Часть 1 Особняк Монтгомери

20 октября 1940 год. Париж. Особняк Монтгомери       Майор Хельштром стоял под каменным навесом, у входа в особняк, не спеша выходить под дождь. Кожаное пальто холодило плечи и действительно казалось, что оно напиталось сыростью настолько, что ещё немного — и начнёт жить своей отдельной, неприятной жизнью. В воздухе стоял запах мокрого камня, табака и бензина. Я затянулся сигаретой и медленно выпустил дым. Тот мгновенно растворился в влажном воздухе, смешавшись с запахом мокрого камня, табака и бензина. — Штурмбаннфюрер, вы как всегда ранняя пташка. Всё удивляюсь, как вы всё успеваете, — широкая, наигранная улыбка полковника Ганса Лайды появилась ещё до того, как он договорил фразу.     Я едва заметно скривил губы, пожал протянутую руку и ответил ровно, без интонации: — Это моя работа.     Лайда поднял взгляд на особняк. Дом возвышался над улицей тяжелой каменной громадой. Лепнина потемнела от времени и сырости, но все еще пыталась напоминать о прежнем величии владельцев. Широкие окна, низкие балконы, массивные колоны. Хельштром скользнул взглядом по фасаду. — Достаточно низкие балконы, — произнёс я как бы, между прочим. — Удобный доступ. Особенно для тех, кто не хочет пользоваться парадным входом. Лайда сделал небольшую паузу, и только затем добавил: — Впрочем, такие дома редко думают о защите. Они больше привыкли думать о впечатлении, которое они производят на гостей. Несколько секунд они молча смотрели на особняк под дождем. Затем полковник поднялся по ступеням и нажал на звонок. Дверь в особняк не открыли сразу. Сначала за ней послышались шаги - медленные, выверенные. Потом наступила короткая пауза, как будто тот, кто находился по ту сторону, оценивал ситуацию. Лишь после этого раздался щелчок замка. Деревянная створка приоткрылась ровно настолько, чтобы в проёме появился дворецкий — пожилой и собранный человек. — Да, господа? — произнёс он. Лайда сделал шаг вперёд первым. — Полковник Ганс Лайда, - представился немец. - По служебному вопросу к господину де Монтгомери. Вгляд дворецкого на мгновение задержался на знаках различия. — Прошу. Дверь открылась шире и мы вошли в внутрь. Шарль де Монтгомери встретил нас в холле. Он стоял прямо, сохраняя достоинство, но напряжение выдавали побледневшее лицо и слишком прямая спина. Рядом находилась его жена, Камиль де Монтгомери. В отличи от мужа она даже не пыталась изображать равнодушие. Ее взгляд был холодным и откровенно неприязненным. На диване сидел парень примерно двадцати двух лет – Этьен Монтгомери. Он выглядел спокойнее родителей, даже слишком спокойно, будто происходящее раздражало его меньше, чем вынужденная необходимость присутствовать при разговоре. Лайда остановился посреди холла. — Господин де Монтгомери, благодарю за приём. После коротко паузы он повернул голову ко мне — Позвольте представить: майор Дитер Хельштром, штурмбанфюрер СС гестапо. Последовал обмен формальными приветствиями, после чего хозяева пригласили гостей в гостиную. Разговор начался с обычных любезностей и быстро перешёл к тому ради чего солдаты гестапо приехали сюда в такую погоду. Прошёл почти час. Хельштром слушал вполуха, удобно откинув голову на спинку отдельно стоявшего кресла. Полковник Ганс Лайда вёл беседу уверенно и методично, шаг за шагом подводя хозяина дома к нужным выводам. Дитер искренне не понимал, зачем тот так выплясывает перед теми, кому можно было просто приказать, и они бы бегали как заведённые мыши. Но француз осторожничал и пытался сохранить лицо даже тогда, когда полковник напоминал ему, кто теперь распоряжается страной. В какой-то момент Хельштром почувствовал, что начинает уставать от бесконечного обмена вежливыми угрозами. Он поставил бокал на столик и поднялся с кресла. Все взгляды ненадолго обратились к нему. — Где у вас уборная? Шарль де Монтгомери указал рукой в сторону коридора. — Вторая дверь направо, майор. Штурмбанфюрер Хельшторм не торопясь вышел по коридору ища уборную. Его уже порядком утомили бесконечные переговоры и лобзания с французами. Дитер Проходя мимо лестницы, я уловил мимолетное движение в темноте. Бросив взгляд на самую верхнюю ступеньку лестницы, я увидел молодую девушку лет 20 в легкой домашней рубашке и разбросанными длинными кучерявыми волосами по плечам. Она вздрогнула, когда увидела, то ее убежище раскрыто, но не сдвинулась с места. - Подслушиваете, фройляйн? – я опустил руки и сложил их за спиной, сцепив вместе. Девушка не стушевалась, показательно выпрямила спину и чуть приподняла подбородок. Храбрится перед страшным майором гестапо. - Это мой дом, я могу находится и слушать что хочу, штурмбанфюрер Хельштром, - ответила она, чуть заметно выделив его звание, словно оно ей ничего не говорило. Хельштром медленно наклонил голову, разглядывая девушку. В полумраке лестницы ее глаза блестели слишком ярко для испуганной француженки. - Вы либо смелая, либо очень глупая, фройляйн, - спокойно произнес он, делая шаг ближе к лестнице. – Большинство в вашем положении предпочли бы тихо сидеть в своей комнате и не высовываться. Девушка кротко усмехнулась, почти презрительно. - А большинство ваших солдат предпочли бы мародерствовать по чужим домам и не называть это «переговорами». Но, видимо, сегодня мы все делаем то, то нам не свойственно. Дитер прищурился, девчонка начала выводить и так раздраженного Дитера из себя. - Вы знаете, кто я? – спросил он тихо, почти ласково. - О, я прекрасно знаю. Штурмбанфюрер СС Дитель Хельштром. Правая рука самого Мюллера в Париже. Человек, который решает вопросы так, то после него либо исчезают, либо начинают охотно сотрудничать. – Она слегка наклонила голову. – Страшный человек. Я должна сейчас дрожать и плакать? Он сделал ещё один шаг. Теперь он стоял прямо у подножия лестницы, глядя на неё снизу-вверх. — Вы играете с огнём, мадемуазель. Это может плохо закончиться. Для вас. Для всей вашей семьи. Девушка подняла бровь, и в её голосе появилась ядовитая сладость: — Ой, как страшно. Вы меня сейчас арестуете за то, что я нахожусь в собственном доме? Или сразу прикажете своим людям меня изнасиловать, как вы обычно поступаете с «непокорными француженками»? Я слышала, у вас в гестапо это почти традиция. Дитер почувствовал, как у него резко напряглась челюсть. Девчонка явно перешла грань. — Вы наглая маленькая сучка, — процедил он, уже не скрывая злости. — А вы — оккупант, — мгновенно парировала она, глядя ему прямо в глаза. — И сколько бы вы ни начищали свои сапоги и ни вешали на грудь железные кресты, это ничего не меняет. Вы всё равно останетесь для нас просто вооружёнными бандитами в красивой форме. Она сделала паузу и добавила совсем тихо, но чётко: — И рано или поздно вас всех здесь повесят. Я очень на это надеюсь. Хельштром молчал несколько секунд. В его глазах уже не было ни усталости, ни показного спокойствия. Только холодная, тяжёлая ярость. — Ты слишком много болтаешь, — тихо сказал он поднимаясь по лестнице не отрывая от нее взгляда. Девушка инстинктивно сделала шаг назад, но лестница была узкой, отступать было почти некуда. На последней ступеньке он резко схватил её за густые кудрявые волосы на затылке и сильно дёрнул вниз, притягивая её лицо почти вплотную к своему. Она тихо охнула от боли, но не закричала. — Слушай меня внимательно, маленькая французская шлюшка, — процедил он низким, злым голосом, почти касаясь губами её щеки. — Ты думаешь, что ты здесь хозяйка? Что можешь открывать свой дерзкий ротик и говорить мне такие вещи? Он сильнее сжал пальцы в её волосах, заставляя её голову запрокинуться. Её дыхание стало частым и неровным. — Ты — ничто. Просто теплая дырка в оккупированной стране. Я могу прямо сейчас согнуть тебя над этой лестницей и выебать так, что ты неделю не сможешь ходить. И никто — слышишь? — никто в этом доме не посмеет даже пикнуть. Потому что я — это гестапо. А ты — просто очередная французская девка, которой повезло пока ещё дышать. Он чуть ослабил хватку, но не отпустил, глядя ей прямо в глаза с холодной яростью. — Так что выбирай, фройляйн. Либо ты сейчас закроешь свой наглый рот и будешь вести себя тихо, как подобает побеждённой нации… либо я найду тебе другое применение. И поверь, тебе оно очень не понравится. Хельштром видел, как в её глазах наконец-то вспыхнул настоящий страх. Зрачки расширились, дыхание стало прерывистым, но она всё равно пыталась держать лицо — сжатые губы, чуть приподнятый подбородок. Гордая и глупая. Он ещё несколько секунд смотрел на неё в упор, наслаждаясь этой внутренней борьбой, потом резко разжал пальцы, бросив её волосы, словно мусор. Девушка едва удержалась на ногах, схватившись за перила. — Вот так-то лучше, — холодно бросил он. — Когда боишься — молчишь. Запомни это, если хочешь дожить до конца войны. Хельштром развернулся и начал спускаться по лестнице, не удостоив её больше ни взглядом. Уже на середине ступенек, не оборачиваясь, он добавил: — И не забудь: если я ещё раз услышу твой голосок не по делу, то вернусь и проверю, насколько глубоко ты умеешь заглатывать немецкий хуй. Может, тогда наконец научишься уважению. Он уже почти дошёл до коридора, когда сзади, тихо, почти шёпотом, но достаточно отчётливо, прозвучал её голос: — …Сволочь. Хельштром на секунду замедлил шаг, но не остановился и не обернулся. Только на губах появилась холодная, нехорошая усмешка. Возвращаясь в общий зал, Дитер всё ещё кипел от злости. Челюсть была плотно сжата, в висках пульсировала кровь. В комнате говорил Ганс Лайда. Он стоял у камина, заложив одну руку за спину, и говорил спокойно, но с тяжёлым напором: — ...Поэтому, господин де Монтгомери, Рейх больше не намерен терпеть половинчатую лояльность. Вы либо открыто встанете на нашу сторону, либо мы будем рассматривать ваше поместье как потенциальный очаг сопротивления. Выбор за вами. Шарль де Монтгомери сидел бледный, его жена Камиль нервно теребила платок, а сын Этьен смотрел в стол, сжимая челюсти. В этот момент в зал вошёл майор Хельштром. Лайда мельком взглянул на него, заметил его настроение и едва заметно кивнул, словно передавая эстафету. Дитер не стал садиться. Он остановился посреди комнаты, заложив руки за спину, и несколько секунд молча смотрел на хозяев поместья. Злость после встречи с девчонкой на лестнице всё ещё кипела внутри. — Господин де Монтгомери, — начал он резко, без привычной вежливой интонации. — Мы уже второй час топчемся вокруг да около. Хватит. Вы либо с нами, либо против нас. Третьего не дано. Шарль побледнел, но попытался сохранить достоинство: — Штурмбанфюрер, мы всегда были лояльны новой власти. Мы исправно платим налоги, поставляем продовольствие… — Лояльны? — Хельштром коротко и неприятно усмехнулся. — Вы лояльны, как крыса, которая прячется в норе и надеется, что её не заметят. Я слышал, ваш сын Этьен два месяца назад отказался вступить в «Jeunesse Française» и открыто высказывался против политики Рейха на каком-то студенческом собрании. Это вы называете лояльностью? Этьен напрягся, но промолчал. Камиль нервно сжала руку мужа. Хельштром сделал шаг ближе к столу, голос стал жёстче: — Время игр закончилось, месье. Франция теперь часть Великой Германии. И вы, аристократы, должны показывать пример. Завтра в вашем поместье будет собрание местных землевладельцев. Вы публично заявите о полной поддержке национал-социалистической политики, о готовности сдать излишки зерна и скота для нужд Вермахта и о том, что любой саботаж и сопротивление будут караться без пощады. Шарль попытался возразить: — Но… это может вызвать ненависть среди местных жителей… — А мне плевать на ненависть ваших крестьян! — рявкнул Хельштром, ударив ладонью по столу. Все вздрогнули. — Вы либо станете примером для других, либо я найду другого владельца для этого милого поместья. И поверьте, желающих занять ваше место будет достаточно. Ганс Лайда поставил бокал на каминную полку и спокойно, но с явным удовольствием добавил: — Кроме того, господин де Монтгомери, нам стало известно, что в ваших лесах прячутся несколько подозрительных лиц. Если вы действительно лояльны, то поможете нам их выкурить. Иначе… — он развёл руками, — мы будем вынуждены провести полномасштабный обыск. А вы знаете, как наши люди иногда проводят обыски. Хельштром кивнул, подтверждая слова, и продолжил, глядя прямо на Шарля: — Выбирайте, месье. Либо вы становитесь полезным союзником Рейха — и сохраняете свой дом, своё положение и, возможно, даже свою жизнь. Либо завтра здесь будут новые хозяева. А ваша семья… — он сделал многозначительную паузу, — получит совсем другое место. В комнате повисла тяжёлая тишина. Камиль смотрела в пол, Этьен сжимал кулаки под столом, а Шарль де Монтгомери медленно старел на глазах. Лайда повернулся обратно к семье Монтгомери, будто ничего не произошло, и продолжил уже своим прежним спокойным, но давящим голосом: — Как видите, мой коллега несколько… эмоционален сегодня. Но его слова абсолютно верны по сути. Вы либо становитесь нашим открытым союзником, либо мы будем вынуждены принять более жёсткие меры. В том числе обыск поместья и проверку всех ваших связей. Выбор, как говорится, за вами. Он выдержал короткую паузу и добавил: — Мы ждём вашего окончательного решения до завтрашнего утра. Доброй ночи, господа. Не дожидаясь ответа, полковник Ганс Лайда развернулся и вышел из зала. Хельштром молча последовал за ним. На улице было сыро и прохладно. Оба офицера спустились по ступеням крыльца и остановились возле машины. Лайда медленно достал портсигар, вынул сигарету и, не глядя на Хельштрома, произнёс ровным, слегка ироничным тоном: — Скажите, штурмбанфюрер Хельштром, что так вывело вас из равновесия? Когда вы выходили искать уборную, вы были вполне… сдержанны. А вернулись — готовым перегрызть горло всему поместью. Хельштром скрипнул зубами, но ответил в той же официально-холодной манере: — Ничего особенного, полковник. По дороге мне попалась одна французская сука. Пришлось немного объяснить ей её место. Лайда выпустил дым и повернул голову, глядя на подчинённого с лёгкой, саркастической усмешкой: — Как интересно. И вы, разумеется, объяснили это максимально… воспитанно? — Достаточно доходчиво, — сухо ответил Хельштром. — Схватил за волосы и пообещал, что в следующий раз найду ей более подходящее применение, чем болтать языком. Лайда тихо хмыкнул — в этом звуке не было ни капли симпатии. — Превосходно. Рад, что вы используете служебное время с такой… продуктивностью, штурмбанфюрер.