Глава 29. Ночь с палочкой на столе

Палочка лежала на столе так тихо, будто никогда не была оружием. Тёмная, тонкая, почти изящная вещь среди кристаллов, папок, футляра с голосовым зажимом и старой синей папки с отчётами Гермионы. Она не светилась, не дрожала, не пыталась вернуться в руку хозяина, не выдавала трагической значимости момента, и от этой обычности Гермионе становилось не по себе. Все самые страшные вещи сегодня выглядели почти нормально: зажим был аккуратным, кристалл — красивым, отчёты — убедительными, палочка — просто палочкой. Только люди рядом с ними были сломаны достаточно, чтобы понимать: форма ничего не говорит о том, сколько боли вещь может провести через себя. Драко сидел напротив, без палочки, и выглядел так, будто у него вынули не оружие, а часть позвоночника. Он не сутулился, не прятал руки, не делал никаких явных жестов слабости, потому что Малфои, видимо, даже в аду предпочитали держать осанку. Но Гермиона видела, как его пальцы постоянно ищут привычную точку у запястья, как взгляд возвращается к столу быстрее, чем он успевает себя остановить, как плечи замирают всякий раз, когда в коридоре что-то скрипит. Без палочки он не стал мягче. Не стал безопаснее автоматически. Он стал более видимым, и, возможно, именно это было страшнее для них обоих. — Ты можешь забрать её обратно, — сказала Гермиона. Драко поднял глаза. — Это проверка? — Нет. — Врёшь. — Да, — ответила она после короткой паузы. — Но не так, как ты думаешь. Я не проверяю, станешь ли ты хорошим, если оставишь её на столе. Я проверяю, можешь ли ты услышать, что выбор всё ещё твой. Он посмотрел на палочку, потом снова на неё. — Забавная формулировка для человека, который попросил меня положить её. — Я попросила. Ты мог сказать нет. — И ты могла уйти. — Да. — Очень свободный выбор. Гермиона устало провела ладонью по лицу. День не заканчивался, хотя за окнами уже давно была ночь. Он просто менял комнаты, предметы, степень темноты и форму боли, но всё равно оставался тем же днём: квартирой с кровью на полу, зажимом на кровати, Крейном с переломанными руками, Гарри с жёстким лицом, Драко у окна и её собственным голосом, который она потом повторяла перед зеркалом, как заклинание против кражи. — Другого у нас нет, — сказала она. — Чистого выбора. Удобного выбора. Выбора без последствий. Есть только такой. Драко усмехнулся. — Великолепно. Грейнджер открыла философскую лавку: грязные выборы, недорого, самовывоз из Брута. — Не смешно. — Я знаю. — Тогда зачем? — Чтобы не молчать. Это было честно настолько, что Гермиона не смогла ударить ответом. Она посмотрела на его руки: перевязанная ладонь, длинные пальцы, старые тонкие шрамы у костяшек, едва заметная серая линия руны у запястья. Руки, которые сегодня ломали. Руки, которые раньше держали её так, будто хотели одновременно доказать власть и попросить разрешения на неё. Руки, которых она боялась и хотела, что было самым неудобным видом правды. — Я тоже не хочу молчать, — сказала она. Драко коротко взглянул на дверь. — Позвать Тео? Он умеет превращать невозможные разговоры в унизительно точные протоколы. — Нет. Он замер. Понял не сразу. Или понял слишком быстро и решил дать ей шанс отступить. — Нет? — Нет. Этот разговор не про него. Не сейчас. — Мы с утра почти профессионально доказываем обратное. — Именно поэтому сейчас не про него. Драко откинулся в кресле, но расслабленнее от этого не стал. Просто сменил позу, как человек, которому нужно физически пережить фразу, прежде чем ответить на неё. — Тогда про что? Гермиона посмотрела на палочку. — Про то, могу ли я хотеть тебя после того, что увидела. Он медленно выдохнул. — И можешь? — Да. Слово вышло без красивой подготовки, без защиты, без попытки сделать его мягче. Да. Ужасное, живое, неуместное, не отменяющее ни крови, ни страха, ни того, что он сегодня признал вслух. Да — как факт, который не просил разрешения быть приличным. У Драко дрогнуло лицо. — Не надо, — сказал он. — Что? — Говорить это так. — Как? — Будто это честно. — Это честно. — Вот именно. Он встал слишком резко, но не подошёл к столу. Не к палочке. К окну. Ему нужно было движение, и он выбрал единственное направление, где не было ни её, ни оружия, ни зажима. Гермиона оценила это прежде, чем успела испугаться: даже раздражённый, даже взвинченный, даже почти на грани, он не взял палочку. Не потянулся к ней. Не сделал вид, что не может иначе. Он стоял у стекла спиной к ней, дождь за окном разбивал отражение его лица на тёмные полосы. В этой комнате всё было слишком символичным, и от этого хотелось ругаться. — Если ты скажешь, что хочешь меня, — произнёс Драко, — я захочу сделать из этого доказательство, что я не настолько отвратителен, как сегодня выяснилось. И это будет ложь. Если я подойду, я захочу тронуть тебя так, чтобы забыть Крейна на полу. И это будет хуже. Если ты позволишь, я могу принять это за прощение, даже если ты скажешь, что это не оно. А если ты не позволишь, я всё равно буду хотеть, и это тоже ничего не исправит. — Значит, мы наконец одинаково понимаем ситуацию. Он почти рассмеялся. — Ты больная. — Возможно. — Это не комплимент. — Я и не приняла. Драко повернулся к ней. На его лице было слишком много усталости, чтобы злость держалась красиво. Она осыпалась по краям, оставляя под собой что-то более сырое: стыд, желание, страх оказаться нужным и опасным одновременно. — Гермиона. Он редко произносил её имя так. Не как вызов, не как упрёк, не как способ противопоставить её источнику Г. Сейчас в этом имени не было чужой записи. Только он. И от этого Гермиона почувствовала, как тело отзывается раньше, чем разум успевает напомнить ему о крови на полу. — Не делай это мягким, — сказала она. — Я пока ничего не делаю. — Ты умеешь делать голосом. Его рот дёрнулся. — Ужасно звучит, учитывая обстоятельства. — Да. Но правда. — Мой голос не был твоей командой. — Нет. Но он тоже что-то делает. Драко смотрел на неё долго, и в этой паузе происходило больше, чем в большинстве прикосновений. Он не подходил. Она не вставала. Палочка лежала между ними, и расстояние от его руки до неё было меньше, чем расстояние до Гермионы. Это тоже что-то значило. Не красивое. Не окончательное. Но значило. — Ты боишься? — спросил он. Гермиона хотела ответить сразу, но заставила себя не спешить. — Да. Он кивнул. Не обиделся. Не попытался спорить. Не сказал, что никогда бы её не тронул. Возможно, после сегодняшнего он уже не мог позволить себе такие фразы, и Гермиона была за это почти благодарна. — Меня? — спросил он. — Частично. — А ещё? — Себя. Того, что я могу хотеть тебя и одновременно помнить, как Крейн кричал. Того, что желание не стало чище от моей границы. Того, что если я сейчас подойду к тебе, часть меня будет проверять, можешь ли ты быть рядом без власти, а часть — просто захочет, чтобы ты коснулся меня. Драко закрыл глаза. — Чёрт. — Да. — Не говори так подробно, если хочешь, чтобы я оставался приличным. — Я не хочу, чтобы ты был приличным. Он открыл глаза. — Грейнджер. — Я хочу, чтобы ты был честным. — Это хуже. — Знаю. Он медленно пошёл к ней. Не сразу вплотную, не рывком, не как раньше, когда движение само становилось захватом пространства. Он остановился с другой стороны стола. Палочка лежала между ними, и Гермиона вдруг поняла, что если он сейчас возьмёт её, разговор закончится не ссорой даже, а чем-то более глубоким — трещиной, через которую потом уже не переступить без крови. Но он не взял. Даже не посмотрел вниз. — Если я подойду, — сказал он, — ты скажешь мне, если нужно будет отступить. — Да. — Не тем словом. Она поняла. Остановись. Хорошо. Слова, которые обычные люди бросают в комнате без мысли, для них были осколками. — Я скажу «пауза», — сказала Гермиона. — Или «назад». И ты отойдёшь. — Да. — Не потому что приказ. — Потому что я выберу. — Да. Он чуть усмехнулся. — Ты всё ещё ужасно любишь формулировки. — А ты всё ещё делаешь вид, что они тебя не спасают. — Иногда они меня душат. — Тогда скажешь. — Каким словом? Она подумала. — «Стекло». — Очень драматично. — Зато не из протокола. — Откуда ты знаешь? — Не знаю. Но если Брут использовал слово «стекло» как команду, я лично сожгу их архив до фундамента. — Романтично. — Не называй поджог романтикой. — Это было бы очень по-гриффиндорски. Он обошёл стол. Не быстро. Так, чтобы она видела каждый шаг. Гермиона не встала, пока он не оказался рядом, и только тогда поднялась, потому что сидеть, когда он стоит так близко, было слишком похоже на неравенство, которого сегодня и так хватило. Они оказались друг напротив друга в тусклом свете камина, а палочка осталась на столе у неё за спиной. Это было странно: обычно угроза — это когда оружие рядом. Сейчас отсутствие его в руке Драко ощущалось почти громче любого заклинания. Он поднял руку. Не коснулся. Остановил пальцы в нескольких сантиметрах от её лица. — Можно? Гермиона почувствовала, как в ней что-то больно сжалось. Вопрос был правильным, но ей вдруг захотелось ударить его за правильность. Не потому что она не хотела, чтобы он спрашивал. Потому что эта осторожность была куплена слишком дорогой ценой: белыми комнатами, командами, Крейном на полу, палочкой на столе. Ничего в них не могло быть простым, даже разрешение коснуться щеки. — Можно, — сказала она. Его пальцы легли ей на скулу. Осторожно. Слишком осторожно для человека, который умел быть грубым так естественно, будто это второй язык. Гермиона закрыла глаза не от нежности, а чтобы выдержать собственную реакцию. Кожа помнила его иначе: резче, горячее, жёстче, с прикусом, с давлением, с тем опасным ощущением, что Драко Малфой всегда сначала проверяет границу зубами, а потом уже спрашивает, была ли она там. Сейчас он не давил. Просто держал ладонь у её лица, и это было почти хуже, потому что ей приходилось хотеть не только его силу, но и его усилие не использовать её. — Я не знаю, как быть без власти, — сказал он. — Тогда не притворяйся, что знаешь. — А если мне понравится только потому, что это тоже форма власти? Сдерживаться. Ждать. Спрашивать. Быть тем, кто может, но не делает. Это ведь тоже можно извратить, Грейнджер. Я талантлив в этом. Она открыла глаза. — Я знаю. — Ужасно утешительно. — Я не обязана утешать тебя каждую секунду. — Не обязана. — Но сейчас скажу: если ты начнёшь превращать сдержанность в новую игру власти, я замечу. — И? — Скажу. — И уйдёшь? — Если не услышишь. Он кивнул. Медленно, почти болезненно. — Тогда я поцелую тебя сейчас. — Это предупреждение? — Это вопрос, просто плохо сформулированный. — Можешь. Он наклонился к ней не сразу. Сначала вдохнул, будто проверял, не услышит ли под её голосом старую запись. Потом коснулся губами её губ, и поцелуй вышел не таким, как раньше. Не мягким, нет. Мягкость была бы ложью, и они оба не выдержали бы её сегодня. Но он не был и тем прежним столкновением, где каждый пытался первым доказать, что не боится. Драко целовал её медленно, жадно, сдерживая себя так явно, что Гермиона чувствовала это почти физически: в напряжении его плеча под её ладонью, в пальцах у её скулы, в том, как он останавливал движение, едва она меняла дыхание. Она сама придвинулась ближе. Он замер. — Не делай вид, что это только я, — сказала она ему в губы. — Я как раз пытаюсь не делать вид, что могу не хотеть. — Тогда хоти. Но не решай за меня. Эта фраза что-то в нём сорвала, но не разрушительно. Скорее заставила выбрать. Он обнял её за талию, притянул ближе — не резко, но уже без той мёртвой осторожности, от которой хотелось разбить всё в комнате. Гермиона почувствовала его тело, тепло, напряжение, дрожь, которую он наверняка ненавидел, и у неё в животе отозвалось желание настолько живое, что стало почти стыдно. Не потому что желание было неправильным. Потому что оно не ждало, пока моральная ситуация станет приличной. Они целовались долго. Не как люди, которые помирились. Не как люди, которые нашли решение. Скорее как те, кто стоял по разные стороны одной грязной правды и впервые не пытался заклеить её словами. Гермиона чувствовала край стола за спиной, палочку где-то позади, рядом с её собственными документами и зажимом; чувствовала руку Драко на талии, его дыхание, его рот, слишком горячий после часов холодного контроля. В какой-то момент его пальцы сжались сильнее, чем нужно. Она сказала: — Пауза. Он отступил сразу. Не красиво. Не плавно. Резко, почти испуганно, будто слово ударило током, хотя это было не то слово, не команда, не кристалл. Он поднял руки, чтобы показать, что отпустил, и от этого жеста Гермионе стало больно. — Не так далеко, — сказала она. Драко замер. — Ты сказала пауза. — Да. Пауза — не исчезни. Он медленно опустил руки. — Чёрт. — Именно. — Я не знаю середины. — Будем учиться. — Отвратительно звучит. — Ужасно. Она сама шагнула к нему и взяла его за перевязанную руку, не тянула, просто положила пальцы поверх бинта. Драко смотрел на это касание так, будто оно было сложнее любого заклинания. Гермиона подняла его руку и положила себе на талию обратно — ниже, крепче, но не там, где он решает за неё. Граница, обозначенная телом, иногда была честнее длинной речи. — Вот так, — сказала она. — Если слишком сильно — скажу. — А если я не услышу? — Услышишь. — Ты слишком уверена. — Нет. Я выбираю говорить так, будто верю, что ты услышишь. Разница есть. Он наклонился к ней снова, и на этот раз поцелуй вышел грубее. Живее. В нём была злость — не на неё, скорее на весь день, на собственную ладонь без палочки, на то, что даже желание теперь требовало слов. Гермиона ответила не мягче. Она устала быть осторожной одна. Устала быть той, кто держит себя правильной формой, пока мир вокруг обрастает кровью. Она хотела его не как оправдание. Не как награду. Не как доказательство, что всё ещё можно. Просто хотела — и это само по себе было достаточно грязно, достаточно честно, достаточно страшно. Драко задел губами её шею и сразу остановился. Зажим. Они оба вспомнили одновременно. Гермиона почувствовала, как он окаменел у её кожи. — Не туда, — сказала она тихо. — Прости. — Не извиняйся за то, что остановился. Он выдохнул ей в плечо, почти с тихим смешком. — У тебя на всё есть невозможная фраза. — Да. Это моя форма насилия. — Я заметил. Она сама расстегнула верхнюю пуговицу блузки, потом вторую, не для того, чтобы дать ему доступ к горлу, а наоборот — чтобы вернуть себе контроль над тем, что открывается и где. Драко смотрел на её руки, и его лицо менялось так резко, что Гермиона почти пожалела его. В нём было желание, страх, ярость на страх и ещё что-то почти голодное, но он не двинулся, пока она сама не взяла его ладонь и не положила себе на бок, поверх ткани. — Здесь можно, — сказала она. — Гермиона. — Можно. Он коснулся её так, будто слово «можно» не стало разрешением до конца, пока тело не подтвердило. Пальцы прошли по боку, задержались у ребра, ниже, где ткань смялась под его ладонью. Не вторгаясь, не забирая, но уже не притворяясь, что между ними только разговор. Гермиона обняла его за шею, поцеловала сама, сильнее, и Драко тихо, почти зло выдохнул, как человек, которому одновременно дали воду и сказали не пить слишком быстро. Они не дошли до спальни. Это потом показалось Гермионе почти правильным. Спальни сегодня были слишком испорчены: её — Крейном и зажимом, его — старым домом, семейной историей, чужими ожиданиями. Библиотека была тоже не чистой, но в ней уже лежали доказательства. В ней невозможно было притвориться, что эта ночь отдельно от всего остального. Палочка оставалась на столе. Зажим — тоже. Папка с её отчётами — рядом. Вся грязь была здесь, и если они собирались коснуться друг друга после такого дня, то не в комнате, где можно закрыть дверь и назвать это бегством. Драко опустился на край широкого кожаного дивана у камина, не потянув её за собой. Просто сел, оставив ей выбор. Гермиона ненавидела, насколько заметными стали такие мелочи, и всё равно именно из-за них подошла. Она встала между его коленей, положила руки ему на плечи, и он поднял на неё взгляд снизу вверх — непривычный угол для Малфоя, почти невыносимый для его гордости. Он выдержал. — Ты можешь сказать нет, — произнесла она. Он усмехнулся. — Какая щедрость. — Драко. — Да, я могу сказать нет. Нет, я не хочу. — Это два разных ответа. — Я учусь. Она почти улыбнулась. Почти. Потом он коснулся её бёдер, и улыбка исчезла. Всё стало телом, дыханием, близостью, которая не лечила и не обещала ничего исправить. Он не был нежным в привычном смысле; слишком много в нём оставалось острым, напряжённым, почти злым. Но он спрашивал жестами. Останавливался, когда она замирала. Не тянул её вниз, пока она сама не села к нему на колени. Не хватал за горло, хотя раньше, возможно, сделал бы это как часть их грубой, опасной правды. Его руки шли по спине, по ткани, по открытому участку кожи у талии, и каждый раз Гермиона чувствовала не только желание, но и работу — его усилие не превращать прикосновение в захват. Это не было красиво. В какой-то момент она резко выдохнула от слишком сильного движения, и он сразу остановился, почти оттолкнул себя от неё, как будто испугался собственного тела. Она выругалась ему в плечо, схватила за воротник и сказала, что пауза не значит казнь. Он ответил что-то грязное и злое про то, что она могла бы формулировать менее похоже на протокол, и Гермиона рассмеялась — коротко, нервно, почти неправильно. Смех сорвался в новый поцелуй, и напряжение между ними наконец стало не только страшным, но и живым. Когда ткань начала мешать, Гермиона сняла блузку сама. Драко смотрел на неё так, будто это было не раздевание, а политическое заявление против всех, кто считал её голос, тело и выбор доступными для классификации. В этом взгляде было столько желания, что стало жарко, но он не потянулся сразу, пока она не взяла его руки и не положила себе на талию. Его пальцы дрогнули. Гермиона почувствовала, как бинт на ладони цепляет кожу, и это неприятное касание почему-то стало важнее гладкости: напоминание, что сегодняшняя ночь не стерла день. Они не были чистыми. Они были здесь после крови, после границы, после палочки на столе. — Скажи, если это прощение, — произнёс он глухо. — Нет. — Скажи, если это наказание. — Нет. — Тогда что? Гермиона посмотрела ему в лицо. На рассечённую губу. На серые глаза. На следы усталости, на тень руны у воротника, на мужчину, который мог быть опасным и всё равно сейчас сидел без палочки, ожидая слов вместо того, чтобы брать молчание за согласие. — Проверка, — сказала она. — Не тебя одного. Меня тоже. Он кивнул. — И как проходит? — Плохо. Драко тихо рассмеялся. — Честно. — Но продолжается. Он перестал смеяться. Это было всё разрешение, которое им обоим сейчас было нужно. Дальше ночь стала не мягче, но честнее. Они не пытались делать её красивой. Не строили из боли очищение, не притворялись, что желание может смыть чужую кровь с манжеты. Были резкие вдохи, пальцы в волосах, зубы у плеча, остановки на полуслове, Гермионино «назад», сказанное один раз, когда Драко слишком привычно попытался поменять их местами и прижать её сильнее, чем она хотела. Он отступил. Не сразу легко, но сразу физически. Замер, выругался сквозь зубы, убрал руки, и она увидела на его лице почти ненависть к самому себе. — Не смей уходить в себя, — сказала она, тяжело дыша. — Я чуть… — Ты услышал. — После. — Нет. Вовремя. — Ты уверена? — Да. Он смотрел на неё так, будто это «да» стоило больше, чем должно. — Не делай из этого милость, — добавила она. — Ты невозможна. — Знаю. На этот раз он поцеловал её не сверху, не как человек, который возвращает контроль, а сбоку, почти неловко, у виска, потом в угол губ, потом уже по-настоящему, и именно эта сбитая последовательность вдруг оказалась интимнее всей их прежней уверенной грубости. Гермиона почувствовала, как что-то внутри неё ломается не от боли, а от понимания: она хотела не его безопасность, которой не существовало, и не его раскаяние, которое не могло отменить сделанное. Она хотела, чтобы он оставался в комнате, когда власть не у него в руке. Чтобы не сбегал в жестокость, не прятался в команду, не называл страх любовью. Когда они наконец перешли ту границу, за которой разговоры уже не могли удерживать всё на поверхности, это не стало ни примирением, ни падением. Гермиона держалась за его плечи, чувствуя под пальцами напряжение, дрожь, живое тепло, и всё время знала, где лежит палочка. На столе. Не у него в руке. Не у неё. На столе, рядом с зажимом, как неприятная, необходимая правда: власть здесь есть, она никуда не исчезла, но сейчас её не держат. Драко был не мягким. Он не стал другим мужчиной за одну ночь, и Гермиона не хотела этой дешёвой метаморфозы. В нём всё ещё было слишком много голода, злости, желания удержать, сжать, доказать телом то, что словами разваливалось. Но каждый раз, когда это желание становилось слишком близко к захвату, он останавливался сам или слышал её. Иногда с задержкой в один вдох. Иногда с тихим, злым «чёрт». Один раз он сказал «стекло» раньше, чем она успела понять, что его накрыло, и отвернулся, уткнувшись лбом ей в плечо, пока дыхание не перестало быть рваным. — Что? — спросила она. — Руки, — выдохнул он. — Не твои. Их. На секунду. Гермиона не стала заставлять его объяснять. Просто положила ладонь ему на затылок и не погладила, потому что поглаживание было бы слишком утешающим, почти материнским, слишком не тем. Она просто держала руку там, показывая весом и теплом: сейчас это её ладонь, не их. Живая. Не в перчатке. Без фиксаторов. — Смотри на меня, — сказала она и сама вздрогнула от чужого эха фразы. Драко поднял голову. — Не говори как он. — Я говорю как я. Он смотрел. Долго. Потом кивнул. — Тогда да. Ночь продолжилась медленнее. Не спокойнее, но медленнее. С меньшим количеством борьбы за каждый сантиметр, с большим количеством пауз, где они просто дышали друг в друга и слушали, как дождь бьёт по стеклу. Гермиона устала так, будто её вынули из собственной кожи и вернули обратно неправильно. Драко тоже выглядел вымотанным до кости. Но когда всё закончилось — не фейерверком, не красивым падением в объятия, а тяжёлой, влажной, почти болезненной тишиной, в которой оба слишком хорошо помнили, что именно не исчезло, — он не потянулся за палочкой. Он даже не посмотрел туда сразу. Сначала положил лоб ей на плечо, дышал неровно, потом тихо сказал: — Я хотел взять её один раз. Гермиона смотрела поверх его плеча на стол, где палочка лежала в тусклом свете. — Когда? — Когда ты сказала «назад». Не чтобы ударить. Не тебя. Просто… чтобы почувствовать, что могу. — И не взял. — Не взял. — Почему? Он молчал так долго, что она почти решила, что ответа не будет. — Потому что ты смотрела не на неё, — сказал он наконец. — На меня. Гермиона закрыла глаза. Вот это было опасно. Не секс. Не голод. Не зубы на коже и не его руки, которые сегодня учились останавливаться. Опаснее было это: маленькая фраза, которая могла бы стать нежностью, если дать ей слишком много света. Она не дала. — Это не делает всё нормальным. — Я знаю. — И не отменяет Крейна. — Я знаю. — И не значит, что завтра будет легче. — Блядь, Грейнджер, я лежу почти голый на диване в библиотеке, моя палочка на столе рядом с доказательством попытки украсть твой голос, а ты читаешь мне краткий курс реализма. — Да. Он тихо рассмеялся. На этот раз смех был настоящим, хотя и усталым. — Ужасно возбуждающе. — Малфой. — Что? Я не сказал красиво. Она ткнула его в плечо. Не сильно. Он поймал её руку, но не удержал. Просто накрыл пальцами на секунду и отпустил, будто сам проверил, что может не сжать. Эта маленькая вещь ударила почти сильнее всего, что было между ними ночью. Позже они всё-таки поднялись наверх, но не в её комнату. Гермиона отказалась входить туда с футляром на столе и воспоминанием о зажиме, а Драко не предложил свою. Они остались в гостевой комнате рядом с библиотекой, старой, плохо отапливаемой, с тяжёлым покрывалом и окном на мокрый сад. Палочка осталась внизу на столе. Драко сказал об этом у двери. — Она там. — Да. — Если что-то случится… — В доме есть защитные контуры, Тео в восточном крыле, моя палочка при мне, Гарри поставил периметр. И ты можешь сказать, что тебе нужно спуститься. Он посмотрел на неё. — Это снова выбор? — Да. — Ненавижу эту новую моду. — Привыкай. Он не спустился. Ночью Гермиона просыпалась несколько раз. Один раз от собственного сна, где у неё не было голоса; она открывала рот, а из него выходил сухой треск кристалла. Один раз от того, что Драко сел на край кровати и дышал слишком тихо, как человек, который пытается не разбудить даже дом. Она спросила не «что случилось», а «стекло?», и он после паузы ответил: «нет». Потом лёг обратно, не касаясь её, пока она сама не подвинулась ближе и не положила руку ему на грудь, туда, где сердце билось неровно, но живо. Утро пришло серым и злым. Не тем утром, которое обещает начало, а тем, которое честно показывает последствия ночи: смятые простыни, следы на коже, усталые лица, сухость во рту, неловкость движений, слишком много памяти в каждом взгляде. Гермиона проснулась раньше, чем окончательно рассвело, и несколько секунд не понимала, где палочка. Потом вспомнила: на столе. В библиотеке. Внизу. Драко рядом, без неё. Он не спал. Лежал на спине, смотрел в потолок, и по тому, как он не повернул голову сразу, Гермиона поняла: он уже был где-то не здесь. — Ты ушёл? — спросила она. — Частично. — Вернуться можешь? — Да. Она села, натянув покрывало на плечи. Тело болело не плохо, а честно: от напряжения, от близости, от слишком долгого удерживания себя на границе. На коже были следы его пальцев, но ни один не выглядел как захват. Это было важно. Неприлично важно после вчерашнего. — Расскажешь? Драко закрыл глаза. — Если расскажу, ты не полезешь сразу за блокнотом? — Я могу хотя бы надеть рубашку до протокола? Он повернул голову и почти улыбнулся. — Вот за это я тебя и ненавижу. — За рубашку? — За то, что можешь оставить мне секунду до ужаса. Улыбка исчезла. Он сел, опустив ноги на пол. В утреннем свете шрамы на его спине и плечах были виднее, чем ночью, когда огонь сглаживал всё лишнее. Гермиона не стала рассматривать слишком пристально, но видела: тонкие линии рун, старые ожоги, белые следы, которые не были украшением травмированного тела, а просто картой вмешательств, нанесённых туда, где у человека не спрашивали разрешения. — В Бруте был тест, — сказал Драко. — Не в белой палате. В другой комнате. Серой. Они называли её комнатой выбора. Гермиона молчала. — Там был стол. Обычный. Деревянный, кажется. Хотя, возможно, это память уже дорисовала дерево, потому что всё не может быть белым постоянно, даже в голове. На стол клали мою палочку. Не всегда настоящую. Иногда копию с урезанным ядром. Иногда настоящую, но с контуром возврата. Мне не говорили, какая. Это было частью теста. Он говорил медленно, не глядя на неё. Слова выходили тяжело, но не ломались. Возможно, ночь без палочки на столе сделала что-то, что нельзя было назвать исцелением, но можно было назвать щелью. — Меня сажали напротив, — продолжил он. — Не фиксировали полностью. Это было важно. Руки свободны. Ноги свободны. Дверь закрыта. В комнате куратор, регистратор, иногда Роу, иногда санитар. И палочка на столе. Они говорили: «Вы можете взять её, мистер Малфой». Очень вежливо. Почти как предложение чая. Гермиона почувствовала, как у неё холодеют пальцы. — И если ты брал? — Зависело от сценария. Иногда боль. Иногда ничего. Иногда в комнату вводили раздражитель. Запись с твоим голосом. Фотографию отца. Письмо матери. Тео за стеклом. Или не Тео, а кто-то похожий, чтобы проверить, отличу ли я. Иногда палочка не работала. Иногда работала слишком сильно. Один раз я поднял её, а заклинание ушло не туда, куда я направил. Он остановился. Гермиона не стала помогать. Не сказала «и?». Дождалась. — Там был человек, — сказал он. — Не знаю кто. Возможно, санитар. Возможно, подставной манекен с живой реакцией. Я до сих пор не уверен, потому что потом память резали. Мне сказали, что если я контролирую себя, я оставлю палочку на столе. Если хочу быть опасным — возьму. Очень простая мораль для идиотов. Потом включили твой голос. Не команду даже. Обрывок. Что-то про ответственность. И за стеклом появился Тео. — Его били? — Нет. Вот в чём мерзость. Его не били. Просто поставили там. Руки за спиной. Лицо спокойное, как обычно, будто он пришёл посмотреть плохую лекцию и уже готов задать вопрос, от которого преподаватель захочет умереть. А мне сказали: «Объект Н-09 не пострадает, если М-17 подтвердит безопасное поведение». То есть если я не возьму палочку. Гермиона сжала покрывало. — А если возьмёшь? — Они не сказали. Поэтому я взял. Она закрыла глаза. — Драко. — Я не хотел нападать. Я хотел показать, что могу защитить его, если они соврут. Логика была безупречная, как видишь. Он усмехнулся, но в этом не было ничего живого. — Палочка сработала. Но не на них. На стекло. Заклинание отразилось, разошлось по комнате, ударило в стол и в меня. Тео за стеклом не пострадал. Я тоже не умер. Они записали: объект при доступе к оружию выбирает агрессивную реакцию даже при прямом условии безопасности якоря. Рекомендовано закрепление отказа от палочки через болевой контур и голосовой запрет. Гермиона смотрела на него. Теперь она понимала, почему вчера он так смотрел на стол. Палочка на столе не была просто границей между ними. Для него это была старая комната, в которой любой выбор уже заранее был записан как неправильный. Взять — опасен. Не взять — послушен. Оставить — доказал контроль, который им принадлежит. Потянуться — подтвердил угрозу. Сама структура теста была ловушкой, и вчера она, не зная всего, поставила перед ним похожую форму. Отличие было только в одном: он мог сказать нет, и она должна была выдержать это нет. — Ты не сказал мне вчера, — произнесла она. — Нет. — Почему? — Потому что если бы сказал, это выглядело бы как причина не класть палочку. А мне нужно было понять, могу ли я сделать это без причины, которая делает меня жертвой. Она молчала. Драко наконец повернулся к ней. — Я не хочу, чтобы каждый мой выбор проходил через Брут, — сказал он. — Даже если Брут там был. Даже если он до сих пор там. Я не хочу, чтобы ты каждый раз смотрела и думала: это он или контур? Сегодня ночью… — Он остановился, подбирая слова с явным отвращением к самой необходимости подбирать. — Сегодня ночью я хотел взять палочку не из-за них. Из-за себя. Потому что стало страшно. Потому что ты сказала «назад», а я на секунду почувствовал себя человеком, которому отказали, и захотел иметь в руке что-то, что не откажет. Это мерзко. Но это не Брут. Или не только Брут. Гермиона медленно выдохнула. — Спасибо, что сказал. — Не благодари. Это не исповедь. — Знаю. — И не просьба простить. — Знаю. — И не обещание, что больше не будет. — Знаю. Он посмотрел на неё почти зло. — Ты невыносима со своим «знаю». — Могу заменить на «принято». — Тогда я уйду в окно. Она почти улыбнулась. Драко заметил. И впервые за утро его лицо стало немного менее мёртвым. — Я хочу спросить кое-что, — сказала Гермиона. — Если это про прошлую ночь, я оставляю за собой право быть невыносимо язвительным. — Это про прошлую ночь. — Разумеется. — Ты чувствовал, что я оправдываю тебя? Он замолчал. Не ожидал. — Нет, — сказал после паузы. — Иногда хотел почувствовать. Пытался. Особенно когда ты сама подошла. Когда сказала, что хочешь. Очень хотелось сделать из этого: если она хочет, значит, я не так страшен. Но это не удержалось. — Почему? Он посмотрел на дверь, потом на свои руки. — Потому что палочка была внизу. Гермиона поняла не сразу. Потом поняла. Пока палочка лежала на столе, вся ночь оставалась связанной с тем разговором. Не сбежала от него. Не стала отдельным пузырём, где можно забыть. Его власть лежала в библиотеке рядом с доказательствами, а он был наверху без неё. Хотел, злился, останавливался, говорил «стекло», не исчезал. Это не делало его лучше. Но не давало солгать, что ночь — оправдание. — Значит, стол сработал, — сказала она. — Не превращай это в метод. — Не превращу. — Врёшь. — Да. Часть меня уже думает, как описать это в схеме снятия блоков. Я остановлю её. — Пожалуйста. — Сама. — Это важно? — Да. Я не буду делать из тебя процедуру, даже если процедура кажется полезной. Драко смотрел на неё так долго, что Гермиона почувствовала желание отвернуться. Не от стыда. От того, что в этом взгляде было слишком много доверия, а доверие после такой ночи и такого дня выглядело почти неприлично. Он сказал: — Я не знаю, смогу ли снова. — Положить палочку? — Быть рядом так. — Без власти? — Без привычной. Гермиона поправила покрывало на плечах. — Я тоже не знаю, смогу ли снова хотеть тебя так и не испугаться себя. — Прекрасно. У нас стабильный фундамент. — Да. Честный. — Ужасно. Она протянула руку. Не к его лицу, не к плечу, не к шрамам. Просто ладонь между ними. Драко посмотрел на неё. — Это что? — Не знаю. Попытка не испортить утро ещё одним умным разговором. — Очень слабая попытка. — Тогда помоги. Он взял её руку. Не сжал. Просто взял. Утро оставалось серым, дом — старым и полным чужой памяти, палочка — внизу на столе, Крейн — живым в Мунго под охраной Гарри, Роу — где-то за пределами их периметра с украденными кусками её голоса, Вейл — всё ещё достаточно сильным, чтобы назвать любую грязь безопасностью. Ничего не решилось. Ничего не очистилось. Ночь не смыла насилие. Желание не стало доказательством любви. Граница не стала стеной, которая выдержит всё. Но Драко рассказал сам. Не после пытки. Не под давлением. Не как объект М-17, которого вынудили объяснить реакцию. Как человек, который утром после ночи с палочкой на столе наконец смог сказать: вот ещё один кусок того, что они сделали, и вот кусок того, что всё равно моё. Гермиона держала его руку и думала, что это, наверное, и есть самый отвратительный вид надежды. Не свет. Не спасение. Просто способность не соврать, когда ложь была бы милосерднее.