Часть 19. Холодный расчет и горячая кровь

— Что произошло?! — прорычал Саске, не поднимая головы от раны жены, его голос был пропитан ядовитой яростью. Он адресовал этот вопрос Сасори и Карин, которые замерли в дверях, бледные, как полотно. — Мы шли… буквально в трех минутах от билдинга, — сбивчиво начал Сасори, его руки всё еще мелко дрожали. — Мы просто услышали оглушительный звук выстрела. Один… и всё. Она сразу упала. Сакура лежала на плиточном полу, и по мере того, как силы покидали её тело, реальность начала плавиться. Вместо холодного кафеля она чувствовала странное, обманчивое тепло. Она медленно повернула голову в сторону, и изо рта на белый пол выплеснулась струйка темной крови. И тут она увидела её. Ария лежала прямо за спиной Саске, повторяя позу Сакуры в зеркальном отражении. Её платье было пропитано той же багровой влагой, а глаза, пустые и бездонные, смотрели прямо в душу скрипачки. — Я же тебе говорила, — прошептал призрак, и этот шепот прозвучал громче, чем крики в ванной. Голос Саске доносился до неё, словно через толщу темной, ледяной воды. Вокруг началась какая-то суета: чьи-то быстрые шаги, шум, чьи-то крики. Женский визг — наверное, Карин. Мужские голоса, переходящие на лай — это Саске отдавал приказы, кого-то вызывал, проклинал судьбу. Кто-то грубо трогал её тело, пытаясь остановить кровотечение, и от этих прикосновений Сакура поморщилась, издав тихий, рваный стон. Боль, методично разрушающая её плоть, стала невыносимой. — Ах, черт… сколько крови во рту… — пробормотала она, чувствуя, как реальный мир окончательно меркнет. — Неужели так приходит конец? — слабо спросила она, глядя на Арию. — Да, — улыбнулась та, её лицо было лишено плоти, а кожа приобрела синюшный оттенок. — Скоро боль уйдет, и ты почувствуешь облегчение. Такое же, как тогда, когда всё закончилось для меня. Ты будешь свободна, Сакура. Ария протянула свою холодную, полупрозрачную руку и погладила Сакуру по щеке. От этого прикосновения губы скрипачки начали стремительно синеть. Сакура уже почти не слышала того, что происходило в ванной — все эти крики, мольбы и запах медикаментов казались ей далеким эхом из другой, чужой жизни, полной боли и обид. Но в тот момент, когда Сакура была готова закрыть глаза навсегда, лицо Арии вдруг исказилось. Красивая, печальная маска спала, обнажая жуткий, разлагающийся оскал. Призрак подался вперед и закричал прямо в лицо Сакуре — пронзительный, нечеловеческий вопль, полный ярости и голода. От этого кошмарного зрелища Сакура вздрогнула. Испуг был настолько сильным, что её диафрагма судорожно сократилась, и она, вопреки всему, сделала резкий, рваный вдох. В боку взорвалась острая, нестерпимая боль, словно тысячи раскаленных игл вонзились в плоть. — Сакура! Ты меня слышишь?! Сакура! — голос рядом, такой властный, требовательный и живой, пробился сквозь пелену. Она с трудом сфокусировала взгляд. Источник был совсем близко. Саске. Он склонился над ней так низко, что она чувствовала его дыхание на своих губах. Его глаза, обычно холодные, сейчас пылали отчаянной, почти безумной решимостью. Он не позволял ей уйти. Он держал её здесь, в мире боли, не давая призраку забрать своё. Сакура видела, как он сжимает её руку, как он готов перегрызть глотку самой смерти, лишь бы она осталась. И этот его гнев был самым живым, что она когда-либо чувствовала. Саске и Итачи за годы жизни в тени привыкли к тому, что смерть дышит в спину слишком часто. Они не раз оказывались в ситуациях, когда до приезда квалифицированной помощи оставалась целая вечность, а время уходило по капле. Глава синдиката знал: ждать врача — значит подписать Сакуре смертный приговор. Каждая секунда сейчас стоила ей жизни. — Сасори, — глухо бросил Саске, не оборачиваясь. — Зажимай рану. Максимально плотно. Не давай ей истечь кровью. Сасори, закусив губу, сменил его, вдавливая ладони в края раны. Саске в два счета смыл кровь с рук — в его движениях не было ни грамма суеты, только холодная, выверенная механика. Он натянул стерильные перчатки и рывком вытащил из тайника под раковиной свою личную полевую аптечку — ту самую, в которой всегда был запасной комплект хирургических инструментов и сильнодействующие препараты для экстренных ситуаций. Он открыл металлический кейс. Щелчок замка прозвучал в тишине ванной как выстрел. Саске одним движением набрал в шприц анестетик. — Потерпи, Сакура, — его голос стал непривычно низким, почти ласковым, но в нем слышалась сталь. — Всё скоро закончится. Он начал обкалывать края раны с хирургической точностью, не отрывая взгляда от её лица. Сакура болезненно застонала, её тело невольно дернулось. — Убирай руки, Акасуно, — сухо приказал Саске. Сасори медленно, словно нехотя, убрал окровавленные ладони и окровавленный бандаж. Перед Саске открылась рваная, пульсирующая рана. Он взял длинный, загнутый пинцет. Его рука не дрогнула. Он работал как механизм. В глубине тканей, среди мышечных волокон, он нащупал инородное тело. Сталь пинцета с тихим лязгом соприкоснулась с металлом пули. Саске чуть нажал, проворачивая инструмент, и с коротким, сухим звуком извлек свинец. Пуля со стуком упала в металлический лоток. Кровь мгновенно хлынула с новой силой, заливая всё вокруг. Саске среагировал мгновенно: он схватил кровоостанавливающий зажим, перекрывая поврежденный сосуд, и, дождавшись, пока поток замедлится, начал промывать раневой канал антисептиком. Только после того, как кровотечение было взято под контроль, он взял иглодержатель. Игла вошла в плоть почти без сопротивления. Саске шил быстро, аккуратно, стежок за стежком стягивая края раны. Он не смотрел на Сасори, не смотрел на застывшую в углу Карин. Весь мир для него сейчас сузился до пространства в несколько сантиметров: игла, нить и кожа его жены. — Готово, — выдохнул он, накладывая последний узел. Он накрыл зашитую рану стерильной салфеткой и прижал её, проверяя герметичность. Только когда он убедился, что пульсирующая алая кровь больше не рвется наружу, он наконец позволил себе немного расслабиться, хотя его глаза всё еще горели недобрым, тревожным огнем. Саске стянул пропитанные кровью перчатки, скатал их в тугой ком и, не глядя, бросил в мусорную корзину. В этот же момент в ванную, тяжело дыша и едва не спотыкаясь о порог, ввалился врач. — Как вовремя, — огрызнулся Саске, вытирая руки полотенцем. Его голос был пропитан таким ядом, что доктор, несмотря на весь свой профессиональный опыт, на секунду съежился, словно от физического удара. — Я… я сделал всё, что мог, трафик был… — начал оправдываться медик, но Саске перебил его одним холодным взглядом, от которого у того моментально пересохло в горле. — Пуля извлечена. Рана зашита. Давление в норме, кровопотеря остановлена, — отчеканил Учиха. — На вас остальное. Мониторинг, антибиотики, покой. Если она почувствует хоть каплю боли, или если мне хоть на секунду покажется, что вы не справляетесь — я лично позабочусь о том, чтобы вы больше никогда не держали в руках скальпель. Вы поняли? Доктор судорожно кивнул, уже разворачивая свой чемодан и доставая капельницу. Саске больше не обращал на него внимания. Для него весь мир снова сжался до одного-единственного человека на полу. Он опустился на одно колено прямо у изголовья жены. Его руки, еще минуту назад совершавшие ювелирную операцию, теперь мелко дрожали, но он спрятал их, бережно уложив ладони на края одеяла. — Сакура, — позвал он. Его голос, только что звучавший как сталь, стал удивительно тихим, почти умоляющим. — Сакура, ты меня слышишь? Она медленно, с огромным усилием приоткрыла глаза. Взгляд был мутным, веки подрагивали, то закрываясь, то снова открываясь в попытке сфокусироваться. Она выглядела такой крошечной и беззащитной на этом холодном полу, что у Саске внутри всё перевернулось. Он бережно провел тыльной стороной ладони по её холодной щеке. Кожа была бледной, как фарфор, и он поймал себя на мысли, что боится дышать, чтобы не спугнуть это хрупкое возвращение. — Я здесь, — прошептал он, едва касаясь губами её виска. — Я никуда не ушел. Сакура слабо, почти неощутимо шевельнула пальцами, пытаясь найти его руку. Саске тут же перехватил её ладонь, прижимая к своей щеке. Он закрыл глаза, на мгновение позволяя себе показать то, что скрывал от всех — безграничный, выжигающий ужас потери. Он был главой синдиката, он был Учиха, но в эту минуту он был просто мужчиной, который только что вырвал свою женщину из пасти смерти и никак не мог осознать, что она всё еще дышит. — Ты… — её голос был едва слышным, сухим шелестом. — Ты… спас… — Заткнись, — мягко оборвал он, боясь, что каждое слово отнимает у неё последние силы. — Ты теперь должна только дышать. Только дышать, Сакура. Всё остальное — моя забота. Он прижался лбом к её руке, и в тишине ванной, нарушаемой лишь мерным писком медицинского оборудования, Саске впервые за много месяцев позволил себе глубокий, очищающий вдох. Она была здесь. Она была жива. Саске не выпускал руку Сакуры ни на секунду. Он сидел неподвижно, глядя на её бледное, почти восковое лицо, и только напряженные до предела черты его собственного лица выдавали внутреннюю бурю. Он и Сасори оба были с ног до головы покрыты чужой — и её — кровью, превратившись в две пугающие тени посреди стерильной ванной. Акасуно больше не мог сдерживаться. Его нервы, натянутые до предела еще с момента выстрела, лопнули. — Это всё ты, — процедил пианист, его голос дрожал от смеси ярости и бессилия. — Это всё ты виноват, Учиха. Каждый раз, когда рядом с тобой кто-то оказывается, он превращается в мишень. Всё это дерьмо — из-за тебя и твоей проклятой семьи! Саске медленно, с пугающей плавностью повернул голову в сторону Сасори. В ванной стало так тихо, что было слышно, как гудит медицинское оборудование. — Ты правда сейчас хочешь это обсудить? — спросил Саске. Его голос был тихим, вкрадчивым, но в нем слышался лязг металла. Он почувствовал, как рука Сакуры дернулась в его ладони, и инстинктивно сжал её пальцы чуть крепче — не от боли, а от нахлынувшего чувства собственности. — Я могу позаботиться о том, чтобы ты лег рядом, — закончил он, и в его взгляде, устремленном на Сасори, не было ни капли человеческого тепла. Врач и медсестра вжались в стену, стараясь стать невидимыми. Карин застыла, наблюдая за тем, как на лице Учихи проступает та самая маска, от которой кровь стыла в жилах даже у самых отъявленных головорезов. Желваки на его скулах ходили ходуном, а кулаки Сасори сжались до побелевших костяшек. — Так что закрой рот, — отрезал Саске. — Ты в моем доме, Акасуно. Не забывай об этом. Карин, уведи его отсюда. Немедленно. Ждите в гостиной. — Может, мы можем чем-то помочь? — робко пискнула Карин, пытаясь разрядить обстановку. — Постель расстелить? Или… может, в душ помочь сходить, когда она придет в себя? — Просто ждите в гостиной, — голос Саске не допускал возражений. — Если хотите, можете вообще валить домой. Я вас не держу. — Мы будем в гостиной, — отрезал Сасори, бросил последний, полный скрытой угрозы взгляд на бледную Сакуру и вышел, увлекая за собой ошарашенную Карин. Как только дверь закрылась, Саске перевел взгляд на врача. — Когда её можно будет переместить в спальню? — Сейчас её лучше вообще не трогать, — ответил доктор, заканчивая крепить капельницу. — Стабильность очень хрупкая. Любое лишнее движение — и мы снова запустим кровотечение. Саске окинул взглядом жену. Её платье, которое он в спешке разорвал, внизу превратилось в липкий, пропитанный кровью ком. Кровь на ткани начала остывать, и он понимал: если она сейчас замерзнет, её организм просто не выдержит шока. — Я на две минуты, — бросил он Сакуре, хотя та была едва в сознании. Он сорвался с места и в два счета оказался в её спальне. В гардеробе, среди бесконечных рядов брендовых вещей, он безошибочно вытянул её любимые домашние штаны в клетку и мягкий кардиган в рубчик на мелких пуговицах. Вернувшись, он приказал медсестре: — Смойте кровь. Делайте это аккуратно. Медсестра молча кивнула, начиная обтирать кожу Сакуры влажными салфетками. Саске снова опустился рядом с головой жены. — Сакура, — позвал он тихо. — Сейчас я тебя переодену. Только не бойся, хорошо? Он не стал ждать ответа. Раздался сухой треск ткани: Саске дорвал остатки платья, окончательно избавляя её от окровавленных лохмотьев. Его движения были спокойными, почти нежными, но в его глазах всё еще горел огонь той самой ярости, которую он пока сдерживал, чтобы не разрушить этот хрупкий мир, где его жена всё ещё продолжала дышать. Саске не сводил глаз с Сакуры, его движения были до боли осторожными. Она осталась в одном белье, и вид её бледной, почти фарфоровой кожи, пересеченной тонкой линией свежего шва, причинял ему почти физическую боль. — Доктор, нам нужно убрать из-под неё всю эту грязную ткань, — глухо произнес Саске. — Она мерзнет. Врач коротко кивнул, оценивая обстановку. — Смотрите, сделаем так: мы с вами очень аккуратно приподнимем ей корпус, а медсестра в это время уберет всё пропитанное кровью. Работаем слаженно. — Ладно, — отозвался Саске. Он осторожно, словно боясь сломать, запустил сильные руки под её шею и колени. Врач поддержал её за спину. Сакура, находясь в полубреду, вцепилась в лацканы его рубашки, чувствуя одновременно пугающий холод от потери крови и обжигающее тепло его рук. На несколько секунд они приподняли её — ровно столько времени потребовалось медсестре, чтобы вытянуть пропитанные кровью лохмотья платья и пальто. Сакура осталась лежать на чистом, плотном одеяле, которое успели подстелить ранее. Саске первым делом взялся за кардиган. Ткань в рубчик, мягкая и теплая, бережно укрыла её плечи. Медсестра профессионально и быстро помогла надеть штаны. Несмотря на то, что дом был прогрет отоплением, Сакуру колотила крупная дрожь — озноб был неизбежной реакцией организма на шок. Саске не выдержал, метнулся в комнату и вернулся с пушистым пледом и дополнительной подушкой. Он бережно, почти с благоговением, укутал её, подтыкая края так, чтобы не осталось ни единой щели для сквозняка. — Когда мы сможем её переместить? — спросил он, не отрывая взгляда от её лица. — Я бы сказал — утром, — отозвался врач, вытирая пот со лба. — Конечно, ванная — не самое приятное место, чтобы лежать вот так, но у вас здесь просторно, отличная вентиляция, и эти темные тона… пожалуй, это куда лучше, чем давящие на психику стерильно-белые больничные стены. Меньше стресса — быстрее регенерация. Саске присел на пол, прислонившись спиной к стене рядом с ней. Он выглядел как человек, который только что прошел сквозь ад и всё ещё не уверен, что вернулся обратно. — Хорошо. Что мне нужно делать? Или, может, вы можете остаться? Врач посмотрел на Саске, затем на медсестру. — Я могу остаться только сегодня на ночь. До утра нужно наблюдать за пульсом и динамикой шва. — Отлично, — кивнул Саске, даже не пытаясь скрыть облегчение. — Можете расположиться в гостевой спальне в конце крыла. Там всё готово. Врач, понимая, что его присутствие здесь больше не требуется, кивнул и медленно поднялся. Он оставил медсестру дежурить у капельницы, а сам тихо направился к выходу. Саске остался один на один с тишиной ванной комнаты. Он смотрел, как медленно выравнивается дыхание Сакуры. Каждый её вздох отдавался в его груди глухим эхом. Он знал, что завтра наступит утро, придут вопросы, полиция, Итачи… но сейчас существовала только эта тишина, запах антисептика и рука Сакуры, которую он всё так же сжимал в своей, охраняя её сон от любых кошмаров. Сакура лежала, чувствуя, как мелкая дрожь сотрясает всё тело. Её зубы непроизвольно отбивали чечетку — озноб был таким сильным, что казалось, кости вот-вот начнут рассыпаться. Первое ранение в жизни — это был какой-то запредельный, сюрреалистичный кошмар. Италия, потеря ребенка, а теперь пуля в боку… Кто-то наверху явно решил, что с неё хватит, или же у кого-то внизу на неё были очень специфические планы. — Саске… — прохрипела она. Голос звучал чужой, ломкий. — Не разговаривай, Сакура, — его голос был тихим, бархатным, но в нем слышался приказ. Он перехватил её ледяную ладонь, стараясь согреть своим теплом. — Просто лежи. Я здесь. Я не оставлю тебя одну. — Стой… — она с трудом сглотнула, чувствуя во рту противный, металлический привкус крови. — Я знаю… я всё понимаю. Тебе больно. Саске напрягся, его пальцы на её руке сжались до боли. Она чувствовала, как он закрыл глаза, пытаясь сдержать эмоции. — Я всё поняла… — прошептала она, не имея сил даже приоткрыть веки. Анестезия убаюкивала боль, но мысли текли ясно и беспощадно. — Ты всё понял… тогда, в больнице… что я… выдохнула. От облегчения. — Сакура, замолчи, — процедил он, и в этом звуке было столько боли, что она едва не заплакала. — Нет… я не могу молчать, — она хрипела, каждое слово давалось с трудом. — Я сделала тебе больно. Ты выбрался… ты вырвался из лап смерти, из этой чертовой водяной могилы, а я… я выдохнула, как последняя сука. Это правда. Я не готова… совсем не готова к роли матери. Потому что я даже не успела пожить с… тобой. Она сжала его ладонь, пытаясь передать свою правду. — Я сегодня это поняла. Эти бесконечные гастроли, работа… Тогда, в баре в Италии, когда мы танцевали под ту партизанскую песню… в тот момент я вдруг осознала, что хочу вот так. Просто быть с тобой. Я хочу твоего внимания, Саске. Это… это эгоистично, знаю, но я хочу хотя бы какое-то время быть твоей Вселенной. Чтобы только ты и я. Мы так мало знаем друг о друге… я не успела насладиться жизнью с тобой. Ты… ты ведь ненавидишь меня за это? Саске молчал долгую секунду. — Нет, — тихо, почти с болью спросил он. — Ты хоть понимаешь, какая ты дурочка? Он бережно положил ладонь ей на щеку, стирая пальцем выступившую слезу. — Ты самое важное, что у меня есть, — прошептал он в самое её ухо. — Сакура… почему ты молчала? — Потому что я думала… — всхлипнула она, — что для тебя важно сначала наследник, а потом я. Что я… я просто должна дать тебе этого ребенка. Саске тяжело вздохнул, и в этом вздохе уместилась вся тяжесть их долгого недопонимания. — Ты важнее для меня всего сущего. Этот ребенок должен был появиться, когда мы оба были бы к этому готовы, когда он был бы ожидаем, а не потому, что мне нужен какой-то чертов «наследник». Ты правда думаешь, что я не видел твоей реакции? Не замечал, как ты отдаляешься? — Черт… прости… — она тихо заплакала, чувствуя, как слезы обжигают кожу. — Всё хорошо, — он придвинулся ближе, закрывая её собой от всего мира. — Не извиняйся. Просто спи. Сейчас для меня существуешь только ты. И завтра, когда ты откроешь глаза, я буду здесь. Мы начнем сначала. Обещаю. Утро прокралось в пентхаус серым, холодным светом. Сасори и Карин, измученные вчерашним кошмаром, провалились в беспокойный сон на огромном кожаном диване в гостиной. В ванной, превращенной в импровизированный лазарет, ночь прошла в аду. Сакура то и дело просыпалась от пульсирующей боли, захлебываясь слезами, и Саске каждый раз, отбросив сон, метался между ней и врачом, вкалывающим очередную дозу обезболивающего. Он даже не потрудился сменить свою рубашку, пропитавшуюся кровью жены — сейчас это было последним, что имело значение. Карин проснулась первой. Голова гудела, а внутри всё еще дрожало от пережитого шока. — Сасори, — прошептала она, осторожно теребя его за плечо. — Сасори, проснись! Нужно проведать Сакуру! — А?! — он подскочил на диване, как ужаленный, сжимая кулаки. — Что?! Где он?! — Кто «он»? — Карин в недоумении уставилась на него. — Стрелок! — Сасори бешено вращал глазами, пытаясь осознать реальность. — Боже, Сасори, какой стрелок… — Карин нервно выдохнула. — Это не нам решать, кто его будет искать. Но я сейчас просто умру, если не выпью кофе. — Господи, мы же в логове Учих, — заныл Сасори, потирая лицо. — Да думаю, разберемся с их кофемашиной. Она же не с другой планеты, обычный аппарат. Они поплелись на кухню. Огромная, стерильно-чистая кухня пентхауса казалась враждебной. Перед ними возвышалась кофемашина — произведение инженерного искусства стоимостью в годовую зарплату простого человека. — Так, — Карин нажала на одну кнопку, потом на другую. Аппарат издал обиженное «пик» и остался немым. — Ну давай, тварь, вари! — Да ты не туда жмешь, — Сасори сунулся со своими советами, тыкая в сенсорную панель. — Смотри, тут нужно, наверное, подержать… — Да не держится оно! — взвизгнула Карин. — Почему эта хреновина не реагирует?! Может, тут пароль нужен? Ты думаешь, Учиха поставил пароль на кофе?! — Да он параноик, конечно поставил! — Сасори в сердцах ударил по столешнице. — Давай еще раз. Они стояли над этой чудо-техникой уже пять минут, проклиная всё на свете, матерились вполголоса и пытались силой заставить кофемашину работать. В коридоре послышались тяжелые, размеренные шаги. Саске, выглядевший как оживший труп из-за бессонной ночи, появился в дверях кухни. Он молча наблюдал за тем, как двое пытаются «укротить» технику, и его лицо не выразило ни капли сочувствия. — Вы издеваетесь? — ледяным голосом спросил он. Карин вздрогнула и отпрянула от машины. — Она сломана! Мы тут пять минут бьемся, а она даже не включается! Саске подошел к ним, небрежно отодвинул Сасори плечом и, даже не глядя на них, потянулся к розетке под столешницей. Он просто воткнул вилку, которая каким-то образом выпала (или он сам её выключил в приступе вчерашней ярости). Раздалось тихое гудение, и сенсорная панель радостно замигала синим. — Пробуйте теперь, — сухо бросил он. Сасори и Карин замерли, глядя, как машина начинает шуметь. Саске, не удостоив их даже взглядом, развернулся и так же молча направился обратно, к ванной. — Ну… — протянул Сасори, когда аромат свежего кофе наполнил кухню. — В этом весь Учиха. Даже кофе варит через розетку, чтобы мы почувствовали себя идиотами. — Заткнись и пей, — буркнула Карин, чувствуя, как краснеет от стыда. — Главное, что она работает. И главное — что мы живы. Сакура приоткрыла глаза. Свет в ванной был приглушен, и всё вокруг казалось мягким и нереальным. Саске вошел в комнату, его движения были всё такими же выверенными и спокойными. — Что там был за шум? — прошептала она, пытаясь чуть приподнять голову. — Такое ощущение, что на кухне кто-то пытался вскрыть сейф. Саске коротко усмехнулся, садясь рядом с ней на край импровизированного лежбища. — Твои друзья пытались сделать кофе. С помощью машинки, которую я выключил из розетки еще вчера вечером. Они пытались договориться с ней на повышенных тонах, пока я не вмешался. Сакура тихо хохотнула, но тут же её лицо исказилось от резкой, пронзительной боли в боку. Она судорожно втянула воздух, вцепившись в край одеяла. — Боже, — выдохнула она, когда приступ немного отступил. — Я бы сейчас всё на свете отдала за чашку крепкого кофе. Саске внимательно посмотрел на неё, оценивая состояние. — Врач осмотрит тебя, и мы решим. Если твой бок не решит, что кофе должен вытечь через дырку в ребрах — тогда попьем. — Дурак, — слабо улыбнулась она, прикрывая глаза от усталости. — Они, а не я, — парировал Саске, имея в виду её горе-бариста в лице Сасори и Карин. В этот момент в ванную вошел врач. Он выглядел уставшим, с темными кругами под глазами, но его взгляд был профессионально цепким. — Ну что, пациентка, как мы себя чувствуем? — он подошел к Сакуре, аккуратно проверяя датчики монитора. — Хочу кофе, — честно ответила она. Врач улыбнулся и приступил к осмотру. Он осторожно снял пропитанную повязку, открывая взгляду вчерашний шов. Саске невольно подался вперед, его взгляд стал острым, как скальпель. — Швы отличные, — негромко произнес врач, проходясь антисептиком вдоль края. — Очень аккуратная работа. Учитывая, в каких условиях это делалось, я бы сказал — ювелирная. Заживление идет хорошо, воспаления нет. Он наложил свежую, стерильную повязку. Саске заметно выдохнул, хотя внешне оставался всё таким же невозмутимым. — Можем перемещать её? — спросил он. — Да, — кивнул врач, поправляя капельницу. — Только очень осторожно. Никаких резких движений. Сейчас самое время перенести её в нормальную кровать. Ей нужен комфорт, чтобы организм мог восстанавливаться. Саске не стал ждать ни секунды. Он медленно подсунул одну руку под её спину, другую — под колени. Сакура обхватила его за шею, её пальцы на мгновение сжали его плечо. — Готова? — тихо спросил он. Она кивнула, зажмурившись от страха снова почувствовать резкую боль. Но Саске поднял её настолько плавно, будто она ничего не весила. Он был как монолит: ни единого лишнего движения, ни единого толчка. Он донес её до спальни, оставив в ванной вчерашний аромат их борьбы за её жизнь. Аккуратно опустив Сакуру на широкую кровать с мягкими простынями, он помог ей устроиться на подушках. — Ну вот, — он поправил её волосы, бережно убирая их со лба. — В нормальных условиях. Сакура прижалась щекой к мягкой наволочке, чувствуя невероятное облегчение. — Саске? — позвала она, когда он собрался отойти. — Я здесь, — он тут же вернулся, присаживаясь на край кровати. — Останься, — попросила она. Он молча лег рядом, стараясь не задевать её раненый бок, и Сакура тут же уткнулась носом в его плечо. Сакура наконец-то заснула. Сон пришел быстро, убаюканный мерным дыханием Саске и осознанием того, что она в безопасности в их спальне. Её рука, пусть и ослабленная, всё еще чуть сжимала край его рубашки. Саске осторожно высвободился, укрыл её одеялом и, убедившись, что она спит, тихо вышел из спальни, плотно прикрыв дверь. В гостиной по-прежнему царил полумрак. Сасори и Карин, утомленные ожиданием, дремали в креслах. Саске не стал их будить. Он прошел в свой кабинет, плотно закрыл массивную дверь и подошел к столу. Достав телефон, он набрал Итачи. Ответ пришел почти мгновенно, словно брат ждал этого звонка всю ночь. — Итачи, — голос Саске звучал холодно и отрывисто, в нем не было ни капли той нежности, которую он только что дарил Сакуре. — Слушай внимательно. Вчера ночью было совершено покушение. Сакура ранена. На том конце повисла мертвая тишина, от которой, казалось, задрожали стены. — Она жива? — голос Итачи был полон сдерживаемой ярости. — Да. Она в порядке, врачи делают всё необходимое, — Саске сделал глубокий вдох, сжимая в руке край стола до побелевших костяшек. — Поднимай все камеры: периметр пентхауса, все улицы в радиусе пяти кварталов, каждую запись с городских систем слежения. Вычисли этого ублюдка. Я хочу знать, кто отдал приказ, кто нажал на курок и сколько он успел сделать шагов, прежде чем его нашли. Если понадобится, перерой весь город, но найди его. — Сделаю, — отрезал Итачи. — Мои люди уже прочесывают все подпольные каналы. Никто не уйдет от ответственности. Что еще? — Наруто, — Саске сузил глаза, глядя на темное окно. — Что с тем парнем, которого мы тогда взяли в больнице? Наруто допросил его? Он заговорил? — Наруто выжал из него всё, — Итачи выдержал паузу, и в его голосе прозвучало мрачное удовлетворение. — Сначала он ломался, пытался играть в преданного солдата, но Наруто умеет быть… убедительным. Он заговорил, Саске. Он сдал цепочку, вывел нас на людей, которые планировали это нападение. Теперь мы знаем, кто стоит за этой игрой. Саске медленно выдохнул. Его лицо превратилось в маску, высеченную из камня. — Отлично. Значит, у нас есть имена. Итачи, не предпринимай ничего без меня. Я сам приеду, когда буду уверен, что Сакура в безопасности. Пусть все будут готовы. Сегодня ночью этот город станет для них кладбищем. Он нажал на отбой и бросил телефон на стол. В кабинете было темно, но Саске отчетливо видел перед собой лицо того, кто осмелился причинить боль его женщине. Его руки всё еще помнили тепло её тела и липкость крови, и эта память требовала лишь одного — мести, холодной и окончательной. Он вернулся к двери, готовый обрушить на своих врагов всю ярость клана Учиха. Ночь накрыла Нью-Йорк тяжелым, смоляным покрывалом, но в квартале, где располагался «Эреб», воздух был наэлектризован до предела. Бар Хидана, капо синдиката, обычно гудевший от музыки и пьяных криков, сегодня замер в предчувствии катастрофы. Хидан знал: после того, как его «расходник» из больницы раскололся под методами Наруто, у него оставалось лишь несколько часов. Он приказал своим людям забаррикадировать входы, но что могли сделать обычные наемники против двух легенд? К главному входу подъехал черный бронированный седан. Двери распахнулись синхронно. Из машины вышли двое. Саске и Итачи выглядели так, словно направлялись не на бойню, а на прием в высшем обществе. Идеально подогнанные костюмы-тройки сидели на них как вторая кожа; на Саске была черная модель в тонкую полоску, делавшая его фигуру еще более хищной и опасной. Они двигались неспешно, холодные и расчетливые, будто два ангела смерти, спустившиеся с небес ради одной цели. — Открывай, — коротко бросил Саске. Дверь, усиленная стальными листами, не выдержала первого же выстрела из пистолета с глушителем, выбившего замок. Братья вошли внутрь. Хидан, стоявший за барной стойкой с автоматом в руках, нервно усмехнулся, глядя на их безупречные манжеты. — Учихи! Пришли навестить старого друга? Ответ был короче выстрела. Итачи двигался как призрак: первый охранник упал, даже не успев осознать, что его жизнь окончена. Саске, прикрывая брата, методично снимал тех, кто пытался высунуться из-за барной стойки. Бойня началась мгновенно. «Эреб» превратился в ад: звон бьющегося стекла, крики, свист пуль, вгрызающихся в дорогую кожаную мебель. Братья работали слаженно, как единый механизм. Итачи двигался по левому флангу, его движения были текучими и грациозными, каждый выстрел — в цель. Саске же наступал по центру, его лицо было абсолютно каменным, лишь глаза, холодные и яростные, выискивали Хидана в этом хаосе. — Ты думал, тебе это сойдет с рук? — голос Саске прорезался сквозь грохот выстрелов. Он прошел через барную стойку, переступая через тела, не глядя под ноги. Вся его ярость, которую он сдерживал всю ночь у кровати Сакуры, теперь вырвалась наружу. Он стрелял без промаха, каждый патрон — это долг за каждую минуту боли, которую испытала его жена. Хидан попытался отступить через черный ход, но Итачи уже ждал его там, прислонившись к косяку, с дымящимся стволом. — Твое время вышло, — тихо произнес Итачи. Саске подошел к прижатому к стене Хидану. Он не спешил добивать его. Он медленно снял пиджак и аккуратно повесил его на спинку стула, чтобы не запачкать кровью. — Ты тронул мою жену, — сказал Саске, глядя Хидану прямо в глаза. Его голос был таким тихим, что Хидану пришлось вслушиваться в него сквозь звон в ушах. — Ты превратил мою жизнь в мишень. И теперь ты узнаешь, что такое настоящий гнев Учихи. В баре «Эреб» стало тихо. Лишь капала кровь с разбитых бутылок дорогого виски, смешиваясь с кровью тех, кто решил, что может бросить вызов тем, кого называют королями ночного Нью-Йорка. Братья Учиха развернулись и направились к выходу — двое мужчин в идеальных костюмах, оставляющих за собой только тишину и пепел. В полумраке бара «Эреб» воцарилась тишина, от которой звенело в ушах. Разбитые зеркала отражали тусклый свет аварийных ламп, превращая помещение в лабиринт из острых осколков. Хидан, еще недавно правивший этим баром, теперь выглядел жалко: его руки и ноги были туго притянуты ремнями к тяжелому барному креслу, а на скулах расцветали багровые синяки. Кровь медленно стекала по его рассеченной губе, капая на истертый паркет. Саске стоял напротив. Медленно. Неподвижно. Его неподвижность пугала куда больше, чем любой крик или вспышка гнева. Итачи находился чуть поодаль, прислонившись к колонне, как немой свидетель правосудия. — Знаешь, что самое смешное? — наконец нарушил тишину Итачи. Его голос звучал ровно, без единого лишнего оттенка. — Мы ведь считали тебя своим. Хидан поднял взгляд, в котором смешались страх и попытка сохранить остатки спеси. — Сасори доверял тебе. Темари доверяла. Сакура… даже она, — продолжал Итачи. — Это был сухой констатация фактов, лишенная всяких эмоций. Хидан хрипло усмехнулся, сплюнув кровь на пол. — Сакура… — он покачал головой, и в его голосе проскользнула гнильца. — Она всегда была слишком правильной. Слишком хорошей для этой помойки, в которой мы все варимся. Когда-то давно я пытался к ней подкатить. А она… она смотрела сквозь меня, будто меня не существовало. Сейчас перед ним был только человек, который стрелял в его жену. — И поэтому ты решил её убить? — спокойно спросил Саске, делая шаг вперед. — Не строй из неё святую, — огрызнулся Хидан, дернувшись в ремнях. — Мир давно не делится на хороших и плохих, Учиха. — Кто тебя нанял? — вопрос прозвучал как приговор. — Пошел к черту. Саске не стал кричать. Он не стал угрожать. Он просто сделал шаг и коротко ударил пленника в челюсть. Голова Хидана дернулась в сторону, но Саске даже не замахнулся — движение было экономным, словно он выполнял рутинную работу. — Кто тебя нанял? — повторил он. Хидан рассмеялся, несмотря на боль и разбитое лицо. — Думаешь, я скажу? Итачи оттолкнулся от колонны и медленно, с кошачьей грацией, подошел ближе. Его присутствие изменило атмосферу — Хидан вдруг осознал, что самым опасным человеком в комнате был вовсе не Саске. — Ты ведь уже понял, что сегодня отсюда не выйдешь, — Итачи остановился в паре шагов, глядя на пленника сверху вниз. — Вопрос только в том, сколько времени тебе понадобится, чтобы принять этот факт. В глазах Хидана мелькнула паника. Саске присел перед ним на корточки, оказываясь на уровне его глаз. — Я знаю, что ты не организатор, — сказал Саске. — Тогда зачем спрашиваешь? — Потому что хочу услышать имя. Хидан отвел взгляд. Слишком быстро. Слишком заметно для тех, кто привык читать людей, как открытые книги. Итачи достал пистолет и спокойно, демонстративно положил его на стол рядом, даже не направляя на пленника. Этот жест был страшнее любого направленного дула. — Последний раз, — произнес Итачи. Наступила тишина, прерываемая лишь мерным капаньем воды где-то за стеной. Хидан тяжело дышал, его грудь ходила ходуном. Он понял, что больше не сможет спрятаться за ложью. — Всё шло через посредников… — прохрипел он, сдаваясь. Саске поднялся, возвышаясь над ним, как темное божество. — Имя. — Я его никогда не видел! — в голосе Хидана прорезалось отчаяние. — Мне просто передали приказ! — Имя, — холодно повторил Саске. Хидан зажмурился. Он открыл глаза и увидел перед собой Саске. В глазах того не было ярости, не было ненависти или жажды мести. Там была лишь ледяная пустота. Словно человек напротив уже вынес вердикт и теперь просто ждал формального подтверждения, чтобы нажать на курок. Именно эта пустота, эта абсолютная отрешенность напугали Хидана сильнее, чем смерть. Он наконец понял: с этим Учихой нельзя договориться. Его время истекло. В полумраке бара «Эреб» воцарилась тишина, от которой звенело в ушах. Но теперь она была иной. В ней чувствовалось движение — скрытое, тяжелое, словно сама тьма вокруг сжималась в удавку. Итачи стоял рядом со столом, на котором лежал его пистолет. Он даже не касался оружия, но именно эта небрежность пугала сильнее, чем направленный ствол. — Я сказал всё, что знал, — прохрипел Хидан, едва удерживая голову. Саске медленно повернул голову. — Нет. Одно слово. Без ярости. Без крика. Просто холодная констатация факта. — Мне передавали приказы через людей, — Хидан нервно дернул уголком разбитого рта. — Я не видел заказчика лично. — Назови имена, — отрезал Саске, подходя ближе. — Одного звали Рэн. Второго — Кейджи. Они работали через фирму в Милане. Итачи чуть заметно усмехнулся, глядя в экран своего телефона. — Фирма, которую ты назвал, закрылась за восемь месяцев до покушения в Италии, — Итачи положил телефон на стол перед пленником. Хидан на секунду отвел взгляд. Этого хватило. Саске ударил — коротко, сухо. Кресло жалобно скрипнуло, и Хидан захлебнулся собственной кровью. — Еще раз, — процедил Саске. — Назови людей. — Я не помню! — Врешь, — тихо отрезал Итачи. Саске схватил его за волосы, заставляя смотреть прямо в глаза. — Ты слишком быстро отвечаешь, Хидан. Человек, который вспоминает, делает паузы. Ты не вспоминаешь. Ты сочиняешь сказку на ходу. Хидан попытался огрызнуться, но вместо дерзости в его взгляде проступил животный страх. — Ладно… был еще один посредник. Данзо. — Данзо мертв уже три года, — ледяной голос Итачи разрезал тишину. Саске медленно выпрямился. На его лице появилось что-то, что было страшнее гнева — разочарование. — Ты даже лжешь лениво, — он ударил снова. Кресло качнулось, ремни впились в запястья Хидана до крови. Итачи подошел ближе, его голос стал вкрадчивым, почти заботливым. — Давай упростим. Ты видел заказчика лично. Это был не уровень посредников. Ты знал маршруты, знал больницу, знал о встрече в Байонне. Это уровень человека, которому открывают двери, не задавая вопросов. Хидан молчал. Он перестал плеваться кровью. Он перестал пытаться шутить. Потому что они подошли слишком близко к той пропасти, в которую он боялся смотреть. — Мы искали мужчину, — тихо произнес Итачи, словно рассуждая сам с собой. — Влиятельного. Старого. Связанного с нашим прошлым. Саске дернул головой. — Нет. Мы ошибались. Это была женщина. Итачи застыл, и в его глазах отразилось осознание, от которого он сам предпочел бы ослепнуть. Саске снова повернулся к пленнику. — Имя. — Вы не понимаете, — прошептал Хидан. — Она не такая, как вы думаете. — Я не спрашивал, какая она, — отрезал Саске. — Имя. Хидан сглотнул, чувствуя, как последние капли надежды покидают его. — Если я скажу… она убьет меня медленнее, чем вы. — Ты уже труп, — спокойно перебил Итачи. — Сейчас ты выбираешь только то, сколько боли останется между этим моментом и твоим концом. Хидан посмотрел на них — на двух братьев, которые еще час назад казались ему просто врагами, а теперь стали палачами. Он понял, что та, кому он служил, никогда не придет за ним. Пешки не стоят спасения. — Она сказала, что Сакура должна исчезнуть, — хрипло признался он. — Сначала тихо. Потом уже было плевать как. — Почему? — голос Саске дрогнул впервые за всю ночь. — Потому что она хочет Нью-Йорк. Итачи сжал челюсть до боли в зубах. Саске сделал шаг вперед, его кулак был готов нанести последний удар. — Имя! Хидан закрыл глаза, в последний раз набирая полные легкие воздуха. — Цунаде… Цунаде Сенджу. Тишина, рухнувшая на комнату, была тяжелее бетонной плиты. Пистолет на столе, кровь на полу, разбитые зеркала — всё осталось на своих местах, но мир вокруг братьев Учиха рассыпался на куски. Саске застыл, не в силах вымолвить ни слова. Имя, которое было для них символом силы и авторитета, теперь стало ядом, отравляющим саму суть их существования. Это не могло быть правдой. Но, глядя на сломленного Хидана, они понимали: это именно та правда, которая уничтожит их всех.