Глава 28. Не называй это любовью

Малфой-мэнор умел принимать кровь лучше, чем люди. Он не суетился, не скрипел от ужаса, не делал вид, что происходящее выходит за рамки его древнего семейного опыта. Старый дом просто впитывал день в тёмное дерево, в ковры, в холодные лестничные пролёты, в портреты за тяжёлыми тканями, и от этого становилось ещё мерзее: как будто все стены здесь давно знали, что рано или поздно любой разговор о защите заканчивается пятнами на рукавах, чужой палочкой на столе и человеком, который пытается понять, где в нём кончилась команда и началось собственное желание причинить боль. После возвращения из квартиры Гермиона поднялась наверх и почти час просидела одна. Не спала. Не плакала. Не разбирала бумаги. Просто сидела на краю кровати, поставив футляр с серебряным зажимом на стол напротив, и смотрела на него так долго, что предмет постепенно перестал быть предметом и стал дырой в комнате. Сначала она думала только о горле: как холодный металл мог бы лечь под подбородок, как руны впились бы в кожу, как её голос, её самый привычный инструмент, её оружие, её способ спорить, давить, спасать, ошибаться, любить, ранить, — мог бы стать ещё одной записью в руках Роу. Потом мысли свернули туда, куда она не хотела. К Драко. К его лицу в её спальне, спокойному почти до пустоты. К тому, как он сказал: «потому что хотел». К тому, что в этой фразе не было просьбы оправдать его, и именно поэтому она звучала страшнее. Если бы он сорвался, было бы проще. Это было мерзкое признание, и Гермиона ненавидела себя за него, но оно всё равно стояло перед ней рядом с футляром. Если бы руны вспыхнули хаотично, если бы голос Роу пробил какой-нибудь старый контур, если бы Драко рухнул в приступ, если бы Тео потом объяснил, что это был блок защиты, триггер, остаток протокола, конфликт импульсов, — она могла бы злиться на Брут, на Вейла, на Роу, на Министерство, на всех, кто сделал из человеческого тела минное поле. Но Драко не дал ей этой роскоши. Он сказал: это был я. Он сам положил перед ней самую некрасивую часть себя и не попытался завернуть её в белую ткань травмы. И от этого Гермиона не знала, что делать с собственной реакцией. Она боялась его. Не так, как боялась в первые дни, когда он мог схватить её слишком резко, когда его желание смешивалось с яростью и любая близость выглядела как движение по комнате с битым стеклом на полу. Теперь страх был глубже и взрослее. Она боялась не того, что Драко способен на насилие. Это она уже знала. Она боялась того, что увидела в нём выбор, и ещё сильнее — того, что часть её поняла этот выбор раньше, чем успела осудить. Крейн пришёл за её голосом. Крейн принёс зажим в её спальню. Крейн говорил о ней как об источнике. И когда Драко сломал ему руку, какая-то тёмная, стыдная, не героическая часть Гермионы не отшатнулась сразу. Она подумала: теперь не сможет. Вот это было самым страшным. Не кровь. Не кости. Не Гарри на пороге её квартиры с лицом человека, который впервые увидел, что правильная сторона иногда стоит рядом с тем, кто только что покалечил врага, и не знает, имеет ли право сделать шаг назад. Самым страшным было то, что она всё поняла. За дверью несколько раз проходили шаги. Сначала домовик, тихий и испуганный. Потом Тео — она узнала его почти беззвучную походку, осторожную, с паузой у её двери, где он постоял несколько секунд и ушёл. Потом Драко. У него шаг был другой: тяжелее, медленнее, с короткой остановкой, будто он подошёл не к двери, а к собственной границе и не знал, имеет ли право стучать. Он не постучал. Просто постоял и ушёл вниз. Гермиона была благодарна. И злилась за эту благодарность. К вечеру дождь снова пошёл плотнее, и сад за окном растворился в серой воде. Комната темнела без свечей. Гермиона не стала их зажигать. В темноте футляр с зажимом выглядел ещё хуже: маленькая чёрная коробка на столе, достаточно аккуратная, чтобы быть подарком, достаточно тяжёлая по смыслу, чтобы казаться гробом для её голоса. Она наконец встала, переоделась, не убирая манжету с чужой кровью в стирку, а просто сняв её и оставив на спинке кресла. Пусть лежит. Пусть будет видно. В этом доме слишком хорошо умели прятать последствия в красивые шкафы. Когда она спустилась в библиотеку, Драко был там один. Тео, видимо, ушёл намеренно. Или его выгнали. Или он сам решил, что не всё в этой истории нужно удерживать своими руками, даже если руки привыкли быть полезными. Гермиона не знала, но была ему благодарна и за это тоже. В библиотеке горел камин. Неровно, низко, с синими прожилками в огне — малфоевская защитная магия всё ещё держала контуры дома. На столе лежали кристалл заседания, синяя папка с её отчётами, футляр с копией зажима, который Тео, очевидно, сделал за день, и несколько аврорских уведомлений, присланных Гарри через неофициальный канал. Драко стоял у стола, не у окна, как обычно, а именно у стола, рядом с доказательствами, будто заставил себя не отходить от того места, где лежала его вина. Палочка была при нём. Гермиона заметила сразу. Он тоже заметил, что она заметила. — Тео ушёл? — спросила она. — В восточное крыло. Проверяет, не оставили ли люди Роу хвост на твоих вещах. — Сам? — С домовиком, который теперь боится его больше, чем меня. Это оскорбительно для семейной иерархии. Гермиона подошла ближе, но не села. Между ними оставался стол, и сегодня это было правильно. Не стена. Не окоп. Просто вещь, которая напоминала: расстояние тоже может быть честным. — Ты ел? Драко посмотрел на неё почти с раздражением. — Это вопрос заботы или подготовка к допросу? — Оба варианта возможны. — Тогда нет. В обоих смыслах. — Значит, не ел. — Грейнджер, если ты начнёшь разговор после того, как проверишь, достаточно ли я употребил супа для моральной ответственности, я, возможно, впервые в жизни попрошу Тео меня спасти. — Он сейчас занят тем, что пугает домовиков. — Трагедия. Гермиона села. Драко не сел. Он смотрел на неё через стол, и она видела, насколько ему тяжело не заполнить эту тишину язвительностью, злостью, движением, чем угодно. Он был человеком, которого семь лет учили, что остановка означает либо подчинение, либо следующий удар. Теперь остановка должна была стать выбором. Некрасивая, почти невыносимая работа — просто стоять и не превращать себя в оружие, когда оружием быть понятнее. — Я не пришла прощать тебя, — сказала Гермиона. Его лицо не изменилось. — Я не ждал. — И не пришла обвинять так, будто ты один виноват во всём, что привело к сегодняшнему дню. — Жаль. Это была бы короткая беседа. — Не будет короткой. — Разумеется. Ты же Грейнджер. Она устало посмотрела на него. — Драко. Он замолчал. Имя иногда работало лучше любого приказа. И хуже. Они оба это знали, поэтому Гермиона произносила его осторожно: не как рычаг, не как кличку, не как способ вернуть. Просто как обращение к человеку, который сейчас стоял перед ней, а не к объекту из старой карточки. — Ты сказал, что сделал это не по команде, — продолжила она. — Я хочу, чтобы ты повторил. Не для меня. Для себя. Он усмехнулся. — Это уже похоже на терапию. Осталось поставить кресло Роу, добавить лаванды, и я начну ломать стены эстетически. — Повтори. Драко опустил взгляд на стол. На кристалл. На папку. На футляр. — Я сделал это не по команде. — Что именно? Он поднял глаза. — Ты хочешь механики? — Нет. Я хочу, чтобы ты не прятался за общую фразу. Несколько секунд он молчал, и в этом молчании Гермиона почти физически видела, как он выбирает между привычным ударом и ответом. Ударить словом было бы легче. Сказать ей, что она хочет подробностей, потому что сама не знает, хочет ли осуждать или понимать. Сказать, что её правильная сторона наконец попробовала кровь на вкус и теперь испугалась собственного голода. Он мог. Она видела, что мог. Но он не сказал. — Я обезвредил Крейна, — произнёс Драко медленно. — Сначала. Он напал, я ударил, выбил палочку, повредил колено. После этого он уже не мог нормально встать. Я мог связать его. Мог позвать вас. Мог забрать зажим и ждать. Вместо этого я продолжил. Сломал кисть. Потом, когда ты уже была в комнате, когда ты сказала нет, когда он сказал про поводок, я сломал вторую руку. Это было не необходимо. Это было не защита в прямом смысле. Это было наказание. Гермиона слушала. Не перебивала. У неё снова заболело горло, хотя зажим к нему даже не приблизился. — Почему руки? — спросила она. Драко на секунду закрыл глаза. — Потому что я помню руки. — Крейна? — Его. Других. Санитаров. Кураторов. Не лица. Лица они могли стереть, размыть, поменять местами в памяти. А руки оставались. Перчатки. Пальцы на фиксаторах. Большой палец на подбородке, когда заставляли держать голову ровно. Ладони на плечах, когда голос включали слишком громко. Руки, которые не выглядели жестокими. Понимаешь? Не грязные, не дрожащие, не садистские. Обычные. Профессиональные. Они поправляли ремень так же аккуратно, как Тео сегодня поправляет перевязку. Только потом от этого ремня кожа немела или горела, а тебе говорили, что это неприятно, но нужно. Он говорил ровно. Слишком ровно. Гермиона почувствовала, как у неё сжались пальцы на коленях. Она не сказала «мне жаль». Эта фраза сейчас была бы слишком маленькой, почти неприличной рядом с тем, что он наконец вынес наружу без крика. — Когда я увидел зажим на твоей кровати, — продолжил Драко, — я сначала даже не понял, что чувствую. Не ярость. Не страх. Что-то холоднее. Как будто комната стала белой, хотя она была твоей. Твои вещи на полу, твоя шкатулка разбита, твоя рубашка у него под ботинком, этот металл на простыне — и всё это выглядело как начало процедуры. Только на этот раз на столе должна была быть ты. Гермиона вдохнула медленно. — И ты решил сделать так, чтобы он больше не смог. — Да. — И остановиться не захотел. — Да. — Даже когда мог. — Да. С каждым «да» он словно снимал с себя ещё один слой защиты. Не для того, чтобы стать чище. Скорее наоборот: чтобы она увидела грязь без красивого света. — Я не буду говорить тебе, что ты чудовище, — сказала Гермиона. Он почти улыбнулся. — Великодушно. — Потому что это было бы слишком просто для нас обоих. Если ты чудовище, то я могу отойти, назвать это невозможным, уйти в правильную боль и быть чистой. Если ты чудовище, то тебе не надо ничего делать, кроме как соответствовать. Но ты не чудовище, Драко. Ты человек, который сегодня выбрал жестокость. Это хуже. Он смотрел на неё долго. Потом сказал: — Да. — И это значит, что завтра ты можешь выбрать иначе. — Или не выбрать. — Да. — Ты понимаешь, насколько это плохое основание для доверия? — Понимаю. — И всё равно сидишь здесь. — Да. Драко наконец сел напротив неё. Не расслабился, не откинулся, не сделал вид, что разговор стал безопаснее. Просто сел, потому что стоять дальше было, видимо, невозможно. — Почему? — спросил он. Гермиона посмотрела на футляр. — Потому что если я уйду сейчас только из-за страха, Роу получит именно то, что хотел. Тебя изолируют как опасного, Тео снова станет расходным стабилизатором, мой голос останется у них в грязной сборке, а Вейл сможет сказать, что программа была необходима. Потому что я всё ещё хочу довести дело до конца. Потому что я не умею бросать людей в середине, даже когда они делают мне больно тем, что я слишком хорошо понимаю их худшие причины. — Это очень благородная версия. — Да. — А неблагородная? Она выдержала его взгляд. — Я не хочу уходить от тебя. Он перестал дышать. Не красиво. Не романтично. Просто тело на секунду забыло, что воздух нужен. — Даже после этого? — Не превращай это в награду. — Я не… — Превращаешь. Если я остаюсь, это не значит, что ты заслужил. Если я ухожу, это не значит, что ты неисправим. Я не мера твоей человечности, Драко. Я человек, которому ты сегодня сделал страшно. И человек, которого ты сегодня защитил. И человек, который не хочет быть причиной, оправданием или призом в твоей войне с собственным насилием. Он опустил взгляд. — Не называй это любовью, — сказал он тихо. Гермиона замолчала. Фраза вернулась к ней его голосом, и от этого стала тяжелее. В её устах она была границей. В его — признанием, что он уже стоял рядом с этой пропастью и видел, как легко туда упасть. — Да, — сказала она. — Не называй это любовью. Никогда. Если ты причиняешь боль и говоришь, что это ради меня, я уйду. Если ты калечишь человека и говоришь, что это потому, что любишь, я уйду. Если ты пытаешься закрыть меня в мэноре, убрать из дела, отобрать выбор, решить за моё тело или мой голос и назовёшь это защитой, я уйду. Не красиво. Не драматично. Без последней сцены в коридоре. Просто уйду, потому что я уже видела, как правильные слова становятся ножами. Я не позволю сделать ножом ещё и любовь. Драко слушал неподвижно. Только рука на столе чуть сжалась. — А если я не назову? — спросил он. — Тогда всё равно отвечаешь за то, что сделал. Он усмехнулся без радости. — Ты не оставляешь удобных выходов. — Удобные выходы привели нас сюда. — Справедливо. Она посмотрела на него предупреждающе. Он почти незаметно кивнул. — Не спрячусь в это слово. Некоторое время они молчали. Камин трещал, за окнами шёл дождь, где-то в глубине дома портреты шептались так тихо, будто даже им хватило ума не вмешиваться. Гермиона подумала, что странно сидеть напротив человека, который часами раньше сознательно покалечил другого, и всё равно замечать, как у него сбилась перевязка на ладони, как кровь снова проступила тонкой линией, как усталость вытягивает лицо. Забота не исчезала от злости. Желание — от страха. Понимание — от отвращения. Всё это жило одновременно, и именно поэтому было так трудно. — Дай руку, — сказала она. Драко посмотрел на неё. — Что? — Перевязка разошлась. — Не надо. — Это не нежность. Это санитарная необходимость. — После сегодняшнего дня слово «санитарная» звучит неудачно. — Тогда медицинская. — Ещё хуже. Она встала, взяла с каминной полки чистую ткань и мазь, которую, видимо, оставил Тео. Драко не протянул руку сразу. Гермиона не подошла ближе, чем нужно. Просто поставила всё на стол между ними. — Сам или я? Он посмотрел на бинт. — Ты правда сейчас предлагаешь выбор в перевязке человеку, который час назад обсуждал с тобой насилие? — Да. — Почему? — Потому что выбор не становится мелочью только потому, что вокруг катастрофа. Он медленно протянул руку. Не как капитуляцию. Как очень осторожное согласие. Гермиона села ближе, но не рядом. Размотала старый бинт. Пальцы у неё были холодные, у него — горячие, напряжённые. Рана открылась неглубокая, но неприятная: порезы по ладони, разошедшаяся кожа у основания большого пальца, кровь, уже подсохшая и снова тронутая движением. Она промыла аккуратно, стараясь не делать из прикосновения ни утешения, ни наказания. Драко молчал, но его дыхание стало тяжелее, когда мазь коснулась повреждённой кожи. — Больно? — спросила она. Он посмотрел на неё так, будто вопрос был почти смешным. — Неприятно. Гермиона подняла глаза. Драко понял, что сказал. — Чёрт. — Не используй их слова. — Оно вылезло само. — Знаю. — Не всё, что вылезает само, команда. — Я знаю. Он тихо выдохнул. — Вот поэтому я не понимаю, где я заканчиваюсь. Гермиона продолжила перевязку. Очень медленно. Бинт лёг поверх ладони, обернулся вокруг запястья, закрыл кровь, но не скрыл факта, что рана есть. Хорошая метафора, подумала она и тут же возненавидела себя за то, что даже сейчас мозг ищет формулировку. — Ты заканчиваешься там, где перестаёшь спрашивать себя об этом, — сказала она. — Слишком удобно. — Нет. Очень неудобно. Тебе придётся спрашивать каждый раз. — Каждый? — Да. — Перед тем как ударить? — Перед тем как решить, что имеешь право. Он молчал. Она закрепила бинт. — Ты сегодня имел право остановить Крейна, — сказала Гермиона. — Имел право защищаться. Имел право защищать меня от зажима, от похищения, от Роу. Но потом ты решил, что имеешь право наказать. Вот там граница. — А если закон не накажет? — Тогда мы найдём способ. — Какой? Суд, где Вейл половину документов сожжёт до заседания? Мунго, где Крейн внезапно забудет лицо Роу? Комиссия, которая скажет, что все эти меры были в интересах безопасности? Ты правда всё ещё веришь, что система сама себя разрежет чистым ножом? — Нет. — Тогда? — Тогда мы будем грязнее, чем я хотела. Но не так. Драко усмехнулся. — Грязнее, но не так. Звучит как лозунг для нашей чудесной маленькой компании. — Не смей превращать это в шутку. — Я не знаю, куда ещё. — Знаешь. Он посмотрел на неё. Гермиона кивнула на стол. На его палочку. — Вот туда. Драко застыл. Не сразу понял. Потом понял слишком хорошо. — Нет. — Я не сказала отдать мне навсегда. — Нет. — Драко. — Не проси. — Я не прошу как доказательство послушания. И не как наказание. Я прошу, потому что сегодня ты сам сказал: это был ты. Значит, ты сам должен решить, что делать с тем, чем ты это сделал. Он отдёрнул руку. Перевязка осталась на месте, но пальцы сжались в кулак. — Ты хочешь забрать мою палочку. — Нет. Я хочу, чтобы ты положил её на стол. — Разница декоративная. — Нет. — Для тебя, может быть. Для меня это… Он оборвал себя, но Гермиона уже услышала всё, чего он не договорил. Палочка была не просто оружием. После Брута, после фиксаторов, после столов, после голосов, после дней, когда тело не слушалось, магия была единственным доказательством, что он не полностью отнят у самого себя. Положить палочку на стол — это не просто снять нож с пояса. Это поставить между ними кусок власти, кусок личности, кусок страха, что без него он снова станет телом, которое держат. — Я знаю, — сказала Гермиона. — Нет. — Не полностью. Но достаточно, чтобы не требовать легко. Он резко встал и отошёл к камину. Вот теперь злость вернулась. Живая, горячая, почти привычная. Драко схватился за край каминной полки, наклонился вперёд, и Гермиона увидела, как под воротником вспыхнула серая линия. Не сильно. Но достаточно. — Если я положу её, — сказал он, не поворачиваясь, — это будет выглядеть красиво. Очень правильно. Малфой добровольно снимает оружие перед Грейнджер. Почти символично. Тебе понравится. — Не понравится. — Врёшь. — Да. Часть меня, возможно, почувствует облегчение. И я не стану за это извиняться. Он тихо рассмеялся. — Вот она, правда. — Да. Правда в том, что я буду спокойнее, если палочка лежит на столе во время этого разговора. Правда ещё в том, что я не хочу, чтобы ты делал это только для моего спокойствия. И правда в том, что если ты не можешь положить её даже на несколько минут после сегодняшнего, то мы оба должны это знать. Драко резко повернулся. — Ты ставишь проверку. — Да. — Только что говорила, что это не экзамен. — Это не экзамен на хорошего человека. Это проверка границы. — Твоей? — И твоей. Он смотрел на неё с яростью, но под яростью Гермиона видела то, что было хуже: страх. Не быть обезоруженным. Не её. Себя без привычной возможности первым сделать больно, если станет невыносимо. — А если я скажу нет? — спросил он. — Тогда скажешь нет. — И ты уйдёшь? — Не из-за одного «нет». — А из-за чего? — Если пойму, что ты выбираешь палочку вместо ответственности за неё. Он ударил кулаком по каминной полке. Не сильно, но достаточно, чтобы пепел в камине вздрогнул и посыпался вниз. Дом отозвался коротким скрипом. Где-то наверху, кажется, хлопнула дверь портрета. Гермиона не вздрогнула. Почти. — Блядь, — сказал Драко. — Да. — Не соглашайся так спокойно. — Я не спокойна. — Выглядишь спокойной. — Я выгляжу как женщина, которой сегодня в спальню принесли инструмент для кражи голоса, а мужчина, которого она хочет, покалечил нападавшего и теперь злится, что она просит его положить палочку на стол. Уверяю тебя, спокойствие тут только внешнее. Он замер. Слова «которого она хочет» повисли между ними с такой нелепой, грубой откровенностью, что на секунду разговор почти сошёл с рельсов. Драко посмотрел на неё иначе. Не мягче. Опаснее. Как будто желание всё ещё умело пробиться даже через кровь, даже через страх, даже через моральную грязь дня, и от этого становилось не легче, а хуже. — Не используй это сейчас, — сказала Гермиона. — Я молчу. — Ты смотришь. — Это пока не преступление. — Пока. Он усмехнулся. Но быстро погас. — Ты всё ещё хочешь меня? Вопрос вышел тихим. Без привычной самоуверенности. Гермиона не ответила сразу, потому что любой быстрый ответ соврал бы сложность. Да, хотела. Тело помнило его руки, его рот, его голос в темноте, его ярость, его остановку, его «не по команде», и всё это было частью желания, даже если часть этой части пугала её до тошноты. Нет, это желание не отменяло того, что он сделал. Нет, оно не делало его безопасным. Нет, оно не превращало разговор в предисловие к близости. — Да, — сказала она. — И это ничего не решает. Он закрыл глаза. — Жестоко. — Честно. — Иногда разницы нет. — Есть. Жестокость хочет причинить боль. Честность иногда причиняет её, потому что без этого нельзя не соврать. — Очень гриффиндорская философия. — Очень слизеринская попытка уйти от темы. Он открыл глаза. Снова посмотрел на палочку в своей руке. Гермиона не поняла, когда он достал её. Возможно, она всё это время была у него в пальцах. Возможно, он взял её автоматически, когда отошёл к камину. Вот она: привычка тела быть готовым. Не угроза даже. Фон. Как дыхание. Драко тоже это понял. И лицо у него изменилось. — Я не заметил, — сказал он. Гермиона почувствовала холод под рёбрами. — Я тоже. Он смотрел на палочку так, будто она стала чужой. — Видишь? — произнёс он. — Даже когда я не собираюсь. — Тогда тем более. Он медленно вернулся к столу. Каждый шаг был неприятно тяжёлым. Не театральным. Не красивым. Не как в сцене, где герой делает правильный выбор под музыку. Просто человек шёл три метра через собственную панику, злость, гордость, старый страх обездвиженного тела и новое понимание, что иногда власть нужно положить не потому, что тебе приказали, а потому что ты сам не уверен, когда взял её в руку. Он остановился напротив Гермионы. Палочка лежала в его пальцах тёмная, тонкая, слишком знакомая. — Если я положу её, — сказал он, — это не значит, что я безопасен. — Знаю. — Не значит, что я хороший. — Знаю. — Не значит, что завтра не захочу взять её и сделать что-нибудь ещё хуже. — Знаю. — Тогда что это значит? Гермиона посмотрела ему в лицо. — Что сейчас ты выбираешь не делать. Драко стоял долго. Потом молча положил палочку на стол перед ней. Не бросил. Не швырнул. Не отодвинул так, будто она стала грязной. Просто положил между кристаллом Роу и футляром с зажимом, рядом с синей папкой её отчётов, в самый центр их общего, испорченного, ещё не названного правосудия. И от этого в комнате стало не легче. Стало честнее. Гермиона не взяла палочку. Даже не коснулась. Драко посмотрел на её руки, потом на лицо, и, кажется, понял: она не хотела владеть его властью. Она хотела, чтобы он сам увидел, где она лежит. — Я не прошу оправдания, — сказал он. — Хорошо. Он чуть вздрогнул, но не отвёл глаз. — Пусть будет это слово. — Уверен? — Нет. Но пусть. Они сидели друг напротив друга, а между ними лежала палочка. Не как капитуляция. Не как прощение. Не как обещание, что больше никто не пострадает. Как первая некрасиво положенная граница. Где-то в коридоре остановились шаги Тео. Он, вероятно, увидел через приоткрытую дверь достаточно, чтобы понять, и достаточно, чтобы не войти. Несколько секунд тишина держалась на троих, даже если в комнате были только двое. Потом шаги ушли дальше. Драко опустился в кресло. Без палочки его руки выглядели странно. Слишком пусто. Он сам смотрел на них так, будто не узнавал. — Я ненавижу это, — сказал он. — Верю. — Я ненавижу, что ты попросила. — Верю. — Ненавижу, что ты права. — Это особенно неприятно, да. Он почти улыбнулся. Почти. Потом улыбка исчезла. — Я хотел бы сказать, что сделал бы всё иначе. Гермиона молчала. — Но не уверен, — закончил он. — Спасибо, что не сказал. — За отсутствие красивой лжи теперь благодарят? — В нашем доме — да. — Нашем? Она поняла, что сказала, на секунду позже. Драко тоже. Слово повисло между ними, опасное, слишком раннее, слишком бытовое для людей, вокруг которых лежали доказательства пыток, насилия и украденного голоса. Гермиона могла поправиться. Сказать «в этом доме». Сказать, что оговорилась. Стереть. Не стала. — В этом доме, — произнесла она после паузы. — Где мы сейчас все вынуждены жить. Драко тихо усмехнулся. — Трусость. — Осторожность. — Врёшь. — Да. Он кивнул, принимая эту маленькую ложь как нечто временно допустимое. Палочка лежала на столе. Камин горел низко. Дождь стучал по стеклу. И Гермиона вдруг поняла, что сегодня они не приблизились к исцелению ни на шаг. Возможно, даже отошли. Но Драко впервые не дал своей жестокости красивого имени. Не спрятался за Брут. Не спрятался за любовь. Не попросил у неё чистого прощения, которого она всё равно не могла дать. Он просто положил палочку на стол. Иногда этого было ничтожно мало. Иногда — всё, что можно было выдержать до следующего утра.