Часть 3

Софи толкнула дверь своей спальни, сделала шаг внутрь. Хельштром сидел в её кресле. Кресло казалось ему тесным, почти унизительно маленьким, но он сидел в нём с идеальной осанкой, положив ногу на ногу, и держал на коленях книгу. Её книгу. «Робинзон Крузо». Потрёпанное издание, которое она перечитывала раз десять, с детства. Он медленно перелистывал страницу за страницей. На подоконнике стояла зажжённая керосиновая лампа — единственный свет в комнате. И ещё одна, на её туалетном столике, которую он, видимо, зажёг сам. Портьеры были сдвинуты. И воздух… воздух в комнате изменился. Пахло чужим одеколоном, табаком и чем-то металлическим. Софи бросила быстрый взгляд. Ящики комода прикрыты, но не плотно. Книги на полке сдвинуты. Угол ковра у кровати чуть завернут. Он абсолютно точно обыскивал её комнату. Он не смотрел на неё. Следил за буквами. — Мадемуазель де Монтгомери, — произнёс он тихо, не поднимая головы. — Опаздываете. Софи не захлопнула дверь. Она вошла, тихо прикрыла двери за собой и остановилась в трёх шагах от кресла. — Что вы делаете в моей комнате? — Читаю, — он перевернул страницу. — В приличных домах редко встретишь по-настоящему зачитанные книги. Обычно либо Гёте в кожаном переплёте, который никто не открывал, либо молитвенники. А тут… приключения. И явно любимые. Он поднял взгляд. — Вы любите историю о человеке, который выжил в одиночку, мадемуазель? Софи сжала губы. Она не собиралась отвечать на его вопросы. — Я спрашиваю, что вы делаете в моей комнате, штурмбанфюрер. Он закрыл книгу, положил на подлокотник и наконец посмотрел на неё в упор. Свет лампы делал его лицо желтоватым, а глаза — почти прозрачными. — Жду вас. — Зачем? — Чтобы поговорить. — Ваш отец сейчас у себя. Ему нездоровится. Он слишком много волновался сегодня. Старость, знаете ли, не радость. А ваш брат… — Хельштром сделал паузу, чуть склонив голову. — Ваш брат, фройляйн, совершенно не дружит с головой. Она поняла. Он видел, как она тащила Этьена наверх, пока тот устало отбивался, пытаясь отстоять возможность дойти до комнаты самому, и не пройдя двух шагов, падал на пол, больно цепляясь руками за её платье. — Мой брат пьян. Какое удивительное открытие. Вы для этого обыскали мою комнату? — Ваш брат, — спокойно поправил Хельштром, — производит впечатление молодого человека, который ещё не научился оценивать последствия собственных слов. Он сделал короткую паузу. — В другом доме подобный разговор закончился бы иначе, — продолжил он. — Для всех присутствующих. Он подошёл к окну и посмотрел на тёмный двор. — Однако я предпочитаю решать проблемы до того, как они становятся официальными. — Как благородно. — Нет. Практично. Штурмбпнфюрер Подошёл к ней — не вплотную, на расстояние вытянутой руки, но так, что она почувствовала запах его одеколона. — В вашей семье, мадемуазель, только один человек, который понимает слова с первого раза. Не нужно объяснять дважды. Не нужно запугивать. Не нужно повторять. — Он смотрел ей в глаза. — Это вы. Софи не отвела взгляд. — Нет. Просто я единственная в семье, кто не считает нужным спорить с человеком, у которого в руках пистолет. — Поэтому я предлагаю сделку, — продолжил Хельштром. — Ваш отец больше не будет возить ко мне бумаги. Не будет стоять в приёмных с бледным лицом и трясущимися руками. Вместо него это будете делать вы. Раз в три дня. Доклады по поставкам, сводки по крестьянам, любые изменения в ваших угодьях. Всё, что я скажу, — вы привозите. Она усмехнулась, горько и сухо. — Я похожа на секретаршу? — Вы похожи на единственного человека в этом доме, который ещё не сделал глупость. — Его тон не изменился. — Пока что. Он отошёл к окну, достал из кармана портсигар, но закуривать не стал, только покрутил сигарету в пальцах. — Чтобы вы не тратили время на дорогу и не искали попуток по городу, я выделю вам личного водителя. Формальность. Он будет привозить вас прямо к моему кабинету и ждать, сколько потребуется. Никто вас не тронет, не остановит, не задаст лишних вопросов. — Вы даёте мне шофёра? — Софи не поверила своим ушам. — Чтобы я возила вам доклады? — Чтобы вы не пропадали по дороге, — поправил Хельштром. — Париж — опасный город. Особенно для молодых девушек. А у меня к вам будут вопросы, на которые мне нужны ответы. — Какая забота. Теперь мне даже неудобно называть это шантажом. Он повернулся к ней, засунув портсигар обратно. — Вы согласны, Софи? Он назвал её по имени. Впервые. Не «мадемуазель де Монтгомери», не «фройляйн». Просто — Софи. — У меня есть выбор? — спросила она. — Выбор есть всегда. — Он усмехнулся краем губ. — Но если вы откажетесь, завтра сюда приедут другие люди. Не я. Они будут переворачивать дом вверх дном, пока не найдут то, что им будет нужно. — Значит, вы угрожаете моей семье и называете это выбором. Немецкая бюрократия действительно умеет давать красивое название старому доброму шантажу. Он сделал шаг к двери. — Или вы соглашаетесь. Приезжаете три раза в неделю. Отвечаете на вопросы. И ваш брат продолжает пить своё виски в своей комнате, а ваш отец доживает свою старость в своём кресле. — Он взялся за ручку. — Третьего не дано. Софи сжала кулаки. — Вы чудовище. — Возможно. — Он открыл дверь и обернулся. — Но я чудовище, которое даёт вам выбор. Завтра в девять утра. У входа будет машина. Не опаздывайте. Дверь закрылась мягко, почти бесшумно. Его шаги ещё несколько секунд звучали в коридоре, а затем растворились в тишине особняка. Медленно выдохнув, она подошла к окну и отвела край портьеры. Во дворе темнела машина. Где-то внизу хлопнула дверца. Штурмбанфюрер Хельштром. Хорошо. Значит, теперь нужно узнать, кто стоит над штурмбанфюрером Хельштромом. Кому он докладывает? Кто подписывает его приказы? Чьё мнение для него действительно имеет значение? И кто его ненавидит? Такие люди всегда кому-нибудь мешают. Слишком амбициозные, слишком уверенные в себе, слишком привыкшие считать окружающих фигурами на шахматной доске. Где-то обязательно есть человек, который мечтает увидеть его падение. Она задумчиво коснулась пальцами подоконника. Есть ли у него жена? Если есть, счастлива ли она в этом браке? Есть ли любовница? Есть ли кто-то, кого он скрывает? Есть ли слабость, которую он считает тайной? Мужчины вроде Хельштрома обычно убеждены, что контролируют собственные желания. Обычно именно в этом месте они и ошибаются. Она вспомнила его лицо, его голос, его манеру говорить так, будто любое решение в комнате принадлежит ему одному. Карьерист. Безусловно. Люди, стремящиеся к власти, редко бывают осторожны настолько, насколько им кажется. Рано или поздно они наступают кому-то на горло. А человек с раздавленным горлом иногда оказывается полезнее самого могущественного союзника. И теперь она собиралась выяснить о нём всё.

***

Едва открыв глаза на следующий день, я сразу направилась к брату в спальню. Увидев невинно сопящее тело на кровати, которое не меняло позы за всю ночь, я пришла в дикое состояние гнева. Вся злость, скопившаяся за последние дни, давила на виски, не отпуская. Хотелось найти виноватого, накричать, побить посуду, и к великому сожалению моего брата сегодня под руку попал именно он. Вооружившись подушкой, которую я только что вытянула из-под Этьена, я со всей дури ударила по невинно сопящему брату. На удивление от одного моего удара он не проснулся, чем разозлил меня ещё больше. Скривив злое выражение лица, я потянула за край одеяла, на котором лежал Этьен. На этот раз афера сработала, и через секунду ничего не понимавший брат лежал на полу и непонимающе хлопал глазками. Тоже мне, участник сопротивления. Надеюсь, ему не доверяют сторожить объекты или охранять какие-то важные места. — Доброе утро, птенчик. Я надеюсь, ты выспался и способен здраво соображать, потому что твоя сестра тебе сейчас будет читать лекцию о том, как нельзя себя вести в Париже, что такое сопротивление и почему, блядский ты сын, тебе нельзя пить в доме, полном гестапо!!! — выпалила я на одном дыхании, как скороговорку. Брат, ещё не отошедший от резкого и неприятного пробуждения и от внезапной пульсации в голове (что не удивительно, ведь он выпил больше бутылки виски), схватился за голову, не вставая с пола, и сдавленно замычал. О да, я знаю, как тебе плохо, Этьен, но меня сейчас это волнует в последнюю очередь. Ты подставил меня. Поставил в ужасное положение. Ты не рассказал мне про сопротивление. Ты лжец. Ты лжец. Ты лжец. — Софи, ты сумасшедшая? Чего ты верещишь с самого утра? Ещё один удар подушкой, теперь точно в цель. — Этьеееннн, ты сделаешь меня убийцей, я клянуууусььь! — я уже замахнулась было на брата, но тот, удачно перехватив мою руку, забирает подушку и бросает её в другой конец комнаты. — Вспоминай, Этьен: вечер, папина речь, твоя пьяная морда и признание в ГОСУДАРСТВЕННОЙ ИЗМЕНЕ ПРИ ПОЛНОМ ДОМЕ СОЛДАТ ГЕСТАПО. Но как будто нам и этого мало было — тебя в невменяемом состоянии видел штурмбанфюрер и ясно дал понять, что твоё поведение его, мягко говоря, насторожило. И именно по этой причине и по причине мягкотелости отца я теперь должна плясать под его дудку непонятно сколько времени. Терпеть его присутствие в своей комнате даже без возможности возразить. Надеюсь, ты счастлив, брат. — На последнем предложении злость начала утихать, и от столь долгой речи я стала выдыхаться и медленно осела на кровати. Сейчас я обвинила Этьена во всех смертных грехах, скинула на него всю ответственность, но на душе всё равно не стало легче. Безусловно, Этьен виноват, и виноват он в первую очередь из-за того, что не умел себя вести в обществе, не держал язык за зубами и заставил меня выполнять мужскую работу. Не сказать, что я не хотела брать на себя ответственность или отказывалась помогать в семейных делах, я просто не хочу быть рядом с НИМ . Моё тело протестовало, трусилось, волосы вставали дыбом, а голос предательски дрожал при виде НЕГО. Он внушал мне нечеловеческий страх и, прости меня господи, дикую заинтересованность. Ведь все остальные солдаты — с сальными волосами и мятыми мундирами с пустыми погонами, которые всё что умели — это приставать, грабить и сквернословить. В них не было ни капли ума, самообладания и рациональности. Зато была украденная бутылка столетнего виски из какого-то древнего особняка, хозяев которых они убили полчаса назад. — Софи, о боже, — он вскочил на ноги и подошёл ко мне, беря моё лицо в руки. — Он трогал тебя? Обижал? Возможно, как-то опорочил твою честь? — Он бегло просмотрел моё тело на наличие засосов, синяков и других указателей на насилие. — Он не тронул меня, — сказала я, дёрнув плечами и скинув с себя руки брата, — но наверняка это вопрос времени. Этьен, ты должен был рассказать мне всё с самого начала. ДОЛЖЕН БЫЛ. Разве не так мы с тобой договаривались? Отчеканив ровными шагами от стенки до стенки, Этьен всё же остановился и серьёзно посмотрел мне в глаза. — Я и сейчас считаю, что ты не должна этого знать. Я буквально не втягивал тебя в опасные игры, где шанс умереть равен девяноста процентам. Ты не заслуживаешь этого дерьма и не нуждаешься в нём. Я всего лишь стараюсь ради нашего будущего. — Ради нашего будущего ты распускал свой язык вчера? Ты поставил меня в страшное положение. Не зная ситуации, я могла наговорить майору страшных глупостей, и ты бы уже висел у меня в комнате на моём шёлковом поясе от халата. — У них на нас ничего нет. Если бы было иначе, они бы не сидели у нас в гостиной и не распивали шампанское. — А присутствие штурмбанфюрера СС гестапо в твоём доме тебя не смущает? Или ты думаешь, что он из доброты душевной к нам зачастил? Сколько ты ещё людей знаешь, к кому он хотя бы раз приходил? У нас он был уже дважды. Один из которых он обшманал мне всю комнату на наличие каких-либо доказательств причастности к чему-то противозаконному. Он устало потёр переносицу и опустился передо мной на колени, положив руки на мои сложенные колени. — Именно поэтому, Софи, я тебе и не рассказывал. Женщины никогда не смогут быть равнодушными к таким вещам и своими эмоциями будут всё портить. Ты должна была просто жить свою обычную жизнь, красоваться новыми платьишками и искать себе будущего мужа. Это моё дело, Софи, и так оно и будет. Ошарашенная таким резким ответом, я даже не сразу нашла, что ответить. Мерзость скопилась на кончике языка, так и пытаясь выйти наружу. — А если я скажу, что он мне не безразличен? Что будешь делать тогда, борец за справедливость? Этьен замер. На мгновение мне даже показалось, что он перестал дышать. — Что? Я пожала плечами, будто речь шла о погоде. — Ты меня услышал. — Нет, не услышал, — отрезал он. — Повтори. Я невольно усмехнулась. Вот оно. Попала точно в цель. — Какой ты сегодня нервный. — Софи. — Что? — Ты говоришь о немецком офицере. Штурмбанфюрере СС. Гестапо. — Правда? А я-то думала, мы обсуждаем местного священника. — Прекрати. Его голос стал жёстче, и это доставило мне почти детское удовлетворение. — Почему тебя это так волнует, Этьен? Пять минут назад ты объяснял мне, что моё место рядом с новыми платьями и будущим мужем, а теперь смотришь так, будто я призналась в убийстве. Может быть, это и есть мой будущий муж? Лицо брата вытянулось так стремительно, что я едва не рассмеялась. — Господи, Софи… — Что? — Ты ужасна. Софи пожала плечами. — Возможно. Но если бы я следовала твоим советам, именно так всё и могло бы закончиться. Софи резко разворачиваюсь и пошла к выходу, но на пороге замерла. — И ещё. Когда в следующий раз решишь, что я просто девчонка, которая должна сидеть тихо и искать мужа, — вспомни, что именно эта девчонка сейчас поедет к майору гестапо, чтобы спасать твою шкуру Так что сиди здесь, пей свой виски и мечтай о великой Франции. Уже через пару минут сборов, я стояла на верхней площадке лестницы. Перед тем как спуститься, задержалась на несколько секунд. Взялась рукой за резные перила — холодные, гладкие, знакомые до каждой царапины. Провела пальцами по дереву, как делала в детстве, когда боялась идти к отцу за наказанием. Сейчас я боялась не отца. Сегодня я поеду к нему. К Хельштрому. Это уже решено, даже если я сама себе в этом не признаюсь. Я всю ночь ворочалась и думала: как мне выкрутиться? Очевидно же, что он попытается меня растоптать. Хельштром — не из тех, кто берёт просто так. Он возьмёт — и сломает. Или заставит меня сломаться самой. Вопрос только: как долго я продержусь? Мне нужны рычаги. Что у меня есть? Фамилия. Дом. Связи — старые, довоенные, которые ещё можно попытаться оживить. Он умный. Значит, ценит ум в других. Значит, я должна быть умнее. Холоднее. Не показывать страх. Не показывать отвращение. Не показывать ничего, что он сможет взять в руки и сжать. Я выдохнула. Расправила плечи. И начала спускаться. На второй ступеньке я подумала: А что, если он потребует что-то, что я не смогу отдать? На пятой: Тогда я солгу. Скажу, что согласна. А потом придумаю, как обойти. На восьмой: А если он поймёт, что я вру? На десятой я перестала думать. Потому что ответа всё равно нет. Я подняла голову. Столовая встречала меня светом из высоких окон и запахом кофе. Большой стол из тёмного дуба — старый, потёртый, с царапинами от вилок за тридцать лет семейных трапез. Он тянется через всю комнату, такой длинный, что в детстве мы с Этьеном играли в «кто быстрее добежит от одного конца до другого». Сейчас на нём белая скатерть, фарфоровые тарелки с золотым ободком — мамин любимый сервиз, который она достаёт только «для своих». Хрустальные бокалы на тонких ножках. Серебряные приборы, разложенные с той идеальной симметрией, которую может нарушить только присутствие живых людей. У нас всегда так. Завтрак, обед и ужин — все вместе. Семейная традиция, которую мать блюдёт как религию. «Пока мы сидим за одним столом — мы семья», — говорит она. И неважно, что молчим. Неважно, что каждый думает о своём. Отец во главе стола. Бледный, с серыми кругами под глазами, будто не спал всю ночь. Мать слева от него — прямая, как палка, с вечной улыбкой, которая ничего не значит, просто привычка, въевшаяся в лицо за тридцать лет замужества. Этьен напротив меня, с похмельной мордой, без капли вчерашней бравады. Еда уже стоит на столе. Мари накрыла, пока я стояла на лестнице и собирала себя по кускам. Я села на своё место. Слева от отца, напротив Этьена. — Ты бледная, — заметила мать. — Плохо спала, — ответила я. Отец молча режет ветчину. Даже не взглянул на меня. Слишком старательно делает вид, что всё нормально. Этьен ковыряет вилкой в тарелке. На меня старается не смотреть. Тишина. Тяжёлая, как свинцовое одеяло. Я смотрю в свою тарелку. Омлет остывает, покрываясь тонкой противной плёнкой. Я не хочу есть. Вообще ничего не хочу. Только чтобы этот завтрак закончился. Или никогда не начинался. — Ты хоть круассан возьми, — говорит мать. Я беру круассан. Надкусываю. Не почувствовав вкус, кладу обратно. — Не хочется. Отец поднимает голову. Смотрит на меня. Долго, явно что-то хочет сказать — я вижу, как шевельнулись его губы. Но он передумывает. Снова утыкается в тарелку. — Какие планы на сегодня? — спрашивает она, просто чтобы нарушить молчание. Я открываю рот, чтобы ответить что-то нейтральное — «прогуляюсь», «почитаю», — но не успеваю. В дверь столовой тихо стучат. Входит Мари. Лицо растерянное. — Мадемуазель, — обращается она ко мне. — За вами приехали. Я замираю. — Кто? — голос матери становится острым. — Немец. Водитель. Сказал, что ему велено доставить вас к штурмбанфюреру Хельштрому. Мать уставилась на меня. Этьен побелел. — Что значит — к штурмбанфюреру? — мать встаёт. — Софи? Почему за тобой приехало гестапо? Я медленно кладу салфетку. Смотрю на отца. Он не поднимает глаз. — Софи! — мать повышает голос. — Я задала вопрос! — Спроси у отца, — говорю я тихо. — Это он всё устроил. Все взгляды падают на Шарля де Монтгомери. Он откладывает нож. Выдыхает. Поднимает голову — медленно, как старик, хотя ему всего пятьдесят три. — Это правда? — мать смотрит на него расширенными глазами. — Шарль, что ты наделал? — То, что должен был, — отвечает он устало. — Чтобы мы остались живы. — При чём здесь Софи? — Этьен вскакивает, опрокинув чашку. Кофе разливается по скатерти. — При чём здесь она, чёрт возьми? Отец смотрит на сына. Спокойно. Пусто. — Отныне все дела семьи — поставки, бумаги, собрания — будет вести Софи. Вместо меня. Хельштром так решил. Этьен не может подобрать слов. Он просто стоит, открыв рот, и смотрит на отца. — Ты отдал её им? — голос у него хриплый, как у старика. — Добровольно? — Я спас вам жизнь, — говорит отец жёстко. — Твою в том числе. Не забудь об этом, когда будешь строить из себя героя. Этьен замолкает. Отводит взгляд. Садится. Мать сидит, вцепившись в край стола. Смотрит на отца так, будто видит его впервые. — Ты не имел права, — шепчет она. — Это моя дочь. Ты не имел права. — Имел, — говорит отец. — Глава семьи — я. И я принимаю решения. Какими бы они ни были. Он поворачивается ко мне. В его глазах нет ни жестокости, ни равнодушия. Только усталость и глухая, беспомощная тоска. — Ты поедешь, Софи, — говорит он. Не спрашивает. Говорит. — Ты сделаешь это. Для нас. — А если я откажусь? — Ты не откажешься, — отвечает он тихо. — Потому что выбора нет. Ни у тебя. Ни у меня. Ни у кого из нас. Я смотрю на него несколько секунд. Потом медленно встаю. — Ты мог бы предупредить, — говорю я. — Вчера. Ночью. Сегодня утром. В любое время. — Знал бы, что сказать, — отвечает он. — Я и сам не знаю, что я сделал. Правильно или нет. Но другого выхода не было. Я усмехаюсь. Горько. — Спасибо, отец. Обнадёжил. Беру сумочку. Поправляю платье. — Софи, не надо, — мать протягивает ко мне руки. — Пожалуйста, не надо. Мы что-нибудь придумаем. — Что ты придумаешь, мама? — спрашиваю я, глядя на неё. — Войну выиграешь? Гестапо разгонишь? Она опускает руки. Молчит. Я смотрю на Этьена. Он сидит, сжав кулаки так, что костяшки побелели. В глаза мне не смотрит. — Ты хоть понимаешь, — говорю я ему, — что это из-за тебя? — Софи… — начинает он. — Не надо, — обрываю я. — Ты хотел быть мужчиной? Будь. Но сначала разберись за собой. Я разворачиваюсь и иду к выходу. — Софи, — окликает отец. Я оборачиваюсь. Он стоит, опираясь на спинку стула. Смотрит на меня. И тихо, почти шёпотом, говорит: — Прости. Я молчу несколько секунд. Потом киваю. Выхожу. В прихожей Мари уже держит моё пальто. Я молча одеваюсь. Шаг за дверь. Чёрный Опель с немецкими номерами ждёт у крыльца. Солдат за рулём выходит, открывает заднюю дверь. — Фройляйн? Я сажусь. Поправляю юбку. Складываю руки на коленях, чтобы не тряслись. — Поехали, — говорю я.