Часть 26

       После долгих, тягучих выходных, которые Да Ён провела в пустой, звенящей тишине квартиры, понедельник казался почти избавлением. Все эти два дня она не находила себе места, то и дело прокручивая в голове их последний разговор и тот неожиданный, мягкий поцелуй в щеку. Опаска перед его бешеной, непредсказуемой натурой по-прежнему сидела внутри глубокой занозой, но подсознательно Да Ён ловила себя на том, что ждет наступления новой недели. Когда финальный звонок наконец объявил об окончании уроков, она с бьющимся сердцем вышла на школьный двор. У ворот, как и всегда, стоял У Ен. Он лениво переминался с ноги на ногу, пряча руки в карманах неизменной черной толстовки. Заметив её в толпе учеников, Кан молча двинулся навстречу. Он без лишних слов забрал из её рук тяжелый рюкзак, привычно перекинув его через плехо, но в этот раз не стал собственнически закидывать руку ей на шею. Они просто пошли рядом. Весь путь до её дома они проделали в каком-то особенном, наэлектризованном молчании. Бёнтак постепенно погружался в вечерние сумерки, и когда они наконец свернули в её родной двор, вокруг не было ни души. Старая детская площадка пустовала, а редкие окна пятиэтажек еще не успели загореться желтым светом. Было абсолютно глухо и пусто. У Ен резко остановился у самого крыльца, заставляя Да Ён тоже замереть. Он повернулся к ней, и в полумраке его темные глаза блеснули опасным, голодным азартом. — Ну что, куколка, — тихо, с ленивой хрипотой протянул Кан, делая к ней шаг и заставляя её инстинктивно попятиться. — Два дня тебя не видел. Знаешь, а я, кажется, даже соскучился по своей послушной кошечке. Да Ён не успела ничего ответить, как уперлась спиной в прохладную кирпичную стену дома. У Ен мгновенно перекрыл ей все пути к отступлению, с глухим стуком впечатав ладони в кирпич по обе стороны от её головы и нависая сверху всей своей широкой, тяжелой фигурой. Внутри Да Ён всё сладко сжалось от этой знакомой, злой химии, которая за секунду выжгла остатки её субботней опаски. От его близости у Да Ён перехватило дыхание. Она стояла, намертво прижатая к кирпичной стене, и во все глаза смотрела на У Ена. Его лицо было совсем близко — она видела, как потемнел его взгляд, в котором ленивая насмешка мгновенно плавилась в голодное, тяжелое напряжение. Двое суток порознь, кажется, подействовали на него так же, как и на нее: злая химия между ними за эти дни никуда не исчезла, она лишь накопилась, готовая рвануть в любую секунду. — У Ен... — тихо, предупреждающе выдохнула она, но ладони, упершиеся в его грудь, даже не пытались толкнуть парня назад. — Что «У Ен», кошечка? — хрипло перебил он, наклоняясь еще ниже, так что его губы почти коснулись её уха. — Я же вижу, что ты тоже ждала. Он не стал больше тратить время на разговоры. Кан резко подался вперед, властно и жестко перехватывая её губы своими. Это был сокрушительный, глубокий поцелуй, от которого у Да Ён в первые же секунды закружилась голова. У Ен целовал её по-хозяйски, настойчиво сминая её рот и заставляя полностью подчиниться его ритму. Из её горла вырвался тихий, задушенный всхлип, который он тут же заглушил, забирая этот звук себе. Его руки, до этого упиравшиеся в стену, пришли в движение. Ладонь со сбитыми костяшками скользнула вверх, пальцы грубовато, но до безумия надежно зарылись в её волосы на затылке, фиксируя её лицо и не позволяя отвернуться. А вторая рука спустилась вниз, бесцеремонно сминая её талию и очерчивая изгиб бедра через тонкую ткань школьной юбки. Да Ён судорожно выгнулась в его руках, чувствуя, как под одеждой по коже проносится шквал обжигающих искр. Она беспомощно зарылась пальцами в ткань его черной толстовки, удерживая равновесие, потому что ноги после двух дней разлуки и этого внезапного напора окончательно отказались ее слушать. У Ен почувствовал эту минутную слабость, ухмыльнулся прямо в поцелуй и прижал её к кирпичам еще сильнее, практически приподнимая над землей и заставляя полностью раствориться в его безраздельной власти. ## Глава 37. Клеймо От этой близости и тяжести его тела Да Ён окончательно потеряла опору. У Ен медленно разорвал поцелуй, но не отстранился ни на миллиметр. Его горячее, рваное дыхание обожгло её припухшие губы, скользнуло по подбородку и опустилось ниже, к шее. Да Ён судорожно запрокинула голову, упираясь затылком в жесткий кирпич стены. Из её груди вырвался рваный вздох, когда У Ен припал губами к чувствительной коже прямо под челюстью. Его поцелуи были тяжелыми, властными, оставляющими обжигающий след, но уже через секунду он резко, ощутимо прикусил нежную кожу на переходе к ключице. — Мх… У Ен, — Да Ён слабо вскрикнула, ее пальцы судорожно сжали плотную ткань на его плечах. Это было на грани между удовольствием и чистой, острой болью, от которой внизу живота мгновенно завязался тугой, горячий узел. Но Кан даже не думал останавливаться. Он лишь глухо, довольно рыкнул ей в кожу, чувствуя, как она крупно вздрагивает в его руках, и укусил снова, чуть сильнее, словно ставил на ней свое невидимое, но неоспоримое клеймо. Он заставлял её тело запомнить каждое это движение, каждую искру этой злой, удушающей химии Бёнтака. Его рука под юбкой настойчиво поползла выше, пальцы уверенно очерчивали бедро, заставляя Да Ён плавиться в его руках. Весь мир вокруг — пустой двор, темнеющее небо, страх перед будущим — просто перестал существовать. Остались только эти ржавые сумерки, прохладная стена за спиной и Кан У Ен, который забирал её душу без остатка. Каждое новое прикосновение У Ена выжигало последние остатки сознания. Да Ён больше не пыталась уйти или оттолкнуть его жесткую грудь. Опаска и гордость, которые она так тщательно взращивала за выходные, окончательно сдались под этим диким, собственническим напором. Она полностью затихла в его руках, отдавая себя на волю его лихорадочной, темной нежности. У Ен действовал одержимо, словно пытался компенсировать эти два дня пустой разлуки. Его губы спускались всё ниже по её шее, оставляя один за другим горячие поцелуи, которые мгновенно сменялись резкими, ощутимыми укусами. На бледной коже Да Ён расцветали темные, наливающийся багровым цветом засосы — его личные, неоспоримые метки, которые завтра невозможно будет спрятать под воротником школьной блузки. — У Ен... — сорвался с её припухших губ едва слышный, задушенный всхлип. Она зажмурилась, чувствуя, как по щеке катится одинокая, горячая слеза — не от горя или обиды, а от той удушающей, запредельной химии, которая заставляла её тело мелко дрожать. Вместо сопротивления из её горла вырывались лишь тихие, прерывистые стоны, которые она безуспешно пыталась спрятать, утыкаясь носом в его жесткое плечо. Кан чувствовал каждый её судорожный вздох, каждую каплю её покорности. Это тихое, безоговорочное подчинение пьянило его сильнее любого триумфа на ринге. Его пальцы, сжимавшие её бедро под юбкой, на секунду замерли, а затем он с глухим, собственническим рыком прижал её к кирпичной стене еще плотнее, практически лишая возможности дышать. Он припал к её губам в новом, глубоком и влажном поцелуе, слизывая её соленые слезы и забирая себе каждый хрупкий, ломаный стон, доказывая, что в этом пустом вечернем дворе она принадлежит только ему.