только что лишилась короны. — Ты говоришь о наследии, о власти, о «великом Нью-Йорке», — Итачи повернулся к ней, и в его взгляде читалась глубокая, почти жалостливая усмешка. — Но правда намного проще и грязнее. Ты просто проиграла нам много лет назад, Цунаде. Проиграла по всем фронтам, но так и не нашла в себе сил признать, что время Сенджу ушло. — Замолчи, — процедила она сквозь зубы. — Сначала была Италия, — продолжал Итачи, не обращая внимания на её гнев. — Потом порт Байонна. И, наконец, Сакура. Ты цеплялась за прошлое, как утопающий за обломок корабля, и в итоге сама же пошла на дно. — Замолчи! — сорвалась она на крик. Её лицо исказилось, превращаясь из маски властной женщины в гримасу стареющего, измученного человека. Саске лишь медленно покачал головой, глядя на неё без всякого сочувствия. — Сакура никогда не боролась за твою власть. Она была последним человеком, который мог бы угрожать твоему «наследию». Она просто увидела твою гнилую сущность, и именно это ты ей не простила. Цунаде отвела взгляд, уставившись в одну точку на ковре. В этом жесте было больше признания поражения, чем во всех её оправданиях. Итачи достал телефон и с легким стуком положил его на дубовый стол. — Что это? — спросила она, не поднимая глаз. — Свидетельство твоего конца, — ответил Итачи. — Копии всех переводов, записи разговоров, контракты с подставными фирмами, показания Хидана, заверенные нотариально. Этого достаточно, чтобы тебя стерли с лица земли не только в бизнесе, но и в юридическом поле. Тебя не убьют, Цунаде. Тебя просто вычеркнут. Цунаде медленно, словно под грузом невидимых лет, опустилась в кресло. В одно мгновение из кабинета исчезла королева Нью-Йорка. Осталась лишь уставшая женщина в пустом особняке. — Значит, вы не пришли меня убить? — прошептала она, глядя в пустоту. — Нет, — отозвался Саске. — Смерть была бы для тебя слишком быстрым и легким избавлением. Ты хотела власти? Забирай её. Но только в своих фантазиях. Для реального мира ты больше не существуешь. Саске перевел взгляд на ночной Манхэттен за окном. — Ты хотела этот город. Теперь смотри, как он живет дальше без тебя. Она закрыла глаза. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь звуком дождя, стучащего по стеклу — словно небо оплакивало не человека, а идею, которая окончательно сгнила изнутри. Итачи направился к дверям. Саске последовал за ним, но у самого порога остановился. Он не обернулся, но Цунаде ощутила его холодный взгляд затылком. — Знаешь, что самое страшное, Цунаде? — тихо произнес Саске. — Не то, что ты пыталась нас убить. А то, что ради призрачной власти ты стала именно тем человеком, которого когда-то презирала всем сердцем. Ты стала монстром, которым тебя всегда пугали. Он открыл дверь, и в кабинет ворвался шум ночного города. Братья вышли, и тяжелая дубовая дверь закрылась, отсекая Цунаде от мира, который она так отчаянно пыталась удержать. Она осталась одна в огромном доме, среди теней своего прошлого. За окном огни Нью-Йорка продолжали мерцать, равнодушные к краху еще одной империи. Эпоха Сенджу закончилась, даже не успев догореть. Интердикт против Цунаде Сенджу вступил в силу через сорок восемь часов. Для простых обывателей это были лишь сухие заголовки в утренних газетах, но для тех, кто держал Нью-Йорк за горло, это означало конец эпохи. Активы Сенджу испарялись, словно дым: счета замораживались, союзники трусливо разрывали контакты, а вчерашние верные псы уже бежали целовать руки новым хозяевам — Учихам. Вечер того же дня был окрашен в цвета заката, пробивающегося сквозь витражные окна старого зала собраний. Здесь, в тишине, пропахшей дорогим табаком и старой кожей, вершилась судьба города. Двери распахнулись. Саске вошел первым, его шаги отдавались гулким эхом. Итачи двигался следом, словно тень, неотделимая от своего владельца. Все присутствующие капо поднялись — не из любви, а из холодного, животного осознания того, кто теперь является законом. Саске занял свое место во главе стола. Итачи сел справа. Только когда глава синдиката коротко кивнул, зал сел в унисон. — Сегодня мы закрываем два вопроса, — голос Саске был лишен эмоций, он был тверд, как сталь. — Первый: дом Сенджу перестал существовать. Все активы, территории и люди переходят под полный контроль семьи Учиха. Вопросы? В зале стояла мертвая тишина. Наруто, сидевший по правую руку, лишь едва заметно склонил голову. — Второй вопрос — предательство, — добавил Саске. Двери открылись вновь. Двое охранников ввели Хидана. Его руки были скованы, а на лице застыла маска тупого оцепенения. В его глазах больше не было той вызывающей искры — только осознание того, что он загнан в угол, из которого нет выхода. Саске долго смотрел на него. В этом взгляде читалось не презрение, а нечто гораздо более страшное — полное безразличие. — Ты знаешь, почему до сих пор жив? — тихо спросил Саске. Хидан молчал. Его губы дрожали. — Потому что этот вопрос должен был решать не я один. Совет, что сделал этот человек? Один за другим капо выносили приговор: — Предал семью. — Работал на врага. — Участвовал в покушении на Босса и его жену. — Семья существует не ради денег или власти, — Саске медленно поднялся. Его слова падали на пол, как тяжелые камни. — Семья существует благодаря доверию. Когда капо предает своего Босса, он предает не человека. Он предает порядок, который позволяет нам выживать в этом мире. Саске подошел к Хидану вплотную. — Сегодня ты называешь меня «Боссом». Забудь мое имя. Забудь те вечера, когда мы сидели за одним столом как равные. Для тебя я больше не Саске. Я — приговор. — Совет вынес решение единогласно, — холодный голос Итачи разрезал воздух, когда он открыл папку. — Лишение статуса, исключение из семьи и смертный приговор за измену. Хидан закрыл глаза. Он ждал мольбы о пощаде, но горло словно сжало невидимой рукой. Он понял, что уже мертв — душа покинула его еще в тот момент, когда он нажал на курок в сторону Сакуры. — Самое жалкое в твоей истории то, — произнес Саске, разворачиваясь к нему спиной, — что Цунаде потеряла всё ради идеи власти, пускай и извращенной. А ты? Ты продал свою честь за гроши, которыми не успел даже воспользоваться. — Исполнить, — бросил он, даже не обернувшись. Хидана вывели. Двери закрылись с глухим звуком, поставив точку в этой главе. Когда шум шагов затих, в зале воцарилась тишина. Наруто первым поднялся со своего места и, глядя прямо в глаза Саске, произнес: — Клянусь в верности семье Учиха. Один за другим капо вставали, подтверждая свою преданность новому порядку. Итачи молча наблюдал за этим действом. Нью-Йорк изменился. Дом Сенджу пал, предатель стерт, а власть Учих стала абсолютной. Саске окинул взглядом людей, которые теперь были его продолжением. Впервые за многие месяцы, прошедшие в огне и крови, он почувствовал, как ярость в его груди утихает, оставляя место для ледяного, спокойного осознания. — Заседание окончено, — сказал он. Капо начали расходиться. Саске остался сидеть, глядя в пустоту. Он знал, что впереди еще много работы, много теней, которые нужно будет разогнать. Но война была закончена. Теперь начиналась тишина. И где-то там, в спальне, которую он превратил в свою крепость, Сакура наконец-то могла спать без страха. Это было единственным, что имело значение. (Отлично читается под Luminary- Remake Version) Поместье Учиха утопало в белых пионах. Микото превратила территорию особняка в настоящий райский сад: белоснежные лепестки тянулись вдоль дорожек, украшали арки и лестницы, наполняя вечер тонким, пьянящим ароматом, который переплетался с живой музыкой. Праздник был в самом разгаре, но в воздухе витала не просто радость, а чувство глубокого, почти священного спокойствия. В главном зале гости, приглушенно переговариваясь, наблюдали за первым танцем Итачи и Темари. Сасори сидел за роялем, его пальцы уверенно скользили по клавишам, создавая полотно из звуков, но взгляд его то и дело возвращался к паре. В этих глазах читалось нечто большее, чем просто исполнение музыки — в них жила гордость и безмерное облегчение. Слишком много боли, крови и потерь осталось позади, чтобы этот день казался обычным. Сакура стояла немного в стороне. Рана в боку всё еще напоминала о себе резкими вспышками боли, а врачи настаивали на покое, но сегодня она не могла остаться в тени. Она осторожно взяла в руки скрипку. Саске заметил это первым. Их взгляды встретились — на одно короткое, вечное мгновение, где не нужны были слова. Он всё понял. Она собиралась играть для них всех. Для Темари и Итачи. Для семьи. Для тех, кто сумел пройти сквозь ад и дождаться рассвета. Когда смычок коснулся струн, зал затих. Зазвучала «Luminary». Мягкая, светлая, наполненная памятью мелодия потекла по залу, унося прочь страх, горечь утрат и эхо бесконечных ночных кошмаров. Именно в этот момент произошло то, чего никто не ожидал. Саске поднялся со своего места. По залу прокатился удивленный шепот, когда глава синдиката, человек, чей гнев внушал ужас всему Нью-Йорку, спокойно подошел к роялю. Сасори замер, глядя на него с немым вопросом, но Саске лишь коротко кивнул. Сасори уступил место, и Саске опустил руки на клавиши. Зал застыл. Никто из присутствующих никогда не видел Саске за инструментом. Никто, кроме Сакуры. Когда их взгляды снова встретились, боль отступила на второй план. Он играл не для гостей. Он играл для неё. А она играла для него. В каждой ноте, в каждом переплетении мелодий рождалась их общая история: первая случайная встреча, холодный контракт, ненависть, ставшая страстью, предательства, война, потеря ребенка, и бесконечное, неистовое желание не отпустить друг друга даже перед лицом самой смерти. Музыка рассказывала всё то, на что не хватало слов. Когда прозвучал последний аккорд, в зале наступила тишина, которая была громче любых аплодисментов. Люди боялись разрушить этот момент, словно он был соткан из хрусталя. Сакура опустила скрипку, её пальцы мелко дрожали. Саске поднялся и подошел к ней, осторожно беря за руку — так бережно, словно она была из чистого света, который мог погаснуть от лишнего движения. Только тогда зал взорвался овациями. Итачи, сжимая руку своей жены, посмотрел в высокое окно. За стеклом, в предрассветных сумерках, белели пионы. Над Нью-Йорком занимался рассвет. Город оставался тем же самым — те же небоскребы, те же огни, те же улицы, но внутри братьев что-то необратимо изменилось. Война закончилась. Дом Сенджу пал, старые счета были закрыты, предатели наказаны. Впервые за долгие годы не нужно было готовиться к удару в спину. Не нужно было делить власть. Тишина — заслуженная, настоящая, глубокая — наконец-то поселилась в их душах. Итачи перевел взгляд на брата. Саске больше не смотрел на город, на империю или на тени прошлого. Он видел только Сакуру. И в этом было всё: финал их долгой битвы, где единственной наградой была не власть, а право просто быть вместе. За окнами особняка медленно поднималось солнце. Иногда люди воюют за власть, за территории или за право быть первыми. Но самые важные битвы выигрываются ради того, чтобы однажды, после долгой ночи, просто иметь возможность встретить рассвет рядом с тем, кого любишь. Война закончилась. Наступила жизнь. Конец.