Судный день

      Сначала был шум.       Музыка, голоса, смех — всё слилось в один тягучий фон, который бывает только на вечеринках, где людей слишком много, а пространства слишком мало. Юки стояла у стены с пластиковым стаканом в руке и наблюдала за толпой с видом человека, который пришёл сюда из вежливости и уже начинает об этом жалеть.       Мари где-то растворилась — мелькнула в толпе, помахала рукой и исчезла в направлении, откуда доносился особенно громкий смех.       Юки осталась одна.       Она не успела даже додумать мысль о том, чтобы найти тихий угол, — как увидела его.       Он стоял у противоположной стены. Смотрел на неё. И в ту же секунду что-то внутри сжалось — резко, как кулак — потому что взгляд у него был такой же, как тогда. Именно такой. Спокойный снаружи и очень нехороший внутри. — Давно не виделись, — сказал он. Она хотела отступить. Ноги не послушались.       Дальше всё было как в той особенной разновидности кошмара, где знаешь, что надо бежать, но тело существует отдельно от этого знания. Коридор. Закрытая дверь — он открыл её так буднично, как открывают двери в собственном доме. Темнота внутри. — Подожди—       Он не подождал.       Толчок в плечи — и она уже падала спиной на что-то мягкое, потолок качнулся перед глазами, а его силуэт навис сверху, заслоняя свет из коридора—       Юки резко открыла глаза.       Потолок.       Её потолок. Белый, с маленькой трещиной у левого угла, которую она всё собиралась заклеить. Солнечный луч бил прямо в лицо — жёсткий, яркий, совершенно безжалостный. Она лежала неподвижно несколько секунд.       Просто дышала.       Сердце колотилось где-то в горле, но комната была тихой. Никакой музыки. Никаких голосов. Только утренний свет и ноющее тело, и одеяло, которое она успела скомкать в кулаке во сне.       Никого нет.       Юки медленно выдохнула — долго, до конца, пока грудная клетка не перестала быть такой тесной.       Сон. Просто сон.       Она провела ладонью по лицу и попыталась восстановить нормальный порядок вещей. Её комната. Её кровать. Суббота, надо дописать курсовую—       Арранкар.       Юки резко повернула голову в сторону.       Кровать была пустой.       Она села — слишком быстро, голова немедленно отозвалась тяжёлым пульсирующим толчком — и начала осматривать комнату. Одеяло смято, подушка на месте, дверь приоткрыта. Никаких следов гарганты, ни звука, ни—       У стола.       Юки замерла.       У её рабочего стола стояла высокая фигура — сгорбленная, одной рукой тяжело опирающаяся на столешницу, явно использующая её как единственную причину оставаться вертикальным. Голубые волосы растрёпаны. Плечи напряжены от усилия просто стоять. Маска на щеке поймала утренний свет и бросила на стену короткую тень.       Но он стоял.       В другой руке Гриммджоу держал её пачку чипсов с томатом — ту самую, пятничную, открытую ещё до конца света. Смотрел на неё с выражением существа, которое проводит независимую экспертизу и результаты которой его не радуют.       Потом методично достал один чипс.       Положил в рот.       Пожевал.       Лицо не выразило ничего.       Рядом на столе стояла её банка колы — открытая, судя по всему, уже не первую минуту.       Юки смотрела на это молча.       Потолок всё ещё был её потолком. Комната всё ещё была её комнатой. За окном была Каракура, живая и субботняя.       Никакой закрытой двери. Никакого силуэта в темноте.       Она медленно опустила взгляд на скомканное в кулаке одеяло. Разжала пальцы. — Это, — сказала она наконец хриплым со сна голосом, — мои чипсы.       Гриммджоу медленно повернул голову. Посмотрел на неё. Потом — с совершенно невозмутимым видом — достал ещё один чипс. — Отвратительная еда, — сообщил он. — Тогда зачем ты её ешь. — Захотел. То что нашёл.       Пауза.       Гриммджоу скосил на неё взгляд — коротко, с каким-то ленивым интересом, который она ещё не научилась читать. — Ты кричишь в отрубе, — сообщил он.       Юки замерла. — Что? — Орёшь, — повторил он без интонации, как будто докладывал погоду. — Громко. Я хотел тебя привести в чувства.       Несколько секунд она просто смотрела на него. — Хотел — значит не разбудил, — сказала она осторожно.       Гриммджоу помолчал секунду. Взял ещё один чипс. Прожевал с таким видом, будто принимал очень сложное решение — говорить или нет. — Ты пускаешь слюни во сне, — произнёс он наконец. — Я передумал тебя трогать.       Тишина.       Абсолютная, звенящая тишина.       Юки медленно — очень медленно — провела тыльной стороной ладони по уголку рта.       Отвернулась к стене. — Это неправда, — сказала она ровным голосом. — Твоя ложа другого мнения.       Она не стала смотреть на кровать. Принципиально. — Ты мог просто позвать, — произнесла она с максимальным достоинством, которое было возможно в данных обстоятельствах. — Звал, — отрезал Гриммджоу. — Ты не реагировала. — Короткая пауза. — Кричала дальше.       Юки уставилась в стену перед собой.       За окном чирикала какая-то птица. Совершенно неуместно и жизнерадостно. — Это был просто сон, — сказала она. — Знаю. — Со мной всё в порядке. — Я не спрашивал.       Она наконец обернулась. Гриммджоу стоял у стола всё в той же позе — опирался на столешницу, смотрел в окно, держал пачку чипсов с видом существа, которому до её снов нет никакого дела и которое просто констатировало факты.       Юки встала. Одёрнула футболку. Пригладила волосы. — Который час, — спросила она. — Не знаю.       Девушка пожала плечами. Вопрос был скорее к себе, чем к существу, который уж точно не имел гаджетов.        Она потянулась за телефоном — и он любезно сообщил ей, что сейчас десять сорок две утра воскресенья.       Юки медленно опустила руку.       Воскресенье. — Подожди, — сказала она. — Это воскресенье? — Ты очень долго дрыхла, — Гриммджоу поставил пачку на стол и взял колу. Посмотрел на банку с лёгким подозрением. Отпил. — Моя вина.       Последние два слова прозвучали так, будто он выплюнул что-то горькое. Тихо, отрывисто — и сразу же отвернулся обратно к окну, давая понять, что тема закрыта и повторять он не намерен.       Юки смотрела на его спину.       Потом вспомнила.       Родители. — Во сколько они приезжают, — произнесла она вслух — сама себе, уже лихорадочно разблокируя телефон.       Непрочитанное сообщение от мамы. Отправлено час назад. «Юки, выехали! Будем примерно в час, приготовь чай»       Юки очень медленно подняла взгляд на высокую фигуру арранкара, стоящего у её стола с её колой в руке.       Потом посмотрела на сообщение ещё раз.       Потом снова на него. — Два часа, — сказала она вслух — скорее себе, чем ему — и что-то в ней щёлкнуло.       Она сорвалась с места.       Первым делом — постель. Юки дёрнула одеяло с такой скоростью, что подушка улетела на пол. Подняла, бросила обратно, одеяло натянула криво — переделала. Простыня пошла складками — она разгладила ладонями, поморщилась, разгладила ещё раз.       Потом — стол. — Дай, — она решительно подхватила пачку чипсов прямо из его руки.       Гриммджоу медленно повернул голову. — Дай-дай-дай, — она уже тянулась за колой, сгребала конспекты в стопку, запихивала графический планшет под стол. — Тут вообще катастрофа, они не должны видеть этот бардак, мама сразу начнёт спрашивать как я питаюсь и почему у меня—       Она осеклась.       Подняла с пола носок — один, непарный, совершенно непонятно как там оказавшийся — и с чувством запустила его в сторону корзины для белья. Промахнулась. — Прекрасно.       Следующие десять минут она курсировала по комнате с видом человека, спасающегося от наводнения. Конспекты — в ящик. Пустая тарелка из-под клубники — на кухню. Зарядки и провода — собрать и убрать с виду. Открытый учебник — закрыть и поставить на полку. Стакан с карандашами, который почему-то оказался на полу — обратно на стол.       Гриммджоу всё это время стоял у стены — он отошёл от стола сам, пока она вокруг него металась, и теперь наблюдал за происходящим с выражением существа, которое видело битвы, войны, но вот это вот — впервые.       Юки наконец остановилась посреди комнаты.       Огляделась.       Более-менее. Терпимо. Мама, конечно, всё равно найдёт что сказать — она всегда находит — но хотя бы не будет повода для немедленного разговора о том, как Юки себя запустила.       Она выдохнула.       И повернулась к Гриммджоу.       Подошла вплотную — остановилась прямо перед ним, задрала голову, посмотрела снизу вверх. Он смотрел сверху вниз в ответ — с обычным своим невозмутимым выражением, которое ничего не говорило о том, что думает, и говорило всё о том, что происходящее он считает ниже своего достоинства. — Осталось тебя теперь куда-то убрать, — произнесла она медленно, разглядывая его как задачу, у которой пока нет решения. — Или они тебя правда не увидят... хм.       Гриммджоу смотрел на неё сверху вниз. Кулаки чесались... — Я невидим для обычных людей, — сказал он с интонацией существа, которое устало объяснять очевидное. — Без духовной силы — не увидят. Не почувствуют. Пройдут мимо. — А вдруг они тоже могут тебя увидеть? Если у них окажется духовная сила?       Гриммджоу тцыкнул. — И что с того. — Как что с того — они же увидят тебя прямо в моей комнате! — Ну увидят, — он пожал плечом с таким видом, будто это была самая незначительная проблема из всех возможных. — Завизжат. — Пауза. — Убью обоих.       Юки уставилась на него. — Это мои родители. — Мне похрен. — Ты. Убьёшь. Моих. Родителей. — Если будут мешать, — уточнил он с интонацией человека, делающего одолжение своей конкретностью.       Юки некоторое время молча смотрела на него. Потом перевела взгляд на его руку, всё ещё опирающуюся на стену. На то, как он стоит — с усилием, тратя на простую вертикальную позицию заметное количество концентрации. — Ты едва стоишь, — сказала она ровно. — Это временно. — Сейчас — не временно. Сейчас ты не убьёшь вообще никого.       Гриммджоу медленно повернул голову и посмотрел на неё с таким выражением, что в другой ситуации это, вероятно, было бы страшно.       Юки не отвела взгляд.       Несколько секунд они смотрели друг на друга. — Сиди тихо в комнате, — сказала она наконец — деловито, как закрывают вопрос. — Дверь закрою. Они не войдут. — Я не сижу тихо. — Тогда стой тихо. — Она уже разворачивалась к кухне. — Опирайся на стену и стой тихо.       За спиной послышалось низкое рычание — короткое, сдавленное, явно означающее, что последнее слово осталось не за ним и это его категорически не устраивает. Юки зашла на кухню и поставила чайник.       Через стену было слышно, как он опустился обратно на кровать — медленно, с усилием, с тихим злым выдохом.       Она смотрела на закипающий чайник и думала о том, что её мать умеет открывать закрытые двери с такой естественностью, будто замки для неё не существуют. — Всё будет хорошо, — сказала она себе вслух. — Нет, — донеслось из комнаты.       Юки закрыла глаза.

***

      Шло время.       Юки курсировала между кухней и коридором с видом солдата, проверяющего периметр перед наступлением. Чайник — готов. Чашки — выставлены. Печенье из шкафа — на тарелке. Тапочки для гостей у двери — стоят ровно.       Она заглянула в комнату.       Гриммджоу лежал на кровати, уставившись в потолок. Услышал её — скосил взгляд, не поворачивая головы. — Тихо, — сказала она. — Иди уже, — ответил он.       Она закрыла дверь.       Звонок в домофон прозвучал ровно в час дня — минута в минуту, потому что её мать считала опоздание личным оскорблением. — Юки, открывай!       Голос мамы в домофоне звучал так же, как всегда — чётко, без лишних интонаций, с едва уловимым подтекстом «мы уже ждём».       Следующие две минуты она потратила на то, чтобы встать у двери с максимально естественным выражением лица.       Дверь открылась.       Мама вошла первой — как всегда. Высокая, в аккуратном пальто, с сумкой через плечо и взглядом, который за первые три секунды успел охватить прихожую, оценить состояние обуви у двери и зафиксировать что-то в мысленном списке замечаний. — Юки. — Короткий поцелуй в щёку. — Ты похудела. — Здравствуй, мама. — Я не говорю, что это плохо. Я просто говорю.       Папа вошёл следом — молча, с дорожной сумкой, кивнул ей с порога. Снял обувь аккуратно, поставил ровно. Огляделся — коротко, методично, как человек, который составляет карту помещения для собственных нужд и ни с кем ею делиться не планирует. — Папа. — Юки. — Пауза. — Чайник поставила? — Уже готов.       Он кивнул и прошёл на кухню.       Следующий час прошёл по отработанному сценарию.       Мама пила чай, параллельно проводя ненавязчивый аудит квартиры — не специально, просто её взгляд физически не умел скользить по поверхности, не цепляясь за детали. Папа читал что-то в телефоне, изредка вставляя реплики по существу и никогда — не по существу.       Юки отвечала на вопросы, подливала чай и краем уха прислушивалась к тишине за закрытой дверью комнаты.       Тишина держалась. — Как учёба, — спросила мама. — Хорошо. — Конкретнее. — Сессия через две недели. Готовлюсь. — Последняя контрольная?       Юки чуть помедлила — секунду, не больше. Мама это заметила. Мама всегда замечала. — Четвёрка, — сказала Юки.       Тишина за столом изменила качество.       Папа поднял взгляд от телефона. Посмотрел на маму. Потом на Юки. Потом снова в телефон — с видом человека, который оценил ситуацию, принял решение не участвовать и последовательно его придерживается. — Четвёрка, — повторила мама. — Да. — По какому предмету. — Культурология. — Культурология, — мама поставила чашку на стол. Аккуратно, без звука. — Юки, ты понимаешь, что стипендия пересчитывается по итогам года? Одна четвёрка— — Не влияет на стипендию при общем среднем балле выше четырёх восьми, — сказала Юки спокойно. — Я проверила. — Ты проверила. — Мама смотрела на неё. — Значит, ты заранее допускала такой результат. — Я допускала все возможные результаты и изучила последствия каждого. — Это не тот подход, который— — Мама. — Я просто говорю, что— — Я знаю, что ты говоришь.       Они смотрели друг на друга через стол.       Папа перевернул телефон экраном вниз — его личный эквивалент того, чтобы запастись попкорном. — Ты способна на пятёрку, — сказала мама — ровно, без повышения голоса, что было почему-то хуже, чем если бы она повысила. — Это не вопрос и не обвинение. Это факт. — Я знаю, что способна, — ответила Юки с той же интонацией. — Именно поэтому одна четвёрка не является поводом для разбора полётов. — Я не разбираю полёты. Я разговариваю с дочерью. — Ты разговариваешь с дочерью тоном дебрифинга.       Пауза.       Мама взяла чашку обратно. Отпила чай. Посмотрела в окно.       Юки тоже посмотрела в окно. — Печенье хорошее, — сказал папа.       Обе посмотрели на него. — Я просто говорю, — добавил он и снова уткнулся в телефон.       Мама чуть качнула головой — едва заметно. Юки заметила. Юки всегда замечала.       Они не помирились — просто одновременно решили, что продолжать непродуктивно. Молча допивали чай, периодически обмениваясь взглядами поверх чашек — острыми, красноречивыми, содержащими примерно по три непроизнесённых предложения каждый.       Папа методично съел половину печенья и не прокомментировал ничего из происходящего.

***

      Чай был допит. Печенье — наполовину уничтожено папой.       Мама встала, собрала чашки — не потому что её просили, просто потому что она так устроена — и отнесла на кухню. Юки последовала за ней с тарелкой, краем сознания всё ещё прислушиваясь к тишине за закрытой дверью.       Тишина держалась.       Хорошо. — Покажи квартиру, — сказала мама, вытирая руки полотенцем. — Ты уже была здесь, — осторожно сказала Юки. — Три месяца назад. — Ничего не изменилось. — Юки.       Это был не вопрос и не просьба. Это был тон, который существовал раньше, чем Юки научилась говорить, и против которого у неё до сих пор не было надёжной защиты. — Кухня, — сказала Юки, широким жестом обводя кухню. — Ванная. — Они прошли по коридору. — Вот санузел, всё на месте. — А комната? — Там беспорядок.       Мама посмотрела на неё. — Какой беспорядок. — Рабочий, — сказала Юки. — Конспекты, материалы к курсовой. Я не успела разобрать перед вашим приездом. — Я не буду трогать твои конспекты. — Мама— — Я просто посмотрю. — Там правда—       Мама уже шла к двери.       Юки в три шага обогнала её и встала между мамой и дверью — спиной к двери, лицом к маме, с максимально нейтральным выражением лица. — Мама. — Пауза. — Там действительно беспорядок. Я занималась всю ночь, там всё разбросано и я не хочу, чтобы ты это видела, потому что ты скажешь что-нибудь про организацию рабочего пространства и мы снова начнём разговор, который ни к чему не приведёт.       Мама смотрела на неё секунду. — Ты стоишь у двери. — Да. — Это подозрительно. — Это самозащита.       Из-за двери не доносилось ни звука. Абсолютная, идеальная тишина — Юки мысленно поставила арранкару одну условную галочку в графе справился.       Мама ещё секунду смотрела на неё — острым, оценивающим взглядом, который привык просчитывать ситуацию на три хода вперёд.       Потом развернулась. — Разберёшь до сессии, — сказала она, уходя обратно в сторону гостиной. — Обязательно, — сказала Юки в её спину.       Выдохнула.       Прислонилась затылком к двери на секунду.       Из-за двери — тихо, едва слышно — донеслось что-то, что вполне могло быть презрительным фырканьем. Юки тихо постучала костяшкой пальца по двери — один раз, коротко.       Заткнись.       Тишина.       Она вернулась в гостиную с совершенно спокойным лицом.       Папа поднял взгляд от телефона. Посмотрел на неё. На закрытую дверь в конце коридора. Снова на неё.       Ничего не сказал.       Уткнулся обратно в телефон.       Юки села за стол и налила себе остывшего чая.

***

      Время шло неспешно, как это бывает в воскресный день, когда за окном ничего не происходит, а за столом сидят три человека, каждый из которых в разной степени доволен количеством тишины в разговоре.       Мама поставила чашку. — Как Мари? — Хорошо, — сказала Юки. — Учится. На другой специальности, но на том же факультете. — Всё так же шумная? — Всё так же.       Мама чуть качнула головой — не осуждающе, скорее с видом человека, который давно составил мнение о Мари и не видит причин его пересматривать. — Хорошо, что ты с ней дружишь, — сказала она после паузы. — Она тебя хотя бы вытаскивает куда-то. — Я и сама могу себя вытащить. — Юки. — Короткий взгляд. — Ты в пятницу вечером сидела над курсовой и ела чипсы в одиночестве. — Это продуктивный вечер. — Это не личная жизнь.       Пауза.       Юки взяла печенье. — Мама. — Я просто говорю. — Ты говоришь это каждый раз. — Потому что каждый раз актуально.       Папа перевернул телефон экраном вниз. Это означало, что он решил всё-таки участвовать — дозированно, по необходимости. — Она справляется, — сказал он.       Мама посмотрела на него. — Я не говорю, что не справляется. — Говоришь другое, — сказал он ровно. — Но с тем же результатом.       Короткая пауза.       Мама взяла свою чашку. Обнаружила, что она пустая. Поставила обратно.       Юки смотрела на отца с лёгким изумлением — он крайне редко вмешивался, и когда вмешивался, делал это с точностью скальпеля. — Личный фронт, — сказала мама, возвращаясь к теме с другой стороны. — Никого нет? — Никого. — После того... — она чуть помедлила, — ...случая прошло уже достаточно времени. — Мама. — Я не говорю, что нужно торопиться. Я говорю, что— — Я знаю, что ты говоришь.       Они снова обменялись взглядами — теми самыми, поверх воображаемых чашек. Острыми. С несколькими непроизнесёнными слоями каждый.       Папа взял последнее печенье. — Нам пора, — сказал он. — Тебе к трём нужно быть у Сато.       Мама посмотрела на часы. Что-то в её лице переключилось — с домашнего на рабочее, почти незаметно, но Юки видела этот переход всю жизнь. — Да. — Она встала, одёрнула пальто. — Юки, позвони на неделе. — Позвоню. — Не в воскресенье вечером, когда уже поздно. — Позвоню в нормальное время. — И разберись с комнатой. — Мама. — Просто говорю.       Папа уже стоял в прихожей — молча надевал обувь, аккуратно, не торопясь. Поднял взгляд на Юки. — Четвёрка по культурологии — не катастрофа, — сказал он негромко.       Юки чуть улыбнулась. — Знаю. — Она тоже знает, — добавил он, кивнув в сторону мамы. — Просто не говорит.       Мама, уже завязывавшая пояс пальто, никак это не прокомментировала. Что само по себе было комментарием.       Юки проводила их до двери. Поцелуй в щёку от мамы — короткий, но настоящий. Короткое пожатие руки от папы.       Дверь закрылась.       Юки постояла в прихожей секунду.       Тишина квартиры вернулась — другая, чем та, что была при них. Своя.       Из комнаты не доносилось ни звука.       Она прошла по коридору, открыла дверь.       Гриммджоу лежал на кровати — смотрел в потолок, руки сложены на груди, с видом существа, которое провело последние два часа в вынужденном бездействии и намерено об этом молчать, но с красноречивым выражением лица. — Ушли, — сказала Юки. Молчание. — Мать чуть не зашла. — Знаю.       Она прислонилась к дверному косяку. — Спасибо, что молчал.       Гриммджоу скосил на неё взгляд. — Не благодари, — сказал он с таким видом, будто само слово спасибо было для него чем-то слегка оскорбительным. — Мне просто было бы неинтересно с ними разговаривать.       Юки кивнула. — Конечно, — сказала она. Помолчала. — Эй, — негромко, без предисловий. — Тебе уже лучше, да? Ты вставал... ходил...       Гриммджоу не ответил сразу. Смотрел в потолок с обычным своим непроницаемым видом. — Да, — сказал он коротко.       Юки кивнула. Посмотрела на свои руки. — Скоро уйдёшь уже, — произнесла она — тихо, почти себе. И чуть улыбнулась — не радостно и не грустно, а как-то посередине. Так улыбаются, когда знают, что что-то заканчивается, и не совсем понимают, как к этому относиться.       Гриммджоу скосил на неё взгляд.       Смотрел секунду — молча, с тем острым прищуром, который она за эти дни научилась отличать от просто равнодушного взгляда. — Ты бля что, расстроилась, — произнёс он. Не с насмешкой — скорее с искренним, слегка озадаченным недоумением. — Нет, — сказала Юки с лицом полного недовольства. — Фу. Ещё и врёшь. — Просто непривычно будет, — она пожала плечом. — Тихо. — Тебе нравилось, когда шумно? — он приподнял бровь. — Я почти всё время молчал. — Ты рычал. — Это не шум. — Для меня — шум... Живой шум.       Гриммджоу ничего не ответил.       Снова уставился в потолок. — Ты странная, что пиздец — сказал он наконец. — Ты уже говорил. — Говорю снова.       Юки улыбнулась — на этот раз чуть более настоящей улыбкой.       Тишина между ними была другой, чем в начале. Не той, которую нужно было заполнять или охранять. Просто — тишина двух существ, которые провели несколько дней в одном пространстве и перестали тратить на это усилия. — Когда почувствуешь, что сможешь открыть... этот портал, или как вы там его называете, — сказала она наконец, — скажи мне. Я хочу знать заранее. — Зачем.       Она пожала плечом. — Просто хочу знать.       Гриммджоу не ответил. Просьба была тупой и до жути человечной... Но не отказал... Но и не согласился. За окном Каракура тихо уходила в вечер.