Пролог

ПРОЛОГ

      Когда твои легкие заполняются теплой жидкостью, которая на вкус напоминает ржавые гвозди и дешевый цинковый капот, ты перестаешь думать о высоком. Ты думаешь о физике. О том, что гравитация — это самая честная сука во вселенной. Она не берет взятки и ей плевать на твои семейные обстоятельства.       Я лежу на бетонном полу тринадцатого павильона Воут-Студиос. Бетон холодный, но под моей левой щекой уже образовалась вполне уютная, теплая лужа. Это смесь моей собственной мочи, желудочного сока и крови из разорванной селезенки. Настоящий премиальный коктейль для финального раунда реалити-шоу. Если бы Воут продавали это в жестяных банках под брендом «Слезы Андердога», они бы сделали миллиард на акциях уже к вечеру.       Последний уровень отбора в Семёрку официально закончился. Шоу подошло к концу, рейтинги пробили потолок, а Кассандра Гейдж пробила дном этот гребаный пол.       Нужно было думать головой, Кэсси. Твоя старая знакомая Альма Родригез всегда говорила: если ты прыгаешь в яму с крокодилами, убедись, что ты сделана из сырого железа, а не из говна и палок. Но у официанток из Квинса вместо мозгов обычно работает калькулятор долгов. Я рискнула всем. Я поставила на кон свою фальшивую силу, свой блеф, свой «Эффект Плацебо», который так красиво смотрелся на экранах телевизоров в первом туре.       И вот результат. Корпоративный капитализм сожрал меня и даже не вытер рот салфеткой. Не видать мне теперь шикарной карьеры. Никаких контрактов на рекламу тампонов со звездами, никаких десяти миллиардов на личном счету, никакого глянцевого латекса, который скрывает целлюлит. Не видать мне и принца на белом коне — хотя, честно говоря, все принцы в этой индустрии обычно сидят на кокаине и имеют привычку душить шлюх в отелях сети «Хилтон».       А самое главное — Мэттью.       Мой маленький, бледный Мэттью. Мой мальчик с фиолетовыми тенями под глазами, который сейчас лежит в палате Святого Иуды и ждет, когда его мама принесет чек с кучей нулей. Чек не придет, малыш. Мама оказалась плохим игроком. Мама лежит в дерьме на складе декораций. Мне так жаль, Мэттью. Мне так чертовски жаль, что у твоих раковых клеток оказался более солидный спонсор, чем у меня.       Где-то над головой затрещали перегоревшие прожекторы. Звук похож на то, как лопаются поджаренные сосиски на гриле «У Тодда». Шоу-бизнес уходит на перерыв, свет гаснет, уборщики готовятся выносить мусор. И мусор в данном контексте — это я.       Вдруг воздух в павильоне стал тяжелым. Знаешь это чувство, когда перед грозой начинает пахнуть озоном, а волосы на руках встают дыбом, будто ты потерся головой о шерстяной свитер? Только этот запах был гуще. К нему примешивался аромат дорогой туалетной воды, которую Воут разливает специально для своих главных активов. Запах чистой, нефильтрованной власти, которая стоит дороже, чем весь бюджет здравоохранения штата Нью-Йорк.             Раздался глухой, тяжелый стук. Кто-то приземлился на бетон в паре метров от моей лужи. Без плаща, без пафосного звукового эффекта из динамиков. Просто тяжелые армейские подошвы встретились с цементом.       Я попыталась поднять правую руку, но плечо отозвалось таким треском, будто внутри сломалась сухая линейка. Мой левый глаз заплыл от гематомы размером с бейсбольный мяч, а правый видел мир так, словно я смотрю через заплеванное лобовое стекло в ливень. Все плыло. Белые, синие, серые пятна смешивались в грязный винегрет.       Силуэт двинулся ко мне. Медленно, не торопясь. Так ходит человек, который знает, что его время стоит миллион долларов в минуту, но прямо сейчас ему просто скучно.       Он наклонился. Пятна перед моим глазом начали обретать форму. Сначала я увидела силуэт. Он не был массивным или разжиревшим от стероидов, как у большинства тяжеловесов Воут. Обычные мужские плечи, скрытые под свободной темной тканью. Никаких золотых наплечников, никакой бутафории. Но в том, как этот силуэт двигался сквозь полумрак павильона, было что-то, от чего воздух вокруг казался густым и тяжелым.       Я моргнула, выплевывая на бетон вязкий сгусток темной крови. Правый глаз окончательно заплыл, но левый на секунду поймал фокус.       Он опустился на колено прямо передо мной, не обращая внимания на то, что его джинсы намокли в моей луже. Капюшон куртки съехал назад. Лицо молодое, почти мальчишеское, но с резкими, четко очерченными скулами. Настоящее породистое лицо, которое Воут берег для особых случаев, пряча от таблоидов до тех пор, пока парень не станет совершеннолетним.       И глаза. Голубые.       Но эти глаза... Генетика — упрямая сука. Чистый, арктический лед. Голубые, огромные, но без этой безумной, тлеющей красноты, которой Хоумлендер выжигал целые этажи офисных зданий. И улыбка — не для спонсоров с Уолл-стрит, а какая-то мягкая, немного виноватая, но от которой у меня внутри впервые за весь этот чертов вечер отпустило железную пружину.       Его губы тронула легкая, немного виноватая, но чертовски красивая улыбка. Настоящая, не отрепетированная перед зеркалом в пиар-отделе. Улыбка человека, который пришел сюда не ради камер.       Мой мозг, тонущий в болевом шоке и гипоксии, выдал короткое замыкание. Воут три года крутил по телеку сюжеты о том, что этот мальчик находится на долгосрочном обучении в закрытом лагере где-то в Европе. Новости врали, как и всегда.       — Не может быть... — прохрипела я, и из моего горла вместе со словами вышел кровавый пузырь. — Это действительно ты...       Пятна перед моим единственным работающим глазом наконец-то разбились на четкие пиксели.       Передо мной на коленях стоял Райан. Тот самый парень, чьи редкие, тщательно отцензуренные фотографии Воут продавал медиа-гигантам под соусом «Новая надежда Америки». Ему было около двадцати.       Мужчина из пророчества Альмы Родригез. Голубоглазый парень с немеренной силой, который пришел, чтобы закрыть меня от самой большой опасности. А самая большая опасность в этой вселенной носила сине-красный плащ и звала этого мальчика сыном.       Райан аккуратно просунул свои ладони под мою сломанную спину и разбитые ребра. Его руки были теплыми, но жесткими, как титановые плиты подъемного крана. Когда он поднял меня с пропитанного кровью бетона, я вообще не почувствовала веса своего тела. Как будто законы физики и гравитация Воут на нас двоих больше не распространялись.       — Держись, Кэсси, — тихо сказал он, и в его голосе было столько плотной, осязаемой силы, что трещащие прожекторы под потолком, кажется, заткнулись. — Твой Мэттью будет жить. Я обещал. А теперь давай уберемся отсюда, пока мой отец не понял, почему во всем секторе вырубило камеры.       И мы взлетели. Прямо через разбитую стеклянную крышу павильона, в чистое ночное небо, где не было ни одной чертовой камеры.