Часть 24

Когда подошел пожилой официант, Кан сам сделал заказ, даже не глядя в карту: две большие порции острого рамёна с говядиной, двойную порцию токпокки в сладковатом соусе и горячий ячменный чай. — Мясо ешь, куколка, — коротко бросил У Ен, когда перед ними выставили исходящие паром глиняные пиалы. — А то от ветра шатаешься.  Да Ён фыркнула, но спорить не стала. Стоило ей поймать палочками первый кусочек нежного мяса и сделать глоток обжигающего, пряного бульона, как все тревоги последних дней на мгновение отступили. Напряжение, державшее её мышцы в постоянном тонусе, начало медленно таять от тепла, разливающегося по телу. Она ела быстро, но аккуратно, то и дело дуя на горячую лапшу. Ему нравилось смотреть, как на её бледных щеках от горячей еды проступает живой, розовый румянец. — Вкусно? — негромко спросил он, когда Да Ён отложила палочки и сыто затихла, обхватив ладонями теплую чашку с чаем. — Очень, — она подняла на него глаза. Впервые за долгое время в её взгляде не было страха или вызова. — Спасибо, У Ен. Правда. — Пошли, кошечка, — У Ен поднялся, бросив на стол несколько крупных купюр, даже не дожидаясь сдачи. Он снова подхватил её рюкзак, повесив его на одно плечо, а когда они вышли на прохладный вечерний воздух, без лишних слов по-хозяйски притянул её к себе за плечи, пряча от ветра. Они медленно пошли по темнеющей улице Бёнтака, и Да Ён поймала себя на мысли, что этот жесткий парень, пахнущий табаком, постепенно становится единственным, кому она готова доверять в этом холодном городе. Фонари Бёнтака зажигались один за другим, выхватывая из темноты их силуэты на сером асфальте. Да Ён шла, подстроившись под шаг У Ена, и ловила себя на совершенно новом, пугающем ощущении — ей было тепло. И дело было не только в горячем рамёне. Тяжелая, надежная рука Кана на её плече словно отгораживала её от всего остального мира с его грязными переулками, слухами и страхом. Она искоса посмотрела на его профиль. Капюшон толстовки по-прежнему скрывал верхнюю половину лица, но она видела его жесткую линию челюсти и пластырь на брови. — У Ен, — тихо позвала она, нарушая молчание. — Чего, куколка ? — лениво отозвался он, не поворачивая головы, но его пальцы на её плече чуть заметно шевельнулись. — Почему ты... изменил условия? — Да Ён чуть замялась, подбирая слова. — Ну, сегодня. Ничего не потребовал. Повел в ресторан. У Ен остановился так резко, что она по инерции сделала еще шаг, прежде чем его рука удержала её на месте. Они оказались в тени старого раскидистого клёна, вдали от света витрин. Кан повернулся к ней, по-прежнему не снимая руки с её плеча. Его темный взгляд в упор уставился в её глаза, и в этом полумраке его зрачки казались огромными. Внутри него в этот момент боролись два человека. Один — привычный уличный боец, который брал всё, что хотел, и плевать хотел на последствия. Другой — тот, у кого со вчерашнего вечера под ребрами пекло от одного вида её искусанных губ. — А ты хотела обратно ? — вкрадчиво, у ухмылкой спросил он. Да Ён быстро покачала головой, опустив взгляд на его грудь. — Нет!я просто ... я пытаюсь понять. У Ен глубоко вздохнул, и его широкая грудь вздымалась прямо перед её лицом. Ощущение её хрупкого тела так близко, её покорность, смешанная с доверием, выбивали его из колеи сильнее, чем самый тяжелый хук на ринге. Он понял, что больше не может и не хочет притворяться, будто ему всё равно. Он протянул левую руку — ту, что была свободна от рюкзака — и мягко, без капли прежней жесткости, коснулся пальцами её щеки. Его большая ладонь со сбитыми костяшками была горячей. Да Ён инстинктивно прильнула к этому теплу, прикрывая глаза. — Потому что правила изменились, — глухо произнес У Ен, наклоняясь к самому её уху. Его дыхание обожгло кожу. — Раньше я думал, что мне просто нужно забрать долг. А сегодня понял, что если с твоей головы хоть один волос упадет — я этот район по кирпичам разнесу. И дело уже не в уговоре, киса. Да Ён распахнула глаза, вглядываясь в его потемневшее лицо. Та самая злая, наэлектризованная химия между ними никуда не делась, но теперь она вспыхнула чистым, обжигающим чувством. Она увидела в его глазах то, чего Кан У Ен никогда никому не показывал — уязвимость.