Часть 2

21 октября 1940 года. Париж Софи Монтгомери Я уже несколько минут не моргая смотрела в потолок. Вчерашняя встреча с штурмбанфюрером не то что выбила меня из колеи - она снесла меня с ног и хорошенько потопталась сверху. Сон так и не пришёл. Стоило закрыть глаза, как передо мной снова возникало лицо майора Хельштрома, его взгляд и пальцы, вцепившиеся мне в волосы. Кто меня вообще просил открывать рот? Я раздражённо перевернулась на спину и натянула одеяло до подбородка. Нет, вопрос был не совсем честным, она прекрасно знала, почему открыла рот. До войны Софи не интересовалась политикой. Она жила жизнью, которой и должна была жить молодая аристократка: учёба, книги, прогулки, приёмы, бесконечные разговоры о будущем. Всё изменилось в 1940 году. Её дед, ветеран прошлой войны, не смог смириться с капитуляцией Франции. Он говорил, что уже однажды видел немецкие войска на французской земле и не собирается спокойно смотреть на это во второй раз. Через несколько недель после начала оккупации он уехал из Парижа, заявив семье, что хочет присоединиться к тем, кто ещё продолжает сопротивляться.  Домой он больше не вернулся. Официально семье сообщили, что он погиб во время боевого столкновения. Тело так и не нашли. Через несколько месяцев пришла новая новость.  Семейное поместье де Монтгомери за городом было реквизировано немецкими властями. Позже Софи узнала, что теперь там живёт один из высокопоставленных чиновников оккупационной администрации. Человек, который никогда не видел её деда, никогда не работал на этой земле и никогда не имел к ней никакого отношения. Он просто въехал в чужой дом и стал распоряжаться им как своим. Последним ударом стала смерть Клэр. Они познакомились в университете ещё до войны и быстро подружились. Клэр была шумной, упрямой и совершенно не умела держать язык за зубами. Весной сорокового года она исчезла. Софи не видела тела, но слухи разлетелись быстро. Говорили, что платье Клэр было разорвано, волосы спутаны, а макияж размазан по лицу. После похорон отец запретил Софи одной появляться в городе после заката. С тех пор каждый немецкий офицер напоминал ей не только об оккупации. Он напоминал ей о деде, который не вернулся. О доме, который больше ей не принадлежал. И о подруге, чья жизнь оборвалась слишком рано. Я поморщилась и перевернулась на бок, уставившись в стену. Больше всего меня раздражало даже не вчерашнее унижение, а собственная глупость. Отец с самого начала запретил мне спускаться. Пока мама и Этьен находились в гостиной вместе с ним, я должна была сидеть в своей комнате и не показываться на глаза офицерам гестапо. Он никогда не говорил этого вслух, но я прекрасно понимала причину. Для него они были опасными людьми, от которых неизвестно чего можно ожидать, особенно если речь идёт о молодой девушке. Отец не доверял им ни на секунду и предпочёл бы вообще не пускать их в дом, если бы мог себе это позволить. И что сделала я? Вместо того чтобы спокойно сидеть у себя, вышла в коридор, устроилась на лестнице и принялась подслушивать разговоры, как любопытный ребёнок. Будто мне мало было проблем, которые и без того свалились на нашу семью за последние месяцы. Самое смешное, что Хельштром даже не искал со мной ссоры. Сейчас, вспоминая тот разговор, я была вынуждена признать очевидное. Когда он заметил меня на лестнице, он выглядел скорее уставшим, чем злым. Разговор начался совершенно нейтрально. Он спросил, подслушиваю ли я, я могла ответить что-нибудь вежливое, развернуться и уйти к себе. На этом всё бы и закончилось. Но нет. Каким-то образом я умудрилась превратить обычный разговор в катастрофу меньше чем за пять минут. Сначала одна колкость, потом вторая, потом третья, а дальше меня уже несло по наклонной. Наверное, стоило признать, что в свои двадцать лет я всё ещё обладала удивительным талантом создавать проблемы там, где их можно было избежать. Где-то внизу уже слышались шаги прислуги, хлопали двери и доносились приглушённые голоса. Особняк жил своей обычной жизнью, совершенно не интересуясь тем, сколько раз за ночь я успела мысленно переиграть вчерашний разговор. Тяжело вздохнув, я всё-таки выбралась из кровати. В конце концов сегодняшний вечер был важен для отца, а после всего произошедшего мне хотелось хотя бы один раз не стать причиной его головной боли. Воспоминание. Вчера — Софи, подойди ко мне, - позвал отец, откинув голову на спинку дивана. Руки были раскинуты по подлокотникам, будто он просто не собирался их больше поднимать. Я подошла и остановилась рядом. — Завтра будет… много людей, — сказал он. Я подняла бровь. — «Много людей» — это кто? Он не ответил сразу. Смотрел куда-то вверх, на хрустальную люстру, будто там можно было найти более удобный ответ. — Обычные работяги. Поставщики. Землевладельцы. Люди с рынков. Ничего особенного. Я усмехнулась. — С каких пор ты зовёшь «обычных работяг» на званые ужины?- я опустилась рядом с ним на диван, - Отец, что происходит? Он поморщился, как от головной боли. — Не задавай мне сейчас лишних вопросов. Просто будь там. Я повернулась к нему. — В смысле «будь там» — это улыбайся и не открывай рот? Он наконец посмотрел на меня. Долго. Тяжело. Потом выдохнул. — Просто веди себя нормально. Ладно? Хотя бы один вечер. — Это приказ или просьба? Он слабо усмехнулся. — Это усталость. Я уже собиралась встать, но он остановил меня: — Пообещай мне. Я прищурилась. — В смысле — не делать то, что я обычно делаю, когда мне скучно или неприятно? — Именно. Я скрестила руки. — То есть дышать мне тоже аккуратно? — Софи. В его голосе прозвучало предупреждение, что я замолчала на секунду. Потом коротко кивнула: — Обещаю. Он кивнул в ответ, но спокойнее не стал. Спустившись на первый этаж, я сразу поняла, что отец не преувеличивал. Особняк был полон гостей. В просторной гостиной стоял негромкий гул голосов, смешанный со звоном бокалов и приглушённой музыкой. Мужчины в дорогих костюмах обсуждали урожай, поставки и цены, а их жёны обменивались светскими любезностями, украдкой оценивая наряды друг друга. — Мадемуазель де Монтгомери, — поклонился мне пожилой сосед-землевладелец. — Вы сегодня очаровательны. — Благодарю, месье, — вежливо улыбнулась я. Отец стоял возле камина, окружённый несколькими гостями. Он выглядел уставшим. Даже отсюда было заметно, как напряжены его плечи. На мгновение наши взгляды встретились, и он едва заметно кивнул мне, словно напоминая о моем обещании. Я задержалась у подножия лестницы буквально на секунду и сразу решила, что надолго здесь не останусь. Все эти разговоры о зерне, мясе и поставках меня не интересовали ни тогда, ни сейчас. Поэтому план был простой: покивать там, где от меня этого ждут, выпить пару бокалов шампанского, чтобы выдержать первые часы, и тихо исчезнуть наверх, пока никто не успел меня втянуть ни в один бессмысленный разговор. Я вежливо улыбалась знакомым лицам, выслушивала бесконечные рассуждения о погоде, урожае и ценах на зерно, позволила какой-то пожилой соседке сообщить мне, что за последний год я стала «совсем взрослой красавицей», и даже честно попыталась изобразить интерес к разговору о поставках мяса в северные районы Франции. Хватило меня, правда, ненадолго. Уже через час я поймала себя на том, что машинально киваю людям, почти не слушая, о чём они говорят, и мысленно подсчитываю, насколько неприлично будет сбежать к себе прямо сейчас. Именно поэтому я начала бесцельно бродить по особняку, переходя из одной комнаты в другую и надеясь хоть немного развеять скуку. - А я тебе говорю, не спроста это, - услышала Софи, проходя мимо двери в малую гостиную, где двое землевладельцев и какой-то парижский торговец склонили головы друг к другу. -Шарль де Монтгомери умный человек, умнее нас с тобой. Такой просто так звать не будет. Может он уже… как бы это сказать… договорился? - С ними? – третий голос был тише, но в нём скользнуло что-то похожее на восхищение и на страх одновременно. – Думаешь, он решил работать с комендатурой? Софи желая уйти и не слышать больше этого разговора прошла дальше, ближе к буфету, где две дамы в темных платьях, жены каких-то поставщиков, обмахивались веерами и стреляли глазками по сторонам. - Говорят, немцы будут, - прошептала одна, не поворачивая головы. – Сам майор Хельштром. Ты слышала, что о нем рассказывают? -Только то, то лучше бы его не видеть вовсе, - ответила вторая, поправляя брошь на груди. – Хотя личико у него смазливое. Но раз Шарль его принимает… Значит, у нашего дорогого графа де Монтгомери есть причины. Может, он хочет сохранить свои угодья. А может и не только угодья. Они хихикнули, тихо, гадко: мол, у Шарля красавица дочка, а майор гестапо, говорят, не дурак до хорошеньких аристократок. Софи сжала бокал так, то пальцы побелели. Она хотела подойти, сказать им что-нибудь ядовитое, то, что заставило бы их подавиться своими веерами, но в этот момент возле входа появился лакей и громко объявил прибывших гостей. По гостиной сразу прокатилась волна тихих вздохов и перешёптываний. — Штурмбаннфюрер СС, майор гестапо Дитер Хельштром. Оберст вермахта Вильгельм Краус. Майор СС Карл Фогель. Гауптштурмфюрер СС Отто Рихтер. Двери распахнулись шире, и первым в гостиную вошёл Хельштром. Он двигался спокойно, без показной важности и без той театральности, которой иногда грешили высокопоставленные офицеры. На секунду задержавшись в дверях, Хельштром скользнул взглядом по комнате, быстро оценивая собравшихся, после чего неспешно вошёл внутрь. Чёрная форма гестапо сидела на нём безупречно, подчёркивая худощавую фигуру и прямую осанку. Бледное лицо с резкими скулами выглядело почти усталым, а светлые глаза оставались внимательными и холодными. Следом за ним появились остальные немцы: плотный оберст вермахта с красноватым лицом, худой майор в круглых очках и ещё несколько сопровождавших их офицеров. Дамы с веерами, которые только что перешёптывались о нём с таким отвращением и таким любопытством, теперь приторно улыбались, а их мужья - те самые, что шептались о «договорённостях Шарля», - уже выпрямились и смотрели на немцев с той подобострастной готовностью, которая была хуже любой открытой вражды. Софи заметила, как несколько французов почти незаметно отступили в стороны, освобождая проход. Отец тоже увидел вошедших. На мгновение его плечи опустились, будто он позволил себе короткий вздох усталости, но уже через секунду снова расправились. К тому моменту, когда немцы подошли ближе, на лице Шарля де Монтгомери не осталось ничего, кроме безупречной вежливости хозяина дома. Немцы быстро разошлись по гостиной так, словно бывали здесь уже десятки раз. Оберст направился к камину, где для него тут же нашлось свободное место. Майор в очках отошёл к окну и принялся разглядывать тёмный сад. Хельштром задержался у входа всего на несколько секунд, перебросился парой фраз с какими-то гостями, после чего неторопливо двинулся через зал к отцу Софи. Он шёл спокойно, без спешки, но люди почему-то сами расступались перед ним. Самые смелые или самые глупые из гостей снова начали переговариваться — сначала шёпотом, потом всё громче, будто сам факт, что военные снизошли до беседы с хозяином, снимал с них необходимость бояться, и звон бокалов и обрывки разговоров о пшенице, о железной дороге, о ценах на свинину снова заполнили гостиную, создавая ту самую жалкую иллюзию нормальной жизни, которая всегда воцаряется в комнате, куда только что вошли палачи. Софи смотрела на спину Хельштрома — он стоял к ней вполоборота, и она видела, как его рука лежит на спинке кресла с той расслабленной уверенностью кошки, которая может и мурлыкать, и выпустить когти, не меняя позы, и в этот момент она приняла решение, не позволив себе обдумывать его дольше одной секунды. Она поставила бокал на поднос проходившей мимо служанки, бесшумно, не глядя, и, выбрав момент, когда Хельштром слегка наклонил голову, слушая ответ отца, сделала первый шаг назад, потом второй, потом развернулась и направилась к лестнице. Дитер Хельштром Майор гестапо сидел на чёрном кожаном диване в гостиной Монтгомери и с трудом подавлял желание посмотреть на часы. Мероприятие было утомительным ровно настолько, насколько он и ожидал — напыщенные французы в дорогих костюмах, их жёны с накладными улыбками, запах дорогого парфюма, смешанный с запахом страха, который всегда одинаков, в каком бы доме ты ни сидел и на каком бы языке ни говорили хозяева. Шарль де Монтгомери, граф, владелец виноградников и угодий, человек с безупречной родословной и идеальными манерами, сидел напротив и монотонно докладывал о том, что приказ будет зачитан ровно в девять, что все необходимые формулировки согласованы, что крестьяне уже предупреждены, а те, кто не предупреждён, будут предупреждены дополнительно, если потребуется. Хельштром слушал краем уха, кивал в нужных местах, делал вид, что ему интересны детали поставок и проценты изъятия скота, хотя на самом деле ему было глубоко безразлично, сколько коров и сколько мешков пшеницы отдадут эти перепуганные аристократы — цифры всегда можно подогнать, а недовольных всегда можно запугать, это не искусство, это ремесло, и оно давно уже перестало доставлять ему какое-либо удовольствие. Он уже начал мысленно перебирать варианты, как закончить этот визит пораньше и вернуться в управление, где хотя бы были дела, требующие настоящей работы, а не этой светской комедии с бокалами и улыбками, когда его взгляд, скользивший по залу без всякой цели, наткнулся на фигуру на лестнице. Девушка. Высокая, стройная, в чёрном облегающем платье, с длинными тёмными волосами, которые спускались почти до талии. Она поднималась наверх, и в её движениях было что-то знакомое - та самая прямая спина, тот самый гордый поворот головы. Перед глазами за долю секунды пролетел вчерашний вечер: её испуганные глаза, когда я намотал её волосы себе на руку, и мой собственный голос: «Ты - ничто. Просто тёплая дырка в оккупированной стране. Я могу прямо сейчас согнуть тебя над этой лестницей и выебать так, что ты неделю не сможешь ходить». Он не сразу понял, что улыбается. Но когда понял, не стал прятать улыбку - вокруг было слишком много людей, которые боялись смотреть в его сторону, и никто не заметил бы этой короткой, едва заметной усмешки, даже если бы смотрел. Хельштром впервые за весь вечер почувствовал, что, возможно, этот вечер может быть интереснее, чем ему казалось каких-то десять секунд назад. Девушка исчезла в темноте верхнего коридора, но её образ остался — отпечатался где-то под рёбрами, в том самом месте, где обычно просыпается охота, когда хищник замечает добычу. Он оторвал взгляд от лестницы, медленно повернулся к Шарлю де Монтгомери, который всё ещё что-то говорил о процентах и сроках, перебил его на полуслове тем самым спокойным, ровным голосом, который заставлял людей нервно сглатывать и подбирать слова, и кивнул в сторону лестницы. — Кто это? Шарль проследил за его взглядом. — Моя дочь, герр штурмбанфюрер. Софи. — Софи, — повторил Хельштром, пробуя имя на вкус, и в его голосе не было ничего, кроме вежливого любопытства, но внутри, там, где никто не мог видеть, что-то щёлкнуло, как затвор перед выстрелом. — Очаровательно, — сказал он, не уточняя, что именно он имеет в виду — имя, девушку или то, как интересно сложится остаток вечера. — Софи! — зовёт её отец. Она оборачивается, и я вижу ту нотку отчаяния и раздражения, когда она видит меня возле отца. Так ты от меня бежала, фройляйн? Вчера ты была смелее. Я поднимаюсь с дивана и подхожу к отцу, встаю рядом. — Позволь представить тебе, — голос Шарля ровный, почти любезный, — штурмбанфюрер Дитер Хельштром. Она делает шаг вниз. Всего один. Я рассматриваю её внимательно, не торопясь. Достаточно красива. Молода — лет двадцать три на вид. Тёмные волосы, правильные черты, фигура, которую чёрное платье не скрывает, а подчёркивает. Держится достойно. И при этом очевидно боится упасть в грязь передо мной. — Моя дочь, — Шарль чуть поворачивается ко мне, — графиня Софи де Монтгомери. Она кивает. Вежливо, сухо. Лицо бледное, но улыбка уже на месте — светская, отрепетированная. — Очень приятно, герр штурмбанфюрер, — произносит она сладким, певучим тоном. — Мой отец много о вас рассказывал. На этом моменте я чуть открыто не засмеялся. Какая ложь. Какая лгунья. Она протягивает руку ладонью вниз. Я касаюсь губами её перчатки и, поднимаясь обратно, говорю ей тихо, так, чтобы не услышал даже отец: — Вы дрожите, Софи. Не бойтесь. Я не кусаюсь. По крайней мере, не при свидетелях. Выравниваюсь, смотрю ей в глаза. Она смотрит в упор, не отводя взгляда. — Рад наконец познакомиться с дочерью графа де Монтгомери, — говорю я громче, возвращаясь к светскому тону. — Ваш отец — человек дела. Надеюсь, вы пошли в него. Она убирает руку. Улыбка не дрогнула. — Пройдёмте, герр штурмбанфюрер, — граф кладёт руку мне на плечо, приглашая в гостиную. — Нам нужно обсудить кое-какие вопросы. Я разворачиваюсь и иду за ним. На полпути оборачиваюсь. Она всё ещё стоит на лестнице и смотрит мне в спину. Я шевелю губами без звука: - Braves Mädchen Софи Монтгомери Софи ещё несколько секунд стояла на лестнице, провожая взглядом удаляющуюся спину Дитера Хельштрома. В голове билась одна простая мысль: либо она когда-нибудь убьёт этого человека, либо он рано или поздно уничтожит её. Третьего не дано. От этой мысли стало одновременно тошно и удивительно спокойно. Она медленно выдохнула, заставляя себя отвести взгляд, и огляделась по сторонам в поисках официанта. Сейчас ей хотелось только одного — выпить хоть что-нибудь и перестать наконец слышать собственный пульс в ушах. Увидев лакея с подносом, Софи без раздумий взяла первый попавшийся бокал с вином и направилась в дальний конец гостиной. Там, под большим портретом какой-то давно умершей прабабки в кружевном чепце, стоял почти пустой чёрный кожаный диван. Опустившись на него, Софи только сейчас заметила эту странность — в доме было не протолкнуться от гостей, люди стояли группами у камина, возле буфета, у окон, но диван словно намеренно обходили стороной. Она подняла взгляд и почти сразу нашла причину: в углу, возле окна, расположились те самые немецкие солдаты, что прибыли вместе с Хельштромом, плотный оберст с красноватым лицом и поджарый майор в очках о чём-то разговаривали, не обращая внимания на окружающих. Софи невольно усмехнулась — ну конечно, никто в здравом уме не захочет сидеть рядом с гестапо. Она откинулась на спинку дивана и впервые за весь вечер почувствовала облегчение: по крайней мере здесь никто не станет приставать к ней с разговорами о погоде, виноградниках или причинах, по которым её отец решил впустить немцев в свой дом. Сделав большой глоток вина, Софи закрыла глаза. Вино оказалось красным — терпким, с лёгкой горечью. Она не знала, сколько времени прошло — минута, пять, десять, — когда голоса солдат из угла стали доноситься до неё уже не как неразборчивый гул, а как отдельные, вполне различимые слова. Видимо, они или не считали нужным понижать голос, или просто не видели в сидящей на диване француженке никакой угрозы, принимая её за очередную светскую куклу, которая думает только о платьях и женихах. — Ганс Лайда вчера допрашивал троих до самого утра, — говорил оберст, и в его голосе слышалось что-то похожее на профессиональное уважение к коллеге, который умеет делать свою работу. — Взяли после той засады на бульваре, где двоих наших положили. — И что, заговорил кто-то? — спросил майор в очках сухо, почти равнодушно. — Молчат как рыбы. Лайда выбился из сил. Кровь была по всей камере, а они ни слова. Даже имён не назвали. — Значит, найдут других. Этих уже не воскресишь. Софи сидела не двигаясь, вцепившись пальцами в бокал так, что костяшки побелели. Вино в бокале казалось ей теперь не терпким, а кровавым. Она сделала ещё один глоток только для того, чтобы чем-то занять рот, потому что если бы она сейчас открыла его, то могла бы закричать — или задохнуться от той холодной, вязкой ненависти, которая поднималась из груди к горлу. Трое. До утра. Молчат как рыбы. Кровь по всей камере. Она допила вино, поставила бокал на подлокотник и медленно выпрямила спину. Потому что сейчас, в эту самую минуту, она принимала решение, о котором сама узнает только завтра или послезавтра, но которое уже пустило корни где-то глубоко внутри, в том месте, куда не добрались ни страх, ни «хорошая девочка», ни тёмные глаза Хельштрома. Она остаётся. Она будет здесь. И она запомнит каждое слово.рачиваюсь и иду дальше, чувствуя её взгляд на своей спине. Когда она снова открыла глаза, голоса немцев уже не сливались в неразборчивый шум. Теперь она отчётливо различала отдельные слова. Они либо не считали нужным говорить тише, либо просто не замечали её, принимая за очередную светскую барышню, которая думает только о платьях, украшениях и будущих женихах. — Ганс Лайда вчера допрашивал их до самого утра, — говорит оберст, и в его голосе слышится что-то похожее на восхищение, смешанное с профессиональным уважением к коллеге, который умеет делать свою работу, — троих взяли после той засады на бульваре, ты помнишь, где двоих наших положили. — Помню, — отвечает майор в очках сухо, почти равнодушно. — и что, заговорил кто-то из них? — Молчат как рыбы, — оберст усмехается, — Лайда выбился из сил, говорит, что таких упёртых давно не видел. Кровь была по всей камере, а они ни слова. Даже имён не назвали. — Значит, будут новые, — майор поправляет очки, и стекла на секунду вспыхивают жёлтым светом от люстры, — найдут других. — Да уж, — оберст берёт с подноса, который проносит мимо них ничего не замечающий лакей, какой-то бокал и осушает его одним глотком, — жаль только, что время теряем. Пока Лайда с этими тремя возился, их дружки могли уйти далеко. — Уйдут не уйдут, — майор в очках смотрит куда-то в потолок, и его лицо остаётся совершенно неподвижным, будто вырезанным из старого дерева, — гестапо найдёт. Всегда находит. Софи сидит не двигаясь, и вино в её бокале кажется ей теперь не терпким, а кровавым. Она допивает его одним долгим, почти отчаянным глотком, ставит его на подлокотник дивана и медленно выпрямляет спину. Она слышала про группы сопротивления. Мало кто во Франции о них не слышал. Но Софи не просто слышала — она знала некоторых. Двое её одногруппников из пансиона, тихие, неприметные парни, которых никто не воспринимал всерьёз, месяц назад взорвали поезд с боеприпасами где-то под Руаном. А хозяйка маленького кинотеатра Le Gamaar, что на улице Сен-Жак, в двух кварталах от их особняка — толстая, вечно недовольная мадам Фурнье с прокуренным голосом - застрелила из «Вальтера» какого-то важного гестаповца. Прямо в фойе, при полном зале. Говорят, он пришёл проверить, не показывают ли у неё запрещённые фильмы, а она просто вытащила пистолет из-под кассы и выстрелила ему в лицо. После этого мадам Фурнье расстреляли на месте, а кинотеатр, по слухам, перешёл какой-то молодой блондинке, но Софи не знает, правда это или нет, да и не время сейчас выяснять. Софи не успевает додумать эту мысль, потому что шум в гостиной начинает стихать. Она поднимает голову и видит отца. Шарль де Монтгомери стоит в центре зала, и выглядит он болезненно — лицо землисто-серое, будто его сейчас вырвет, но он держится, потому что другого выхода нет. — Дамы и господа, — начал он, и голос его звучал ровно, пусто, безжизненно, как будто слова произносил не живой человек, а механизм, — я вынужден обратиться к вам с важным сообщением от лица германского командования, которое почтило наш дом своим присутствием и которому мы все теперь обязаны подчиняться в интересах сохранения мира и порядка на нашей земле. Отныне каждый из присутствующих, а также каждый француз, который живёт на этой территории, обязан безоговорочно поддерживать национал-социалистическую политику германского рейха. Все излишки зерна, скота и любой другой сельскохозяйственной продукции должны быть переданы на нужды вермахта в полном объёме, без изъятий и без возражений. Любой саботаж, любое сопротивление будут караться без пощады, вплоть до расстрела, конфискации имущества и депортации членов семей. Кроме того, молодёжь в возрасте от четырнадцати до двадцати одного года обязана посещать немецкие кружки, культурные мероприятия и кинопросмотры. Отец замолчал и опустил голову. Софи обернулась и увидела брата — тот стоял, засунув руки в карманы брюк, и криво улыбался той своей мальчишеской, дерзкой улыбкой, которая всегда означала, что он задумал какую-то глупость. — Ну что, сестрёнка, — прошептал он, наклоняясь к её уху так, чтобы никто из посторонних не услышал, — может, нам ещё ковры перед их парадными сапогами расстелить? Или сразу лечь? Чтобы топтаться было удобнее. Он не дождался ответа — и не хотел его, потому что ответа не существовало, развернулся и ушел к буфету. Не зная, как реагировать на информацию, которую только что сказал отец, я растерянно смотрела на гостей и их возмущение. Тихий гул стоял в комнате, никто не решался говорить громко, но каждый шептал что-то своему соседу. Отец кратко попрощался со всеми, и гости, недолго собираясь, начали покидать помещение. Кто-то хватался за шляпу, кто-то поправлял пальто, никто не задерживался, никто не хотел оставаться в этом доме ни на секунду дольше, чем требовали приличия. Не желая обсуждать с отцом его ужасную речь, я резко развернулась и пошла в буфет за братом. Там я встретила его пьяным в щи — он сидел на полу, прислонившись спиной к стене, с бутылкой виски, которая была в три раза старше его самого, и его глаза, обычно такие живые и насмешливые, сейчас смотрели в одну точку с мутной, тяжёлой тоской. — Этьен, господи, — я забрала бутылку и наклонилась к нему, собираясь сказать что-то успокаивающее или ругательное, ещё не решив, что именно. Но он перебил меня, даже не дав открыть рта, и начал говорить — быстро, сбивчиво, не останавливаясь, как будто внутри него прорвало плотину, и теперь слова лились наружу помимо его воли. Он говорил, что убьёт всех этих мразей, что своими руками перережет глотки каждому, кто надел чёрный мундир и пришёл на их землю, что ему плевать на расстрелы и депортации, потому что лучше умереть стоя, чем жить на коленях. И тут он выдал: - Софи, я состою в сопротивлении. Уже очень давно. И скоро будет… Я от ужаса закрыла ему рот рукой, прижав ладонь так сильно, что его губы вдавились в зубы, и быстро посмотрела по сторонам. Вроде бы никто не слушал - вокруг была пустота опустевшей гостиной, только лакеи собирали бокалы в дальнем конце зала, да на лестнице мелькнула чья-то тень, но никто не смотрел в их сторону. — Ты совсем умалишённый? — прошипела я, не убирая руки. — А если бы тебя сейчас услышали? Если бы кто-то из них остался? Ты понимаешь, что бы с нами всеми сделали? Брат, разгорячённый алкоголем, продолжил свою браваду — он дёрнул головой, пытаясь высвободиться, и проговорил сквозь мои пальцы, что ему всё равно, что он всё равно их скоро… Я опять закрыла ему рот, на этот раз крепче, и замерла, глядя ему прямо в глаза, пока в его взгляде пьяный бешеный блеск не начал понемногу гаснуть, сменяясь мутной, тяжёлой усталостью. — Так, мститель, — сказала я тихо, когда он наконец перестал дёргаться, — пошли в кровать. Завтра с тобой разберёмся. Я подняла его — он был тяжёлым, и едва переставлял ноги. Под руку довела до его спальни. Как хорошо, что все гости разошлись к этому моменту и никто не задавал лишних вопросов, потому что объяснять, почему я тащу своего пьяного брата в спальню посреди собственного приёма, было бы выше моих сил. Я уложила его в кровать, сдернула с него ботинки, натянула одеяло и постояла секунду, глядя на его бледное, расслабленное лицо, на котором не осталось и следа от той мальчишеской дерзости, что светилась в нём час назад. Потом я выключила свет, вышла в коридор и наконец добралась до двери своей комнаты. Я взялась за ручку, толкнула дверь и сделала шаг внутрь, чувствуя, как усталость давит на плечи тяжелее любого груза. И резко замерла. В слабом свете керосиновой лампы, за моим любимым креслом, сидел Дитер Хельштром и листал книгу, которую я забыла на подлокотнике — старенькое, потрёпанное издание приключений Робинзона Крузо, которое я перечитывала раз десять, начиная с детства. Он поднял на меня взгляд — Мадемуазель де Монтгомери, — сказал он тихо, закрывая книгу и откладывая её на колени. — Опаздываете