47 🌹 БАЛ

День клонился к вечеру, и до сумерек оставалось ещё пара часов, но в майском пасмурном Форксе это ощущалось так, будто кто-то накрыл город прозрачным, но плотным покрывалом — свет ещё был, но он уже не грел, а только подсвечивал, напоминая, что ночь не за горами. Эффи стояла перед большим напольным зеркалом в спальне и нервно наглаживала многослойную юбку вечернего платья. Она приобрела его давным-давно — в другой жизни, в другом городе, по другому поводу — но надеть так и не решилась. До сегодняшнего вечера. Она осмотрела себя с головы до ног. Чёрное платье, сотканное из бархатного кружева, мягко струилось от плеч до самого пола, облегая фигуру там, где нужно, и скрывая там, где хотелось оставить загадку. Сквозь ажурные переплетения приглушённо мерцали силуэты крупных бордовых и пыльно-розовых роз. Широкий золотой пояс с мелкими звенящими цепочками делал её тонкую талию почти нереальной, но при этом напоминал о хулиганистой натуре — каждое движение сопровождалось лёгким позвякиванием, словно она несла с собой маленький оркестр. Глубокий V-образный вырез обрамлял линию декольте, не показывая лишнего, а только намекая. Длинные рукава из того же кружева начинались от ключиц и мягко обхватывали руки, завершая образ — одновременно загадочный и нежный. Недавно она докупила чёрные босоножки на невысокой ровной танкетке в римском стиле — тонкие ремешки оплетали щиколотки, делая шаг лёгким и бесшумным. Она правда старалась присматриваться к классическим каблукам, но от одного их вида ей становилось нехорошо. Элис пыталась настаивать, но Эффи была непреклонна. Она зарделась. Впервые она окажется перед Эдвардом в чём-то столь официальном. До этого были юбки, сарафаны, и садовые комбинезоны. Но никогда — вечернее платье. Она подумала, что он, разумеется, тоже будет в костюме, и нетерпение затрепетало где-то в грудной клетке, заставляя дыхание сбиваться. Эффи немного взъерошила распущенные волосы, придавая им объёма, и перекинула часть копны на один бок. Небрежности добавилось самую малость — в самый раз. Самым страшным стал отказ от огромного рюкзака. Она вспомнила слова Элис, выпаленные несколько дней назад, когда они втроём — Эффи, Элис и Розали — выбирали аксессуары в гостиной Калленов. — Ты с луны упала? — искренне возмутилась Элис. — Это бал! Розали! Нужен клатч! Срочно! Цветовая схема: чёрный и золотой! Элис вела себя так, будто началась война, о которой знала только она. Розали, которая до этого молча листала какой-то журнал, поднялась и через минуту вернулась с маленькой элегантной сумочкой — чёрный клатч с золотыми деталями, сдержанный, но дорогой. Эффи даже удивилась, как хорошо он подходит к платью, которое она отказывалась показывать дамской половине Калленов. Она не хотела, чтобы Эдвард прочитал их мысли и увидел образ раньше времени. Так что поделилась только общими чертами и цветовой гаммой, пообещав после показать фотографии. Розали протянула аксессуар с невозмутимым выражением лица. — Оставь себе. Мне не нужно. Эффи хотела возразить, но Элис уже схватила клатч и сунула ведьме в руки. — Бери! Это судьба! Из воспоминаний её вырвал звук автомобиля на подъездной дорожке. Сердце застучало быстрее. Эффи в последний раз взглянула на себя в зеркало, убедилась, что в зубах не застрял шпинат, и глубоко выдохнула. Она спускалась по лестнице медленнее обычного, хотя привыкла к длинным юбкам. Ноги слегка дрожали, и она мысленно обозвала себя дурой — вис, которая не боялась вампиров, трясётся перед собственным парнем. Услышав его за дверью, она остановилась чуть поодаль от входа, в самом центре гостиной, чтобы он мог увидеть её целиком. Дверь открылась. Эдвард вошёл в дом, глядя куда-то себе за спину. Он был в чёрном приталенном костюме, белоснежной рубашке и с золотым галстуком, идеально сочетавшимся и с её поясом, и с его собственными глазами. Явно Элис постаралась. Чёрные блестящие оксфорды завершали формальный образ. Он попытался уложить свои бронзовые волосы в более официальной манере, но они всё равно непослушно выбивались, угрожая в любой момент растрепаться в привычный хаос. Эффи задержала дыхание. Казалось, он был рождён для костюма, формальный стиль шёл ему до неприличия. Не только потому что он был хорош собой: его идеальная осанка, сдержанные манеры, старомодная галантность — всё сливалось воедино в сочетании с его внешним видом в этот момент. Он выглядел, точно сошёл с чёрно-белой фотографии начала века — и почему-то это было невероятно горячо. Эффи прикусила губу в попытке сдержать сдавленный вздох. Не вышло. Эдвард поднял взгляд — и замер. Просто стоял и глазел на неё, и в лице его не дрогнул ни один мускул. Эффи тоже не могла произнести ни слова, и только глаза кричали: «Ну скажи что-то!». А Эдвард резко развернулся, вышел из дома и быстро закрыл за собой дверь. Она растерялась. От нахлынувших эмоций в горле появился неприятный ком, глаза начало щипать. Она не понимала, что случилось — ей показалось, или он только что… сбежал? Дверь снова открылась. Эдвард вошёл хмурый, почти сердитый, глядя в пол так, будто тот лично его оскорбил. Его скулы и уши пылали алым. — Эд? — позвала она, и голос дрогнул. — Прости… — Он не поднимал головы. — Ты… Если я посмотрю на тебя прямо сейчас, мы не выйдем из дома. И пропустим выпускной бал. Эффи нервно хихикнула и сморгнула влагу, которая успела появиться в уголках глаз. — Тогда нам лучше выйти поскорее. На крыльце она закрыла дверь и уставилась на ручку. Послышался щелчок. Эдвард удивился — Эффи никогда не запирала дверь. — Ну вот, — выдохнула она, поворачиваясь. — В дом мы теперь точно не попадём. Так что можешь посмотреть. Она выжидающе улыбнулась, и Эдвард поднял взгляд. Он вглядывался долго, медленно, рассматривая каждую деталь. Янтарные глаза потемнели, стали глубже, и в них читалось что-то такое, от чего у Эффи внутри всё перевернулось. — Sei bellissima, — произнёс он на выдохе. Его голос низко завибрировал той хрипотцой, которая возникала, когда он бывал на грани. Эффи смущённо опустила голову, закусив губу. Ей стало жарко. Итальянский был запрещённым приёмом — и означал он только то, что она начала первой, пусть и неосознанно. Он провёл её за руку к машине, не отрывая взгляда. Эффи осторожно придерживала подол платья, стараясь не запачкать, и каждый шаг сопровождался лёгким «дзынь» цепочек на поясе. В пути Эдвард едва смотрел на дорогу. Эффи хихикнула. — Смотри туда, не сюда, — кивнула она на лобовое стекло. — Я знаю дорогу, — ответил он, не отводя от неё глаз. Эффи смутилась. И внезапно вспомнила их первую встречу. Как он пялился на неё чёрными, голодными, полными непонимания глазами в кафетерии, а потом на уроке биологии. Как она назвала его чудиком — голодного умбру, который пытался влезть в её сознание, а она не понимала зачем. Она тепло улыбнулась этому воспоминанию. Ей захотелось сказать что-то ласковое, нежное, но смогла выдать только: — Тебе очень идёт костюм. Эдвард усмехнулся, отмахиваясь, будто она сказала что-то забавное. Так странно… Обычно она не испытывала проблем с выражением чувств. Но с ним всё было по-другому. По-новому. Всё чаще она испытывала жгучее желание сказать что-то… безрассудное. Что-то почти опасное. То, что на её родном языке могло бы превратиться в заклятие. Слова, которые не говорят просто так. Эффи отвернулась к окну, пряча улыбку. Возможно, однажды ей хватит духу сказать их. Volvo мягко затормозил перед старинной гостиницей, возвышавшейся на холме в пригороде. Здание сияло огнями — крупная гирлянда опоясывала фасад, а от парковки к парадному входу вела аккуратная кирпичная дорожка, по краям которой на невысоких столбиках горели маленькие тёплые фонари. Их свет был мягким, почти домашним — не резал глаза, а только подчёркивал торжественность момента. Красная ковровая дорожка сворачивала к боковому входу, где под каменной аркой, украшенной в стиле ретро-казино «Монте-Карло», притаился фотограф с громоздкой камерой на штативе. Он то и дело выкрикивал что-то весёлое, заставляя пары смеяться в объектив. С дорожки открывался вид на реку и лесные холмы, которые в сумерках казались чёрными бархатными складками, уходящими куда-то вдаль, к самому горизонту. А то тут, то там — на деревьях, на перилах, на крыше гостиницы — горели маленькие уличные гирлянды. Эдвард взял Эффи под руку, и в этот момент, словно по команде, его спина выпрямилась, плечи расправились, а подбородок чуть приподнялся. Он вёл её не на школьные танцы — он вёл её к алтарю. Так, по крайней мере, выглядело со стороны. Эффи усмехнулась: как и ожидалось, его викторианские манеры, отточенные десятилетиями, включались машинально, как дыхание. Они остановились под аркой, и фотограф, заметив их, засуетился, поправляя объектив. — Ближе, ближе! Улыбаемся! Эффи прижалась к Эдварду, чувствуя, как его уверенная рука мягко обняла её за талию. Они улыбнулись в камеру. Щелчок — и момент застыл. Эффи заметила, что Эдвард не просто терпит это фото. Он получал удовольствие. Это читалось в том, как он чуть заметно улыбался уголками губ, как его пальцы слегка сжимали её руку, как он смотрел не на камеру, а на неё — и только потом переводил взгляд в объектив. Они сделали ещё один снимок — уже без подсказок фотографа, просто так, для себя. А потом пошли дальше, туда, где за стеклянными дверями играла музыка и мелькали тени танцующих. Внутри их встретил просторный зал с приглушённым светом и огромным диско-шаром, медленно вращавшимся под потолком. Официанты в строгих жилетках лавировали между карточными столами, разнося подносы с шипучкой и фруктами. Воздух был густым — смесь духов, щёлканья фишек и ритмов современной музыки создавала особую атмосферу, которая бывает только на выпускных: одновременно праздничную и немного тревожную. Старшеклассники танцевали, обнимались, болтали у игральных столов. Кто-то уже успел расстегнуть верхние пуговицы рубашек, кто-то, наоборот, поправлял платья после особенно энергичного танца. У фотозоны Эффи заметила Майка с Джессикой. Они делали снимки, от которых у консервативной бабушки прихватило бы сердце — особенно с учётом того, насколько откровенным было декольте Джессики. Майк, судя по всему, был в восторге. Эрик сосредоточенно крутил рулетку, пока его спутница Кейти подбадривала его то ли поцелуями, то ли советами — разобрать было сложно. Тайлер танцевал с какой-то девушкой, которую Эффи видела всего пару раз в кафетерии и не могла вспомнить её имени. Вдруг Эдвард напрягся. Она почувствовала, как пальцы, лежавшие на её талии, чуть сжались, осанка стала жёстче, и он замер, как хищник, учуявший другого хищника. Тяжёлый взгляд упёрся в толпу, и Эффи проследила за ним. Из танцующей массы вынырнули Анджела с Эмбри. Эмбри пялился на Эдварда в упор. И не отводил взгляда. Эффи видела, как ощетинился юный волк в присутствии своего природного врага — настороженно, будто готовился к прыжку. На нём была хлопковая голубая рубашка без галстука и простой чёрный костюм, который был ему слегка маловат в плечах. Его габариты росли не по дням, а по часам. Эдвард не отвел взгляда. Он тоже смотрел — спокойно, без вызова, но и без уступок. Между ними повисла мексиканская дуэль из взглядов, которую не нарушала даже громкая музыка. — Привет! — громко выпалила Эффи, стараясь перекрыть напряжение голосом. — Потрясающее платье! Тебе очень идёт. Кремовое платье с открытыми плечами и тонким поясом, расшитым серебряной нитью смотрелось так, точно было сшито специально для Анджелы. Эффи даже стало немного жаль, что она пропустила его примерку в тот день в Порт-Анджелесе. Анджела улыбнулась, хоть и немного неуверенно. Кажется, она тоже чувствовала эту странную атмосферу между их спутниками, и ровно как Эффи приняла стратегическое решение делать вид, что всё нормально. — Спасибо. Ты выглядишь… вау. — «Вау» — это хорошо? — Это очень хорошо. Эффи улыбнулась в ответ и, не дожидаясь, пока парни решат выяснять отношения в самом прямом смысле, коротко кивнула подруге и потянула Эдварда за руку в сторону. — Пойдём, — шепнула она. Эдвард позволил увести себя, но ещё несколько секунд его взгляд был прикован к Эмбри. Тот, в свою очередь, проводил их взглядом, но остался на месте — перевёл внимание на Анджелу и что-то сказал ей, наклонившись к уху. Они вышли на задний двор — в сад, где было тише — музыка доносилась приглушённо, сквозь стёкла, и мелькание огней уже не казалось таким навязчивым. Эффи сделала шаг, другой, а потом внезапно громко рассмеялась, запрокинув голову — так что волосы упали на спину, а цепочки на поясе задорно звякнули. Эдвард замер, глядя на неё с изумлением. — Слушай, — выдохнула она, всё ещё всхлипывая от смеха. — Заходят как-то человек, ведьма, вампир и оборотень на школьный бал… И снова залилась — так искренне, так заразительно, что Эдвард не выдержал. Уголки его губ дрогнули, и он тоже рассмеялся. Негромко, но Эффи почувствовала вибрацию его плеча. Ситуация была настолько абсурдной, что и правда походила на начало анекдота. А когда смех наконец утих, они огляделись. Задний двор уже утонул в вечерней темноте, но повсюду — на ветвях старых клёнов, в больших керамических вазонах, на перилах беседки — горели маленькие тёплые огоньки. Особенно много их было на беседке: она сияла, словно корабль, причаливший из какой-то волшебной сказки, и в этом сиянии было что-то уютное, почти нереальное. Из распахнутых дверей зала донеслась мелодия — незнакомая, но очень красивая. Нежная, она плыла над двором, и Эдвард протянул Эффи руку. — Потанцуем? — спросил он, кивнув в сторону беседки. Эффи улыбнулась и вложила ладонь в его. Они медленно закружились под гирляндами, мерцавшими в такт их движениям. Эдвард вёл уверенно, мягко. А Эффи, будто читая его мысли, безупречно следовала за ним. Их тела двигались так, словно они репетировали этот танец неделями. — Где ты научилась так танцевать? — спросил он, не скрывая восхищения. — Ходила на танцевальные вечера, — ответила она, чуть запрокинув голову. — Ради музыки. Когда её ещё не записывали, если хотел послушать — надо было идти туда, где играют. А чтобы пустили… приходилось танцевать. Она сделала паузу, уголки её губ дрогнули в лукавой полуулыбке, и она добавила: — Какое счастье, что на концертах духовной музыки в церквях не заставляли делать ничего такого. Эдвард глянул на неё взглядом, полными изумления. Она ходила в церковь. Маленькая ведьма — слушать молитвенные песнопения. Он попытался представить её на деревянной скамье, среди прихожан, которые не знали, кто сидит рядом с ними. Её крохотные детские ручки, сложенные на коленях. Её зелёные глаза, полные силы, устремлённые к алтарю, за которым говорили о Боге, в которого она не верила. Но она всё равно оставалась. Ради музыки. Они танцевали, и гирлянды мерцали над ними, как звёзды, что зажглись специально для них. Эдвард повёл её в туре, и Эффи, поддавшись, сделала полный оборот. Цепочки на её поясе мелодично звякнули в такт движению, а юбка распушилась вокруг пышным цветком — кружевные лепестки взметнулись и медленно опустились обратно, когда она снова прильнула к его груди. И в этот момент, не отрывая щеки от его плеча, она спросила: — Почему вы ходите в школу? Эдвард не ожидал этого. Не здесь, не сейчас, не в середине медленного танца под мерцанием гирлянд. Вопрос застал его врасплох, и он почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он осторожно начал, подбирая слова: — Разные причины. Карлайл — врач. Если его дети не будут учиться хотя бы где-то, это вызовет вопросы. Эффи кивнула, не поднимая головы. Её дыхание было ровным, спокойным, но он чувствовал — она ждёт продолжения. Не перебивает, не торопит, но ждёт. Эдвард помолчал. Ему не хотелось говорить об этом. Но он обещал себе, что не будет молчать, когда она спрашивает. — И чтобы не потерять связь с миром людей, — сказал он наконец. — Чтобы не забыть, что когда-то мы ими были. И чтобы оставаться ими хотя бы частично. Эффи замерла. Эдвард тоже остановился. Они стояли посреди беседки, обнявшись, но не двигаясь, будто время замерло вместе с ними. Гирлянды мерцали над головами, где-то вдалеке играла музыка, но они не слышали её. Эффи молчала. А потом её глаза стали влажными — она не плакала, но слёзы стояли на грани, готовые сорваться в любой момент. Она опустила лицо, прячась от него, но он всё равно видел — как дрогнули ресницы, как она закусила губу. Эдвард напрягся. Он не знал, что именно вызвало такую реакцию — его слова, его честность или что-то другое, о чём она не говорила. Он просто стоял и держал её в руках, чувствуя, как её пальцы слабо сжимают его пиджак. — Я тоже, — прошептала она куда-то вниз, в ткань пиджака, которая уже начала намокать от слёз, которые она больше не сдерживала. Эдвард растерялся. Он не понял, что она имела в виду. А потом она подняла взгляд. Глаза — влажные, тёмные, как мох после дождя. В них, словно светлячки в летней ночи, отражались дрожащие огни сада. — Вис живут обособленно, — вымолвила она. Голос дрожал, но она старалась говорить ровно. — Они общаются только с себе подобными, и то — мало. А потом уходят в себя. И ничто их не держит в этом мире. — Она сглотнула. — Я не хочу стать такой. Я хочу помнить, ради чего стоит оставаться. Поэтому цепляюсь за мир и всё, что он готов предложить. Чтобы в будущем вспоминать, почему я ещё здесь. Пальцы вцепились в пиджак сильнее, сжали ткань так сильно, что он услышал, как затрещали нитки. Ему было не больно — он даже не чувствовал её силы. Но он чувствовал её страх. Который знал слишком хорошо. Она боялась того, чем могла стать. Точно так же, как он. — Эдвард, — выдохнула она, и голос сорвался. — Я видела их… богов. Это воплощение силы. И всё — больше ничего. Их глаза пусты. Они не помнят сестёр, не помнят своих жизней. Даже собственных имён. — Она всхлипнула. — Это так страшно. Эффи дрожала всем телом. Крупная дрожь била её, а по щекам катились большие, тяжёлые слезы, падая на белоснежную рубашку, оставляя тёмные пятна. Эдвард не мог на это смотреть. Он быстро вытирал её лицо руками, но слёзы текли снова и снова. — Тише… — слышал он собственный голос, будто со стороны. — Тише… Её страх не был связан с внешней опасностью. Не было врага, которого он мог бы выследить, победить, уничтожить. Не было угрозы, от которой он мог бы её защитить. Она была в ужасе от того, чем могла стать, и он ничего не мог с этим сделать. Кроме одного — быть рядом. Он обнял её, прижал к груди, и она разрыдалась — громко, отчаянно, уткнувшись лицом в его пиджак. Он чувствовал, как её хрупкое тело сотрясают рыдания, как она цепляется за него, будто он — последняя опора в мире, который вот-вот рухнет. Эдвард понял. Она держала в себе этот страх десятилетиями. Может быть, всю свою долгую жизнь. Носила одна, не в силах поделиться, не находя слов, не встречая того, кто мог бы понять. Но сейчас открылась ему. — Я буду помнить, — прошептал он, и его собственный голос сорвался, стал глухим. — За нас обоих. И буду напоминать тебе каждый день, каждый час, если потребуется. Всегда. Эффи плакала без остановки. Она вцепилась в него, обхватив руками, прижалась всем телом, будто хотела раствориться в нём, спрятаться от всего, что пугало. А он стоял и держал её. И гирлянды мерцали, и где-то играла музыка, и мир продолжал кружиться, не замечая, что в маленькой беседке, под самодельными звёздами, двое — ведьма и вампир — держались друг за друга, как за единственное, что ещё имело значение.