Глава 31. Нотт без маски

К вечеру Тео перестал выглядеть опасно собранным. Это не случилось резко, не сопровождалось красивым разрушением, разбитыми зеркалами, криком в пустом коридоре или какой-нибудь театральной сценой, где человек наконец позволяет себе рухнуть на колени. Тео Нотт, как выяснилось, даже ломался с отвратительным чувством меры. Сначала он просто стал медленнее отвечать. Потом начал забывать заканчивать фразы. Один раз взял чашку не той рукой и поморщился так резко, будто ему в ладонь воткнули иглу, хотя чашка была всего лишь горячей. Потом, когда Гермиона спросила, можно ли перенести часть рунических пластин из библиотеки в малую гостиную, он сказал «да» и через секунду добавил: «нет», а потом вообще замолчал, глядя на собственные пальцы с таким раздражением, будто те предали его на заседании Визенгамота. Фильтр у его горла не чинили. Это было общее решение, хотя общим его можно было назвать только потому, что никто не смог предложить вариант лучше. Если закрыть трещину сразу, Тео снова спрятал бы всё обратно: злость, ревность, страх, усталость, предупреждение о финальном протоколе и ту живую, неприличную правду, которая утром вылезла наружу грязно, неровно, без красивого порядка. Если оставить как есть — он оставался слишком открытым для дома, для старых контуров, для любой магической дряни, которая могла зацепиться за незажившие связки Брута. Драко назвал это «выбором между двумя способами получить по горлу». Тео ответил, что ценит его поэтическую точность. Гермиона сказала им обоим заткнуться и ела холодный тост стоя у камина, потому что, если бы села, возможно, уже не встала бы. День после этого расползся на мелкие, неприятные куски. Гарри прислал короткое сообщение: Крейн жив, в сознание полностью не пришёл, след зажима подтвердился, Роу исчез из последней известной квартиры, авроры нашли там только очищенный пол, сломанный стакан и одну фразу, вырезанную на нижней стороне стола: «Источник должен вспомнить себя». Гермиона перечитала сообщение три раза, чувствуя, как желудок собирается в тугой узел. «Источник» — уже не просто досье, не строка в протоколе, не формула в чужой записи. Это было обращение. К ней. Или о ней. Или через неё к Драко. Тео сказал, что фраза звучит как фрагмент старого речевого контура. Драко сказал, что если Роу хочет, чтобы Гермиона «вспомнила себя», он лично поможет Роу забыть, как пользоваться руками. Гермиона не стала читать им лекцию о недопустимости угроз. После вчерашнего это было бы почти комично. К вечеру они решили разойтись по комнатам на два часа: не спать даже, просто перестать дышать одним воздухом, в котором каждый нерв уже знал чужое напряжение. Драко ушёл проверять западный периметр, хотя все понимали, что ему нужно не столько проверить защитные чары, сколько побыть с палочкой в руке без зрителей. Тео должен был остаться в малой гостиной, где на столе лежали пластины, список Ливии и три листа с фрагментами комбинированной связки. Гермиона собиралась подняться наверх, принять душ и хотя бы на двадцать минут лечь в тёмной комнате без документов, голосов и людей, которые смотрят на неё так, будто её присутствие одновременно спасает и добивает. Она дошла только до лестницы. Потом услышала звук. Не крик. Не падение. Не разбитое стекло. Просто короткий, злой, сдавленный удар — как если бы кто-то кулаком врезал по столешнице и тут же пожалел не о столе, а о том, что звук вышел слишком человеческим. Гермиона остановилась. Секунду постояла на нижней ступени, чувствуя, как усталость спорит с инстинктом. Потом развернулась и пошла обратно по коридору. В доме было темно, но не полностью: вдоль стен горели узкие свечи, на полу лежали длинные тени от резных колонн, где-то за окнами дождь снова начал бить по стеклу. Малфой-мэнор, казалось, слушал вместе с ней и, как любой старый дом с плохим характером, не собирался вмешиваться первым. Дверь в малую гостиную была приоткрыта. Гермиона не вошла сразу. Она увидела Тео через щель: он стоял у стола, опираясь на него обеими руками. Пластины были сдвинуты, один лист лежал на полу, чернильница перевёрнута, но не разбита — просто расплылась тёмной лужей по краю стола, капая вниз очень медленно, почти мерзко. Тео смотрел на свои руки. Правая дрожала сильнее левой. На горле у него светилась трещина фильтра, тонкая серая линия уходила под воротник, и от неё по коже расходилось слабое движение, будто под тканью кто-то пытался выцарапать старую надпись наружу. — Я знаю, что ты там, — сказал он. Голос был ровным только наполовину. Вторая половина держалась на зубах. Гермиона толкнула дверь. — Я услышала удар. — Поздравляю. У тебя сохранился слух. — Тео. — Не начинай с этого тона. — С какого? Он повернул голову, и Гермиона впервые за вечер увидела его лицо полностью. Маска не исчезла. Нет. Она была бы рада, если бы всё было так просто. Маска висела криво. Вот что было хуже. Тео всё ещё пытался смотреть с привычной холодной насмешкой, всё ещё держал подбородок под правильным углом, всё ещё стоял так, будто комната принадлежит не Малфоям, а ему и его раздражению. Но глаза выдавали его слишком сильно: злые, усталые, почти лихорадочные, они не успевали стать спокойными к моменту, когда рот уже складывался в усмешку. — С тона человека, который сейчас спросит, что случилось, хотя ответ очевиден: я ударил по столу, потому что я, оказывается, идиот с руками, а не безупречная машина для обработки катастроф. — Это очевидно не полностью. — Тогда я рад внести ясность. Он оттолкнулся от стола и слишком резко выпрямился. Правая рука сорвалась в судорогу, пальцы скрючились, и Тео выругался — не изящно, не тихо, не в своей обычной манере, а коротко, грязно и по-настоящему. Гермиона сделала шаг вперёд, но остановилась, прежде чем он успел сказать «не трогай». Он заметил. Конечно, заметил. — Учишься, — сказал он. — Пытаюсь. — Это всегда звучит опаснее, чем «умею». — Потому что честнее. Тео усмехнулся, но усмешка дрогнула. — Сегодня вы оба решили убивать меня честностью? — Сегодня ты сам решил не чинить фильтр. — Да. Я уже оценил гениальность этой идеи. Гермиона закрыла дверь за собой. Не заперла. Просто закрыла, чтобы коридор перестал смотреть им в спину. Комната была маленькая, тёмная, с низким огнём в камине и тяжёлыми зелёными шторами. На круглом столе лежали документы, среди них — один лист, испачканный чернилами: фрагмент формулы, которую Тео пытался восстановить по памяти. Гермиона подошла ближе и увидела повторяющуюся связку знаков: источник, объект, якорь, петля, устранение, возврат. Некоторые руны были написаны уверенно. Другие обрывались на середине, будто рука отказывалась проводить линию дальше. — Это она? — спросила Гермиона. — Часть. — Комбинированной связки? — Да. — Что случилось? Тео резко вдохнул. — Я вспомнил следующий блок. Гермиона посмотрела на него. — И? Он молчал. На этот раз не потому, что не хотел говорить. Она уже видела разницу. Он хотел. И именно это делало молчание тяжелее. Фраза стояла у него на языке, но старые обходные пути тянули её в сторону, убивали, переодевали в «вероятно», «предположительно», «при определённых условиях». Тео сжал край стола так, что костяшки побелели. — Безопасно? — спросила она. Он покачал головой. — Нет. — Тогда плохо. — Ты слишком быстро привыкаешь. — К сожалению. Тео закрыл глаза. — Финальный протокол не просто может убить Драко. Он построен так, чтобы при провале подчинения объект сам стал точкой разрушения. Если М-17 не устранит главный триггер, контур переключится на внутреннее сгорание блока. Это звучит аккуратно в формуле. Очень красиво. «Самоликвидация некорректируемого ядра». На деле — его магия начнёт жечь его изнутри, пока либо он не выполнит команду, либо не перестанет быть пригодным носителем. Гермиона почувствовала, как весь воздух из комнаты ушёл куда-то под пол. — То есть если он не убьёт меня… — Протокол может убить его. Она медленно опустилась на край кресла. Не потому что решила сесть. Потому что ноги перестали держать. Тео открыл глаза и посмотрел на неё так, будто хотел немедленно отозвать фразу обратно, превратить её в более сухую, менее прямую, менее человеческую. Не смог. Фильтр светился у горла, как трещина на льду. — Почему ты не сказал это утром? — Потому что утром я не вспомнил весь блок. — А сейчас? — А сейчас вспомнил, когда попытался написать слово «устранить» без обходной формулы. — И ударил по столу. — Потому что стол пока единственный участник беседы, которого я могу безопасно избить без сложных эмоциональных последствий. Гермиона подняла глаза. — Драко должен знать. — Да. — Но не сейчас. Тео посмотрел на неё внимательнее. — Почему? — Потому что он только сегодня утром смог взять палочку не как доказательство, а как выбор. Если сейчас сказать ему, что финальный протокол может сжечь его за отказ убить меня, он либо сорвётся в защиту, либо потребует начать снятие блоков немедленно, либо решит, что самый рациональный выход — убрать себя из уравнения до того, как кто-то попробует использовать его против нас. Тео молчал. Потом тихо сказал: — Неприятно, когда ты права. — Да. Ты так часто делаешь с нами, что можешь потерпеть. Он почти улыбнулся. Но только почти. — Я хотел сказать ему сразу, — произнёс Тео. — Вот это мерзко. Не потому что он должен знать. Должен. А потому что часть меня хотела бросить это ему в лицо и посмотреть, как его наконец-то перекосит не от твоей боли, не от моей пользы, не от ревности, а от простой вещи: он тоже смертен в этой формуле. Не центр. Не монстр. Не оружие. Носитель, который можно сжечь, если оружие не выстрелит. Гермиона смотрела на него. — Это злость. — Я знаю. — На него? — На него тоже. — За что? Тео резко выдохнул. — За то, что он всё ещё может быть главным ужасом в комнате, даже когда его убивают. За то, что я семь лет таскал в голове возможность его смерти и называл это техническим риском. За то, что вчера ночью ты была с ним, и это не было процедурой. За то, что я хотел, чтобы его не было в этом доме хотя бы час, а когда он ушёл к периметру, сразу начал слушать, не сорвётся ли его фон. За то, что он может сделать одну честную мерзость — положить палочку на стол, рассказать тебе про комнату выбора, не взять власть там, где раньше взял бы, — и этого достаточно, чтобы ты смотришь на него так, будто он всё ещё человек. — Он и есть человек. — Вот именно. В его голосе сломалось что-то маленькое. Не громко. Но Гермиона услышала. — А я? — спросил Тео. Она не ответила сразу. Он усмехнулся, не дождавшись. — Прекрасно. Пауза уровня Визенгамота. — Я думала, как сказать так, чтобы не прозвучало как утешение. — Не надо утешать. — Я не собиралась. — Врёшь. — Да. Он смотрел на неё долго, и эта пауза почему-то стала интимнее любого прикосновения, которое между ними уже было. Тогда, раньше, он управлял темпом, словами, молчанием, её реакциями. Он знал, куда поставить паузу, как повернуть вопрос, где коснуться, чтобы она сама открыла дверь и ещё решила, что ключ был у неё. Сейчас он не управлял. И от этого Гермиона впервые по-настоящему увидела, как много усилий всегда уходило у Тео на то, чтобы казаться не просто умным, а непробиваемым. — Ты человек, — сказала она. — И мне страшно от того, какой именно. Он усмехнулся почти с облегчением. — Вот это уже больше похоже на правду. — Ты опасен. Не так, как Драко. Ты не взрываешься в комнате. Ты делаешь комнату такой, что человек сам отдаёт тебе нож, а потом ещё благодарит за честность. — Очень лестно. — Не льсти себе. Я не закончила. — Разумеется. — Но сегодня ты не сделал этого. Сегодня ты мог превратить свой срыв в рычаг, мог заставить меня чувствовать вину за прошлую ночь, мог использовать Драко, мог сразу рассказать ему про протокол так, чтобы он рассыпался. Ты хотел. И не сделал. Тео отвёл взгляд первым. — Низкая планка. — Единственная настоящая, какая у нас есть. — Не причинить максимальный вред, хотя можешь? — Иногда да. Он почти рассмеялся. — Какая чудовищная мораль для любовной истории. — Это не любовная история. — Нет? Гермиона почувствовала, как вопрос повис между ними, тёмный, неприятный, слишком живой. — Пока нет, — сказала она. — Жестоко. — Честно. — Ты становишься всё более выносимой. — Это комплимент? — Не привыкай. Он сделал шаг от стола и вдруг покачнулся. Не сильно, но достаточно, чтобы его рука потянулась к спинке кресла. Гермиона поднялась сразу, но не прикоснулась. Тео стоял, закрыв глаза, и дышал так, будто каждое движение воздуха внутри горла цеплялось за треснувший фильтр. — Что? — спросила она. — Слишком много прямых фраз за день. — Боль? — Да. Слово вышло с задержкой. Но вышло. Оба услышали это. Тео открыл глаза, и в них на секунду мелькнуло почти детское изумление, быстро задушенное злостью. — Вот же херня, — сказал он хрипло. — Что? — Сказал «боль», и меня не ударило. — Ты не в Бруте. — Мой организм всё ещё не получил официального уведомления. Гермиона сделала полшага ближе. — Можно? — Ты снова про запястье? — Нет. — Тогда куда? Она не отвела взгляд. — К тебе. Тео замолчал. Вот теперь маска дала настоящий сбой. Не потому что вопрос был сложным. Потому что был слишком простым. Не «можно ли стабилизировать», не «можно ли проверить фильтр», не «можно ли помочь». Просто — к тебе. Без функции. Без места на теле, заранее утверждённого как безопасное. Без роли. — Это плохая идея, — сказал он. — Да. — Я нестабилен. — Да. — Я злюсь. — Я вижу. — Я могу сказать что-нибудь мерзкое. — Вероятно. — Я могу захотеть, чтобы ты пожалела. — Знаю. — И всё равно? Гермиона подумала о Драко с палочкой на столе. О Крейне. О Роу. О голосе, украденном из её прошлого. О Тео, который утром говорил, что правда умирает по дороге, а вечером стоит перед ней с голой, злой, неудобной правдой в руках и не знает, куда её деть, чтобы не ранить всех сразу. — И всё равно, — сказала она. Тео смотрел на неё так, будто ненавидел именно это. Потом кивнул. Не красиво. Почти резко. Гермиона подошла. Он не двинулся ей навстречу. Просто стоял, слишком напряжённый, руки опущены, пальцы правой всё ещё согнуты не до конца. Когда она коснулась его плеча, он вздрогнул всем телом. Не как от отвращения. Как от задержанного удара, который не пришёл. Гермиона не стала гладить, не стала прижиматься сразу, не стала превращать его реакцию в доказательство своей мягкости. Она просто держала ладонь на его плече и ждала, пока он сам поймёт, что может дышать. — Это унизительно, — сказал он. — Что именно? — Хотеть, чтобы меня тронули, и злиться, когда это происходит. — Очень человеческое. — Отвратительно. — Да. Он коротко рассмеялся и вдруг уткнулся лбом ей в плечо. Так быстро, что Гермиона не успела подготовиться. Она застыла. Не потому что не хотела. Потому что это движение было не похоже на прежнего Тео вообще. Раньше он касался так, будто уже знал следующий ответ тела. Даже когда давал ей контроль, это была форма управления темпом. Сейчас он просто опёрся на неё. Тяжело, неровно, почти неловко. Его дыхание коснулось ткани у её ключицы, пальцы левой руки осторожно, будто с запозданием, нашли её талию и тут же замерли, не решаясь сжаться. — Скажи, если нужно убрать руку, — произнёс он глухо. — Не нужно. — Я могу не заметить, если станет слишком сильно. — Тогда я скажу. — Не тем словом. — Я помню. Он резко выдохнул. — Конечно, помнишь. У тебя ужасная память на наши поломки. — Профессиональное проклятие. — Нет. Личное. Она закрыла глаза на секунду. Личное. Слово было опаснее прикосновения. Тео поднял голову. Лицо его оказалось близко, слишком близко, и Гермиона впервые увидела не рассчитанную близость Нотта, а человека, который не успел выбрать правильное расстояние. У него дрожали ресницы. На нижней губе была маленькая сухая трещина — он, видимо, прикусил её утром или днём. Взгляд постоянно срывался то к её глазам, то к губам, то к собственным пальцам у её талии, как будто он не доверял ни одному направлению. — Я не умею сейчас красиво, — сказал он. — Я не просила красиво. — Не умею правильно. — Тогда не делай правильно. Он почти зло усмехнулся. — Ты понимаешь, насколько это опасная фраза для человека с моими талантами? — Да. — И всё равно? — Тео, если ты сейчас ещё раз спросишь «и всё равно», я начну думать, что ты тянешь время. — Я тяну время. — Почему? Он посмотрел ей в глаза. — Потому что если я поцелую тебя сейчас, я не смогу сделать вид, что это была манипуляция. Гермиона почувствовала, как внутри всё болезненно сжалось. — Тогда не делай вид. Тео поцеловал её не так, как раньше. В этом не было его прежней точности. Он слишком быстро наклонился, задел носом её щёку, едва заметно выругался ей в губы, потом попытался исправить движение и от этого стал ещё более живым, почти неуклюжим. Гермиона могла бы улыбнуться, если бы в этом не было столько боли. Он злился на себя уже в самом поцелуе: за неправильный угол, за сбитое дыхание, за то, что пальцы на её талии сжались сильнее, чем он рассчитывал. Он тут же отдёрнул руку, но Гермиона поймала её и вернула обратно — не заставляя, просто показывая границу. — Не идеально, — сказала она. Он закрыл глаза. — Убей меня сразу. — Нет. Не идеально — не значит плохо. — Для тебя. — Для нас. — Это слово сегодня запрещено. — Кем? — Моим инстинктом самосохранения. — У тебя он повреждён. — Справедливо. Он снова поцеловал её, и на этот раз не пытался сразу быть прежним Ноттом. Движение осталось неровным, горячим, злым на собственную неловкость. Гермиона чувствовала, как он всё время пытается поймать темп и теряет его, потому что темп больше не был инструментом. Раньше он вёл её вопросами, паузами, руками, взглядом. Сейчас его руки то замирали, то двигались слишком быстро, то вдруг становились почти беспомощными у её спины. В какой-то момент он резко отвернулся, упёрся ладонью в стену рядом с ней и выдохнул сквозь зубы. — Нет. Гермиона не двинулась. — Что нет? — Я опять делаю. — Что? — Подбираю. Реакцию. Угол. Дыхание. Слова. Как будто если правильно построю, ты не увидишь, что я просто хочу. — Я уже вижу. Он повернулся к ней. В глазах — злость. И страх. — Не говори это так спокойно. — Я не спокойна. — Врёшь. — Да. Но только голосом. Это почему-то ударило по нему. Он рассмеялся почти беззвучно, потом снова поцеловал её — уже резче, честнее, с тем голодом, который раньше прятал за управлением. Гермиона ответила, чувствуя, как с каждым его сбоем между ними открывается не слабость даже, а страшная, взрослая близость: не та, где люди становятся добрыми, а та, где наконец видно, чем именно они могут ранить. Он шагнул вперёд, и она оказалась спиной к стене. Сразу напряглась. Тео почувствовал это раньше, чем она успела сказать. Отступил так резко, будто его ударили. — Чёрт. — Тео. — Нет. Я видел. Я прижал тебя. — Ты остановился. — После того, как сделал. — Вовремя. — Не утешай меня формулировками, которые сама вчера дала Драко. Гермиона замерла. Вот она. Ревность снова. Не красивая, не сексуальная, не удобная для тёмной романтики. Ревность, которая пахла бессонницей, чужой ночью, палочкой на столе и тем, что Тео слишком хорошо знал: она уже говорила эти слова другому мужчине. И теперь они не были только их. — Это тебя задело, — сказала она. Он усмехнулся. — Нет, я абсолютно счастлив быть вторым пациентом в твоём курсе этической близости с бывшими объектами Министерства. — Не смей превращать это в мерзость только потому, что тебе больно. — А если это и есть мерзость? — Тогда мы все в ней. Он смотрел на неё тяжело. — Ты была с ним вчера. — Да. — И сейчас здесь. — Да. — Почему? Гермиона не ответила сразу. Не потому что не знала. Потому что знала слишком много ответов, и ни один не был удобным. — Потому что ты не он, — сказала она наконец. — И не вместо него. И не после него. Ты — отдельный человек, которого я хочу, на которого злюсь, которому не доверяю полностью и рядом с которым мне всё равно хочется остаться. И если ты сейчас попробуешь сделать из этого соревнование, я уйду не потому, что выбрала Драко, а потому, что не позволю тебе унизить нас обоих до очереди. Тео молчал. Долго. Потом тихо сказал: — Я хотел, чтобы ты сказала что-нибудь проще. — Я знаю. — Например, что это ничего не значит. — Значит. — Или что значит меньше. — Нет. Он сжал глаза. — Жестоко. — Да. — Спасибо. Гермиона почти улыбнулась, но не успела: он шагнул обратно и поцеловал её снова, теперь уже без попытки сделать вид, что контролирует всю сцену. Его рука легла ей на затылок, пальцы запутались в волосах и тут же ослабили хватку, когда он понял, что держит слишком сильно. Гермиона сама придвинулась ближе, чтобы он не отступил в очередное самонаказание, и почувствовала, как его тело отвечает резкой, почти болезненной дрожью. Они не двигались к спальне. В этой гостиной вообще было мало пространства для красивой сцены: чернила на столе, осколки чашки, испачканные листы, низкий огонь, тяжёлые шторы, холод от окна. Но, возможно, именно поэтому всё происходило здесь. В комнате, где правда не успела умереть по дороге. В комнате, где Тео впервые не смог сделать из себя безупречный инструмент. Он коснулся её воротника. Остановился. — Можно? — Да. — Я должен спросить конкретнее. — Тогда спроси. Он выругался тихо и зло. — Ненавижу это. — Что? — Что желание теперь тоже нужно произносить как протокол, иначе я боюсь стать тем, кем меня считаю. — Ты боишься спросить не потому, что это протокол. Ты боишься, что ответ будет настоящим. Тео посмотрел на неё. — Ты сегодня отвратительно точная. — Ты плохо на меня влияешь. — Значит, не всё потеряно. Он всё-таки спросил. Не идеально. Слишком формально сначала, потом сорвался, поправился, выругался, сказал проще. Гермиона ответила. Не играя. Не облегчая. И когда он расстегнул верхнюю пуговицу её рубашки, его пальцы дрожали так заметно, что он сам едва не отступил. Она поймала его руку, поднесла к своей груди не как приглашение к спешке, а как возвращение права ошибаться. — Не надо быть прежним, — сказала она. — Прежний хотя бы знал, куда деть руки. — Прежний делал вид, что знает. — Очень неприятное различие. — Зато полезное. — Не используй это слово. — Принято. Он тихо рассмеялся и уткнулся лицом ей в шею, ниже того места, где любые касания к горлу стали бы слишком опасными. Гермиона чувствовала его дыхание, горячее, сбитое, невыверенное. Чувствовала, как он удерживает себя не от желания, а от привычки превратить желание в управление. Это была другая форма борьбы, не менее тяжёлая, чем у Драко с палочкой. Драко боролся с властью, которую привык держать в руке. Тео — с властью, которую привык держать в языке, взгляде, точном знании чужой реакции. И сейчас он проигрывал привычке не полностью. Но впервые пытался не выиграть за её счёт. Когда он снова сбился — слишком резко провёл рукой по её боку, потом замер, будто ожидал от себя худшего, — Гермиона сказала: — Я здесь. Он поднял голову. — Не говори это как ему. — Я говорю это тебе. — После него. — Да. После него. Не вместо. Не меньше. Не чище. Просто тебе. Его лицо исказилось так быстро, что Гермиона почти испугалась: злость, ревность, боль, благодарность, всё сразу, без привычной сортировки. Он хотел спрятать это в поцелуй, и она увидела момент, когда он выбирает. Почти физически увидела: сейчас он может закрыть ей рот, сделать из чувства действие, из действия — доказательство, из доказательства — власть. Вместо этого Тео отступил на полшага и провёл ладонью по лицу. — Я не могу, — сказал он. Гермиона замерла. — Не можешь что? — Делать это и не пытаться управлять тобой. Она медленно выдохнула. — Сейчас? — Всегда. Но сейчас я хотя бы вижу. Это было честнее любого продолжения. Гермиона поправила рубашку, не торопясь, чтобы движение не выглядело как отступление из страха. Тео смотрел в сторону, сжав челюсть так сильно, что у него двигался желвак. Она подошла сама, но не коснулась. — Тогда мы остановимся. — Ты уйдёшь. — Нет. — Гермиона. — Я сказала, остановимся. Не уйду. — Это хуже. — Почему? Он посмотрел на неё почти зло. — Потому что если ты уйдёшь, я смогу сделать из этого наказание, вывод, закономерность. Очень удобно. Если останешься, мне придётся быть здесь после того, как я не справился. — Да. — Ты невозможна. — Я знаю. Он сел на диван, резко, почти грубо, и наклонился вперёд, упершись локтями в колени. Правая рука снова дрожала. Гермиона села рядом, оставив расстояние. Не прижалась, не утешила телом, хотя часть её хотела. Иногда желание помочь было слишком похоже на желание заткнуть чужую боль собой. Они сидели молча. Дождь бил по стеклу. В камине трещало влажное полено. На столе чернила медленно стекали на пол, и Гермиона почему-то подумала, что позже домовик будет в ужасе, а она не сможет объяснить ему, что это не самый страшный беспорядок, который случился в этой комнате. — Я хотел продолжить, — сказал Тео. — Я знаю. — Не потому что хотел тебя обидеть. — Я знаю. — И не только потому что хотел тебя. — Тоже знаю. Он посмотрел на неё. — Ты слишком многое знаешь. — Нет. Просто достаточно, чтобы не дать тебе соврать самым простым способом. Тео закрыл глаза. — Я хотел продолжить, потому что тогда не пришлось бы говорить дальше. Гермиона не ответила. Он сам продолжил. — Финальный протокол. В нём есть ещё один блок. Она почувствовала, как весь тёплый, тяжёлый, неловкий воздух между ними мгновенно стал холодным. — Какой? Тео открыл глаза, но смотрел не на неё. На огонь. — Если объект М-17 при активации команды «устранить главный триггер» удерживается якорем и источником одновременно, связка может перейти в режим взаимного отката. В теории это должно было снизить вероятность немедленной смерти главного триггера. В отчётах это называлось гуманизацией протокола. — Гуманизацией, — повторила Гермиона. Слово прозвучало так мерзко, что Тео усмехнулся без всякого веселья. — Они любили такие слова. Смысл в том, что если ты и я будем рядом в момент активации, мы можем удержать его от убийства. Но если удержим неправильно, его магия не просто сгорит. Она пойдёт назад через якорь. Через меня. И потом через источник. Через тебя. Получится замкнутая петля, где каждый пытается спасти другого и этим усиливает разрушение. Гермиона вцепилась пальцами в край дивана. — То есть двойной якорь может убить нас всех. — Да. — Но может и спасти? — Возможно. — Тео. — Я не знаю, Гермиона. Это самая честная и самая бесполезная фраза, которую я могу тебе дать. Я не знаю. У меня в голове куски формулы, обрывки рабочих схем, память о боли в руках и понимание, что Брут не остановился бы из милосердия. Если они не завершили протокол, значит, либо он был слишком нестабилен, либо слишком ценен, чтобы тратить его до нужного момента. — А сейчас нужный момент? — Для них? Возможно. Она закрыла глаза. Всё снова вернулось к телам. К её голосу. К Драко, который может стать оружием против неё и сгореть, если откажется. К Тео, который может удержать и умереть за сам факт удержания. К ней, которая может быть не только целью, но и проводником. Никакой чистой стратегии. Никакой безопасной морали. Любое спасение — через контакт. Любая близость — через риск. — Драко должен знать, — сказала она. — Да. — Завтра. — Да. — И мы должны решить, что делать с нижним хранилищем. — Да. — И ты должен поспать. Тео медленно повернул голову. — Великолепный финал списка. — Самый важный. — Ты сейчас звучишь почти по-человечески. — А ты почти невыносимо. — Почти? — Не льсти себе. Он улыбнулся. Очень слабо. Но настоящей улыбкой. Гермиона почувствовала, как её снова тянет к нему. Не как несколько минут назад, не в горячую попытку пройти дальше, пока слова не догнали. Иначе. Тише. Опаснее. Она хотела положить руку ему на шею, где фильтр светился трещиной. Хотела поцеловать эту трещину, что было глупо, символично и наверняка плохой идеей. Хотела сказать, что он не только функция, не только опасность, не только человек, который умеет делать правду оружием. Хотела — и не сказала, потому что после сегодняшнего дешёвые спасательные фразы были бы хуже молчания. Вместо этого она спросила: — Можно я останусь, пока ты уснёшь? Тео долго смотрел на неё. — Я не ребёнок. — Я знаю. — И не пациент. — Знаю. — И это звучит унизительно. — Да. — Тогда зачем? — Потому что ты устал. Потому что фильтр треснул. Потому что ты сегодня сказал слишком много правды и не умер. Потому что иногда человек может остаться не для контроля. Он отвёл взгляд. — Ты правда собираешься победить меня бытовой заботой? — Нет. Я собираюсь сидеть рядом и читать документы, пока ты пытаешься не умереть от собственного отвращения к потребности в присутствии. Тео рассмеялся. На этот раз почти нормально. — Вот это уже приемлемо. Он лёг не сразу. Сначала долго спорил с подушкой, которую Гермиона молча призвала с соседнего кресла. Потом сказал, что диван неудобный, и получил в ответ взгляд, после которого замолчал. Потом попытался потянуться за листами, но Гермиона убрала их на стол и сказала, что если он сейчас начнёт формулы, она позовёт Драко, а Драко в таком состоянии наверняка сочтёт себя вправе быть ужасно заботливым, и никто из них этого не переживёт. Тео признал угрозу убедительной. Через десять минут он лежал на диване, всё ещё в рубашке, всё ещё с застёгнутым, треснувшим фильтром у горла, с правой рукой, прижатой к груди так, будто он не доверял ей во сне. Гермиона сидела в кресле рядом, читая один и тот же абзац три раза и не понимая ни слова. В комнате стало тише. Не безопаснее, но тише. — Гермиона, — сказал Тео, не открывая глаз. — Что? — Сегодня я остановился не потому, что не хотел. Она посмотрела на него. — Я знаю. — И не потому, что стал лучше. — Знаю. — Потому что увидел, что снова строю дверь там, где ты не просила входа. Гермиона медленно закрыла папку. — Это важно. — Это отвратительно. — Одно другому не мешает. Он едва заметно улыбнулся. — Ты точно слишком долго общаешься с нами. — Возможно. — Завтра я, скорее всего, снова буду пытаться делать вид, что этого разговора не было. — Я напомню. — Жестокая женщина. — Да. Он открыл глаза. Совсем ненадолго. — Не уходи сразу. Гермиона почувствовала, как эта просьба — простая, почти тихая, без обхода, без защиты — ударила сильнее всех его утренних признаний. — Не уйду. — И не говори ему пока. — Про нас? — Про протокол. — До утра не скажу. — Про нас тоже не надо формулировать. — Хорошо. Он вздрогнул, но не сильно. Слово прошло по комнате тенью, не ножом. Возможно, усталость притупила край. Возможно, рядом с ней оно на секунду стало обычным. Возможно, это была просто пауза между двумя срывами. Тео снова закрыл глаза. — Принято, — пробормотал он. Потом уснул не красиво. Не спокойно. У него всё ещё дёргались пальцы, дыхание иногда сбивалось, лицо оставалось напряжённым даже во сне. Нотт без маски оказался не мягче Нотта с маской. Не добрее, не безопаснее, не честнее автоматически. Он был просто видимым. Злым, уставшим, ревнивым, опасным, напуганным собственной потребностью и слишком умным, чтобы не понимать, сколько вреда может причинить, если снова сделает боль удобной. Гермиона сидела рядом и думала, что это, наверное, страшнее всего. Не чудовище под маской. А человек. Потому что чудовище можно было бы ненавидеть проще. Человека приходилось видеть целиком. Когда через полчаса дверь тихо открылась, Гермиона даже не обернулась сразу. Она знала, кто это. Дом тоже знал: огонь в камине не дрогнул, защитные чары не поднялись. Драко остановился на пороге, посмотрел сначала на неё, потом на Тео на диване, потом на испачканный чернилами стол и треснувшие пластины. — Жив? — спросил он тихо. — Спит. — Это не ответ. — Для нас сегодня почти да. Драко вошёл, но остановился у стола, не подходя к дивану. В руке у него была палочка. Гермиона заметила, что он держит её свободно, не как угрозу. Это тоже было почти да. — Он сказал? — спросил Драко. Гермиона посмотрела на него. — Часть. — Плохую? — Очень. Он кивнул, будто ничего другого не ожидал. — Мне нужно знать сейчас? Она подумала о слове «самоликвидация». О магии, которая может сжечь Драко изнутри за отказ убить её. О Тео, который попросил до утра не говорить. О правде, которая слишком долго умирала по дороге и теперь всё равно нуждалась во времени, чтобы не стать очередным оружием. — Утром, — сказала она. — Не потому что тебя исключают. Потому что он впервые уснул после этого дня, а ты впервые держишь палочку так, что мне не хочется вырывать её у тебя из руки. Драко посмотрел на палочку. Потом на неё. — Тоже жестоко. — Да. — И разумно. — Иногда совпадает. Он усмехнулся и подошёл к креслу напротив, но не сел сразу. Посмотрел на Тео, на его треснувший фильтр, на руку у груди, на лицо без привычной насмешки. — Нотт без маски выглядит отвратительно, — сказал он почти беззвучно. — Да. — Неприлично живой. — Да. Драко сел. Некоторое время они молчали втроём, хотя один из них спал. За окном шёл дождь, на столе сохли чернила, в камине догорало полено, и Малфой-мэнор слушал их тишину так внимательно, будто понимал: в этой комнате сегодня никто не спасся, но кое-кто перестал лгать достаточно хорошо, чтобы это можно было принять за начало. Гермиона посмотрела на Драко. На Тео. На документы. И впервые ясно поняла, что следующая часть их жизни начнётся не с победы, не с ритуала и не с признания. Она начнётся с быта. С того, что им придётся жить рядом — есть, спать, спорить, ревновать, проверять периметр, прятать дрожащие руки, оставлять палочки на столе или брать их обратно, не превращая каждый жест в казнь. И, возможно, именно это было самым трудным. Потому что пытку можно было пережить на злости. А рядом жить приходилось без красивой ненависти.