Глава 32. Дом, где нельзя спать одному

Утро не принесло облегчения, потому что в Малфой-мэноре утро вообще редко выглядело как начало нового дня. Скорее как продолжение ночи при худшем освещении. Дождь за окнами наконец прекратился, но сад всё равно оставался мокрым, тёмным, с тяжёлыми ветвями, которые липли к стеклу, будто хотели заглянуть внутрь и убедиться, что живые ещё не передохли от собственных разговоров. В коридорах пахло сыростью, старой пылью, кофе, защитными чарами и той нездоровой тишиной, которая бывает в доме после бессонной ночи: все предметы на месте, мебель цела, ковры ровные, портреты делают вид, что не слушали, но само пространство всё равно выглядит так, будто его использовали не по назначению. Гермиона проснулась в кресле. Не красиво. Не с книгой на коленях и задумчивым выражением лица, а с больной шеей, затёкшей ногой, отпечатком рукава на щеке и неприятным ощущением, что она пропустила первые секунды опасности. Она резко открыла глаза, схватилась за палочку, которую держала под бедром, и только потом поняла, где находится. Малая гостиная. Камин почти погас. На столе высохли чернила. На диване спал Тео. В кресле напротив, вытянув ноги и положив палочку на колено, сидел Драко. Не спал. Смотрел в окно, хотя за окном не происходило ничего, кроме серого утра, мокрого сада и птиц, которые, судя по раздражённому карканью, тоже считали этот дом плохим местом для жизни. — Ты не спал, — сказала Гермиона хрипло. Драко даже не повернул голову. — Наблюдательность Грейнджер снова спасает мир. — Драко. — Нет. — Я ещё ничего не сказала. — Ты собиралась сказать что-нибудь разумное про сон, истощение, магический откат и то, что героизм в форме бессонницы — идиотизм. — Примерно. — Я избавил нас обоих от скучного вступления. Гермиона потерла лицо ладонью. Кожа казалась чужой, слишком тонкой, будто ночь сняла с неё верхний слой защиты и забыла вернуть обратно. В кресле напротив Драко выглядел не лучше. Лицо бледное, под глазами тени, воротник рубашки расстёгнут, на губе маленькая сухая трещина, наверное, от того, что он всю ночь сжимал зубы. Палочка лежала на колене не как угроза, но и не как просто вещь. Скорее как факт, с которым они все ещё учились существовать. — Он просыпался? — спросила Гермиона, переводя взгляд на Тео. — Дважды. — Срыв? — Нет. Один раз сказал «не переводить», второй раз обозвал меня санитаром и снова отключился. Тео на диване чуть шевельнулся, но не проснулся. Во сне он выглядел моложе и хуже. Не мягче — хуже. Без маски лицо стало почти болезненно честным: складка у рта, напряжённые веки, правая рука прижата к груди, пальцы не разогнуты до конца. Треснувший фильтр у горла светился слабой серой линией, уже не так ярко, как ночью, но достаточно, чтобы Гермиона не могла не смотреть. — Он сказал, что финальный протокол может убить тебя, — произнесла она. Драко наконец повернул голову. — Доброе утро и тебе. — Я не буду тянуть. Ты спросил ночью, нужно ли знать сейчас. Я сказала утром. — Да, я оценил драматическую точность. — Если команда «устранить главный триггер» активируется, а ты не выполнишь её, протокол может переключиться на внутреннее сгорание блока. Тео назвал это самоликвидацией некорректируемого ядра. Если рядом будем мы оба, я как источник и Тео как якорь, это может стать взаимным откатом. Может удержать тебя. Может убить всех троих. Драко слушал молча. Не перебивал. Не шутил. Не ругался. И именно поэтому Гермионе стало страшнее, чем если бы он вскочил, разбил окно и начал обещать убить всех кураторов Брута по фамилиям. Его лицо почти не изменилось. Только пальцы на палочке медленно сжались, потом разжались, как будто он заставил руку вспомнить, что дерево не виновато. — Прекрасно, — сказал он наконец. — Значит, у нас появился семейный формат самоубийства. — Не называй это так. — А как? Совместная магическая несовместимость? — Не прячься в язвительность. Он усмехнулся. — Ты правда сейчас решила отобрать у меня последнюю доступную форму эмоциональной гигиены? — Да. — Жестокая женщина. — Уже слышала. На диване Тео открыл глаза. Без резкого движения. Просто открыл и несколько секунд смотрел в потолок, будто проверял, белый он или нет. Потом медленно повернул голову к ним. — Если вы обсуждаете моё ночное откровение без меня, я хотел бы официально выразить раздражение. — Ты спал, — сказала Гермиона. — Недостаточно мёртв, чтобы не слышать слово «самоликвидация». Драко посмотрел на него. — Ты должен был сказать мне сразу. — Да. — Почему не сказал? — Потому что попросил отложить до утра. — Это не причина. — Нет, это слабая попытка получить шесть часов без твоего желания героически устраниться из уравнения. Неудачная, судя по твоему лицу. — Ты правда думаешь, что я настолько предсказуем? Тео медленно сел, поморщившись от боли в спине. Гермиона заметила, как он на секунду потянулся к фильтру у горла, но остановил руку. — Драко, если тебе сказать, что твоё тело может стать оружием против людей в этой комнате, ты начнёшь искать способ убрать тело из комнаты. Это не предсказуемость, это базовая малфоевская драматургия. — Я не собираюсь себя убивать. — Сегодня? — Нотт. — Вот поэтому я и не сказал ночью. Гермиона встала. Нога, затёкшая после кресла, неприятно отозвалась иглой по всей голени, и она едва не споткнулась о край ковра. Драко дёрнулся, будто собирался подняться, Тео тоже, и это одновременное движение почему-то разозлило её сильнее, чем их спор. — Сядьте оба, — сказала она. Они замерли. Драко приподнял бровь. — Это прозвучало почти как приказ. — Это прозвучало как просьба женщины, которая спала в кресле четыре часа, проснулась между бывшим объектом М-17 с палочкой на колене и бывшим объектом Н-09 с треснувшим фильтром, и теперь очень хочет кофе, прежде чем кто-нибудь из вас начнёт доказывать, что его смерть практичнее чужой. Тео медленно опустился обратно на диван. — Убедительно. — Спасибо. — Не комплимент. — Я не приняла. Драко всё-таки встал, но только чтобы подойти к каминной решётке и дёрнуть шнур вызова домовика. Он держался почти нормально, но Гермиона уже видела: слишком ровная спина, слишком спокойные руки, слишком сухое лицо. Он не спорил про протокол не потому, что принял информацию. Он запер её внутри, пока не выберет, как именно она разрушит ему день. Домовик появился через несколько секунд, с таким видом, будто всю ночь стоял за стеной с подносом и ждал, когда эти невыносимые люди наконец вспомнят, что смертным телам нужна еда. Он принёс кофе, чай, горячий хлеб, яйца, сливочное масло, какие-то травяные настойки для «господина Нотта, который выглядит совершенно неприлично для гостя древнего дома», и маленький флакон с серебристой жидкостью, который Драко тут же отодвинул от себя двумя пальцами. — Что это? Домовик задрожал. — Настойка для сна, сэр. Не снотворное, сэр, только мягкое успокоительное, как просила хозяйка портрета, сэр. — Хозяйка портрета может пить её сама. — Драко, — сказала Гермиона. — Нет. — Ты не спал. — Я заметил. Тео взял флакон, посмотрел на свет и поставил обратно. — Там лавандовый корень, капля пустырника, слабый сонный мох и, кажется, очень дорогая попытка Нарциссы Малфой сделать вид, что она заботится, не выходя из образа умершей аристократки. Драко посмотрел на него. — Ты по запаху определил состав? — По цвету. И по тому, что твоя мать не стала бы использовать дешёвый сонный мох даже для человека, которого считает моральной проблемой. Гермиона налила кофе. — Сегодня мы не идём в нижнее хранилище. Драко медленно повернулся к ней. — Нет? — Нет. Сегодня мы живём. Тео замер с чашкой в руке. — Какое ужасающее предложение. — Именно. Мы едим. Спим по очереди. Проверяем защиту дома. Составляем план. Не лезем в Брут, не запускаем экспериментальные связки, не выясняем отношения на фоне смертельных протоколов и не используем собственные тела как аргумент. — Последний пункт дискриминирует всех присутствующих, — сказал Драко. — Переживёшь. — Оптимистично. Тео отпил чай и поморщился. — Она права. Драко посмотрел на него с искренним раздражением. — Ты не можешь соглашаться с ней до завтрака. Это нарушает равновесие. — Я без фильтра. У меня временно снижена способность говорить удобную противоположность. — Почини. — Нет. Гермиона поставила чашку на стол. — Фильтр мы тоже обсуждаем сегодня. — Я в восторге, — сказал Тео. — День только начался, а меня уже собираются чинить, кормить, усыплять и, вероятно, эмоционально развивать. — Ты можешь сопротивляться. — Я и сопротивляюсь. Просто вяло. Для разнообразия. Драко вдруг усмехнулся. Не зло. Устало. И это сделало утро странным. Почти обычным. Кофе. Дождь. Хлеб. Двое мужчин, которые язвят друг другу через страх смерти. Женщина, которая пытается удержать их от превращения завтрака в заседание по саморазрушению. Гермиона поймала себя на том, что впервые за дни чувствует не только ужас, но и быт. Неловкий, грязный, невозможный, но быт. Не ритуал. Не расследование. Не срыв. Просто люди в комнате, которым надо поесть. Это оказалось труднее, чем дуэль. Потому что в дуэли хотя бы понятно, кто против кого. Здесь никто не знал, против кого держать палочку. После завтрака они перешли в кухню. Это вышло случайно и одновременно закономерно. Малфой-мэнор, конечно, имел столовые для всех форм социального лицемерия: парадную, нижнюю, малую, зимнюю, зал для поздних ужинов и ещё, вероятно, какую-нибудь комнату для траурного чая с идеальной серебряной ложкой. Но большая кухня внизу была единственным местом, где дом выглядел не как фамильная витрина, а как живой организм. Там пахло дрожжевым тестом, луком, тёплым камнем, травами, влажными полотенцами и огнём. Домовики сперва пришли в ужас от того, что хозяин, мисс Грейнджер и господин Нотт явились туда сами, но Драко посмотрел так, что они исчезли в соседней кладовой, оставив на столе корзину с яблоками, нож, чайник и оскорблённую чистоту. — Ты когда-нибудь вообще был на собственной кухне? — спросила Гермиона, садясь на край массивного деревянного стола. — В детстве меня однажды сюда привела няня. Мать потом три дня говорила о границах между домом и обслуживанием. — Как мило. — Это у Малфоев считалось педагогикой. Тео устроился у окна, обхватив чашку обеими руками. Выглядел он всё ещё плохо, но после еды и двух доз травяного настоя без сонного мха стал хотя бы похож на человека, который может продержаться до обеда без падения лицом в руническую пластину. Фильтр у горла светился слабее, но трещина осталась. Он не пытался её прятать, и от этого Гермиона понимала: либо ему слишком плохо, либо это тоже решение. Драко стоял у плиты и смотрел на чайник так, будто тот был политическим противником. — Ты умеешь заваривать чай? — спросила Гермиона. Он обернулся. — Грейнджер, у меня есть множество недостатков, но я не настолько аристократическая декорация. Тео не поднял головы от чашки. — Он умеет. Просто злится, что чайник не делает вид, будто боится. — Нотт. — Что? — Продолжай в том же духе, и я добавлю тебе в чай настойку моей матери. — Угрожаешь сном? Как низко мы пали. Гермиона взяла яблоко из корзины и начала резать его на дольки, просто чтобы занять руки. Нож был обычный, кухонный, тяжёлый, с деревянной ручкой. После всех палочек, рун, голосовых кристаллов и магических контуров простая вещь казалась почти неприлично честной. Режет — потому что нож. Не потому что протокол. Не потому что команда. Не потому что кто-то решил назвать боль стабилизацией. Драко заметил, как она смотрит на лезвие. — Не уходи туда. — Куда? — В голову. — А ты уже знаешь, как выглядит, когда я ухожу в голову? — У тебя лицо становится как у человека, который мысленно строит обвинительное заключение на Бога. Тео тихо сказал: — Очень точное описание. Почти нежное. Гермиона бросила в него яблочную дольку. Он поймал левой рукой, посмотрел на неё с лёгким удивлением и съел. Драко наблюдал за этим слишком внимательно. Не так, как раньше, в столовой, когда любое движение между ней и Тео зажигало в нём ревность и блок конкурирующей защиты. Сейчас не вспыхнуло ничего. Или почти ничего. Только тонкая серая линия на шее на секунду стала чуть темнее и погасла. Драко сам заметил, потому что провёл пальцами по воротнику. — Не начинай, — сказал он, не глядя на неё. — Я молчу. — Громко. — Это у нас общая проблема. Тео посмотрел на него уже без шутки. — Сильнее? — Нет. — Не ври. Драко поставил чайник на плиту резче, чем требовалось. — Лёгкий отклик. Не приступ. Не делай голос, будто я сейчас упаду на пол и начну кусаться. — Технически ты можешь начать кусаться без падения. — Нотт. — Извини. Неподходящее время для бытовой эротизации симптомов. Гермиона закрыла глаза. — Я прошу вас обоих хоть полдня не превращать каждую угрозу в намёк. — Она права, — сказал Драко. Тео приподнял бровь. — Неприятно, да? — Чудовищно. Кухня не делала их нормальными. Но она делала невозможным поддерживать прежний уровень театрального ужаса. Когда рядом пыхтит чайник, на столе лежит криво нарезанное яблоко, в углу шуршит домовик, притворяющийся скатертью, а у Драко на рукаве мука от чьей-то поспешно убранной выпечки, даже смертельные протоколы на время выглядят как проблема, которая подождёт до следующей комнаты. Не исчезнет. Подождёт. Гермиона вдруг поняла, что именно этого они боялись. Не близости даже. А паузы, где можно было обнаружить, что после пыток и секса, после ревности, угроз, палочки на столе, треснувшего фильтра и формулы взаимного отката всё равно приходится выбирать, кто моет чашки. — Нам нужно распределить комнаты, — сказала она. Оба посмотрели на неё. Синхронно. — Что? — спросил Драко. — Если мы скрываемся здесь вместе, нам нужно решить, где кто спит и кто дежурит. Вчера всё вышло случайно. Сегодня нужно нормально. Тео медленно поставил чашку. — Ты хочешь составить бытовой график для магически нестабильной триады, преследуемой остатками программы послевоенной коррекции. — Да. Драко фыркнул. — Мерлин, я почти хочу увидеть таблицу. — Будет таблица. — Конечно будет. — Ты говоришь так, будто таблицы не спасали тебе жизнь последние дни. — Меня спасали не таблицы, а твоя патологическая неспособность оставить закрытую дверь закрытой. — И таблицы. Тео поднял руку. — Я за таблицу. Драко посмотрел на него с отвращением. — Предатель. — Я пережил Брут, Малфой. Организационная структура меня не пугает. — Тебя пугает сон в комнате рядом с моей, но таблица нет? Тео замер. Драко понял, что сказал, слишком поздно. Гермиона тоже. Вот так быт ломался: не большим взрывом, а случайной фразой, которая, казалось бы, должна была быть обычной колкостью, но попадала прямо в незажившую ткань. Тео опустил глаза на чашку. Драко застыл у плиты. Вода в чайнике начала тихо шуметь. — Прости, — сказал Драко. Тео поднял взгляд. Не сразу. — Это было быстро. — Не привыкай. — Не планировал. — И всё же прости. — Принято. Драко отвернулся к чайнику, и Гермиона увидела, как напряжение в его плечах не ушло, но изменило форму. Он извинился не для красоты. Не чтобы выиграть морально. Просто потому что фраза была лишней. Такой маленький, некрасивый, почти бытовой шаг, который не отменял ни Брут, ни ревность, ни вчерашний поцелуй, ни финальный протокол. И именно поэтому он был важнее, чем мог показаться. Таблицу они всё-таки составили. На кухонном столе, среди яблочных огрызков, чайных пятен и недовольного домовика, который каждые пять минут пытался убрать перо, потому что перо «не должно лежать там, где режут фрукты, сэр». Гермиона разделила лист на блоки: сон, дежурство, защита дома, еда, работа с документами, контакты с Гарри, восстановление фильтра, подготовка к нижнему хранилищу. Драко предложил добавить графу «не умирать», Тео — «не устраивать эмоциональные дуэли до кофе», Гермиона вписала оба пункта без комментариев. Спор начался на комнатах. — Я остаюсь в своей, — сказал Драко. — Ты в дальнем крыле, — ответила Гермиона. — Если ночью начнётся приступ, мы можем не успеть. — Я не ребёнок. — Поздравляю, ты второй за сутки используешь этот аргумент, и он всё ещё бесполезен. Тео посмотрел на неё. — Жестоко. — Эффективно. — Моё влияние становится угрожающим. Драко ткнул пальцем в лист. — Я не буду спать в комнате под общим наблюдением. — Никто не предлагает общую палату, — сказала Гермиона. Слово повисло в воздухе. Палата. Тео отвёл взгляд первым. Драко на секунду стал совершенно неподвижным. Гермиона почувствовала, как ей хочется прокусить собственный язык. — Чёрт, — сказала она тихо. — Не это. — Я понял, — сказал Драко. — Нет, я… — Грейнджер. Я понял. Он сказал спокойно, но не мягко. Спокойствие было усилием. Не прощением. Гермиона кивнула, принимая это как есть. — Не общая палата, — повторила она уже иначе. — Соседние комнаты. Двери не заперты. У каждого своя кровать. Дежурный в гостиной между комнатами. Без наблюдения во сне, если нет признаков приступа. Тео тихо сказал: — Это разумно. — Ты опять с ней соглашаешься, — сказал Драко. — Я могу не соглашаться из эстетических соображений, но тогда мы все умрём красиво. — Уговорил. В итоге выбрали восточное гостевое крыло: три комнаты вокруг маленькой круглой гостиной с камином. Старые, но не слишком фамильные. Без портретов. С окнами в сад, а не во внутренний двор. Гермиона настояла на снятии двух декоративных зеркал, потому что ей не нравилось, что отражения остаются на долю секунды дольше, чем должны. Драко не спорил. Тео проверил стены на скрытые слуховые чары и нашёл три. Одну семейную, одну старую служебную, одну свежую, оставшуюся, вероятно, после визита Роу или его людей через зажим. Драко снял свежую так аккуратно, что Гермиона поняла: он очень хочет сделать это грубо. — Не взрывай стену, — сказала она. — Я даже не начал. — У тебя лицо начавшего. — У меня лицо человека, в доме которого чужие снова ставят уши. Тео, сидевший на подоконнике с чашкой, добавил: — Уши, голосовые следы, контуры подчинения. Не ограничивайся органами. — Спасибо, Нотт. Без твоей точности я бы недооценил степень вторжения. — Всегда пожалуйста. Они провели в восточном крыле почти весь день. И это оказалось хуже расследования. В расследовании была задача. В быте — случайные касания. Гермиона наклонилась над раскрытым чемоданом, доставая свитер, и почувствовала, как Драко остановился в дверях, потому что её рубашка поднялась на боку, открыв полоску кожи. Не сказал ничего. Просто остановился. Она выпрямилась, посмотрела на него, и между ними на секунду возникла ночь с палочкой на столе: его руки, её голос, границы, которые они проговаривали слишком жёстко, чтобы не сорваться, и та страшная честность, после которой не стало легче. Драко усмехнулся первым. — Я пришёл сказать, что северное окно зачаровано. — Ты сказал. — Да. — Теперь можешь выйти или зайти. — Какой административный простор. Он вошёл. Не приблизился. Осмотрел раму, проверил углы, что-то снял с подоконника кончиком палочки. Гермиона смотрела на его руки и ненавидела себя за то, что именно руки теперь были отдельной проблемой. У Драко они были другими, чем у Тео. У Тео — длинные, холодные, точные, слишком часто дрожащие после Брута. У Драко — напряжённые, сильные, с привычкой владеть пространством. И теперь обе пары рук существовали в её памяти не как сравнение, а как две разные опасности. — Не делай такое лицо, — сказал Драко, не оборачиваясь. — Какое? — Будто думаешь слишком телесно для человека с руническим блокнотом на кровати. Гермиона почувствовала, как щеки нагрелись, и разозлилась на это. — Ты невыносим. — Да. Но прав. — Выйди. Он повернулся, и в его взгляде мелькнула тёмная улыбка. — Теперь точно прав. — Малфой. — Всё, ухожу. Не буду мешать твоей высокоинтеллектуальной оценке моих рук. Он вышел, и Гермиона бросила в закрывшуюся дверь свитер. Через минуту из коридора донеслось: — Промахнулась. — Я не целилась! — Врёшь! Из соседней комнаты Тео сказал: — Если вы закончили брачный ритуал гриффиндорской агрессии, у нас тут проблема с южной стеной. Гермиона закрыла лицо руками. Жить рядом было невозможно. К обеду стало хуже. Тео пытался восстановить часть фильтра без полного закрытия эмоций. Это выглядело как очень изысканная форма самоуничтожения за письменным столом. Он сидел над маленьким руническим ободком, снятым с воротника, и выводил новые связки тонким серебряным пером. Руки слушались плохо. Когда линия сбивалась, он молча срезал слой магии и начинал заново. После пятой попытки Драко забрал у него перо. — Хватит. Тео поднял глаза. — Верни. — Нет. — Драко. — У тебя рука сводит каждые две минуты. — Какое тонкое наблюдение. — Не доводи. — А то что? Свяжешь меня заботой? В комнате стало тихо. Не потому что фраза была особенно грубой. Потому что слово «свяжешь» вдруг задело что-то, чего никто ещё не называл, но все уже боялись. Гермиона подняла глаза от блокнота. Драко смотрел на Тео слишком неподвижно. Тео понял сам, но не отвёл взгляд. — Не провоцируй, — сказал Драко. — Я не провоцирую. Я указываю, что ты снова пытаешься решить моё тело за меня. — Я пытаюсь не дать тебе сорвать себе руку. — Очень благородно. Почти как Брут, только интерьер лучше. Перо в пальцах Драко треснуло. Гермиона встала. — Тео. Он резко повернул к ней голову. — Нет. Не сейчас. Я знаю, что это было мерзко. Я сказал специально. Потому что если он сейчас заберёт у меня работу, я снова стану тем, кого держат на расстоянии от собственной функции ради его же безопасности. И я понимаю, что это не то же самое. Понимаю. Но тело не спрашивает, насколько метафора точна, когда кто-то забирает у тебя инструмент из рук. Драко медленно положил треснувшее перо на стол. — Принято. Тео моргнул. — Что? — Принято. Бери. Он вернул перо. Гермиона увидела, как Тео не сразу смог протянуть руку. Не из гордости. От неожиданности. Его злость была готова к драке, к спору, к холодной колкости, к тому, что Драко скажет что-то жестокое. Но не к тому, что тот отступит. Тео взял перо. — Спасибо. Драко поморщился. — Не делай это странным. — Поздно. — Тогда сделай менее странным. — Постараюсь. Гермиона снова села, но читать уже не смогла. В одной комнате было слишком много маленьких побед и слишком много старых ловушек. Каждый жест требовал перевода. Каждый перевод мог соврать. Иногда она скучала по обычной вражде. По той школьной, тупой, простой ненависти, где Драко Малфой был просто самодовольным мерзавцем, Тео Нотт — тихим слизеринцем на фоне, а она — девочкой, которая знала, что правильная сторона существует. Какая роскошь — ошибаться так чисто. Вечером они ели на кухне. Снова. Не потому что решили сделать это традицией, а потому что ни один не предложил вернуться в столовую. Домовики перестали падать в обморок и теперь только страдали молча, что у древнего дома хозяин, мисс Грейнджер и господин Нотт едят суп за рабочим кухонным столом, поверх которого лежат не салфетки, а карта защитного периметра. Драко почти уснул над тарелкой. Гермиона заметила первой, Тео второй. — Иди спать, — сказал Тео. — Сам иди. — Я спал. — Ты терял сознание на диване под надзором Грейнджер. Это не сон, это медицинский компромисс. — Всё лучше, чем твой стиль бодрствования: сидеть с лицом проклятого фамильного серебра и ждать, когда организм признает поражение. — Нотт, ты хочешь, чтобы я уснул или чтобы я тебя ударил? — В идеале первое, но второе исторически вероятнее. Гермиона отодвинула тарелку. — По графику первый спишь ты, Драко. Четыре часа. Я дежурю в гостиной. Тео проверяет восточный контур и ложится после меня. — Ты сама спала в кресле. — Именно поэтому буду дежурить сидя, а не проводить ритуалы в нижнем хранилище. — Ненавижу таблицы, — сказал Драко. — Зато они взаимно. Он посмотрел на неё почти с улыбкой. — Ты становишься грубее. — Живу рядом с плохими людьми. — Это развивает. — Это изнашивает. Тео тихо усмехнулся. — И то, и другое. Они поднялись в восточное крыло уже в темноте. Дом был закрыт плотнее, чем обычно. Защитные чары шли по стенам едва заметным серым свечением, на окнах стояли двойные контуры, лестницы мягко скрипели под ногами. Где-то далеко портрет Нарциссы говорил с другим портретом слишком тихо, чтобы можно было разобрать слова, но достаточно громко, чтобы стало ясно: она недовольна. Вероятно, всем. В круглой гостиной между тремя спальнями Гермиона разложила на столике палочку, блокнот, тревожный кристалл, флакон с бодрящим зельем и две чашки воды. Тео проверил камин. Драко стоял у двери своей комнаты и выглядел так, будто его собираются отправить не спать, а на публичное унижение. — Дверь не запираешь, — сказала Гермиона. — Я помню. — Палочку? Он посмотрел на неё. — Со мной. Она не стала спорить. Это тоже было решением. Сегодня он держал палочку весь день и ни разу не направил её на них. Ни разу не угрожал всерьёз. Ни разу не использовал как способ закончить разговор. Забрать сейчас значило бы сказать, что она доверяла только палочке на столе, но не ему с палочкой в руке. А это было бы неправдой. Или не совсем правдой. Худшая категория. — Хорошо, — сказала она. Драко вздрогнул, но устало. — Я когда-нибудь перестану дёргаться на это слово? Тео у камина ответил: — Возможно. Или мы все начнём использовать «приемлемо» и станем звучать как комитет по закупке гробов. — Не улучшил. — Я редко улучшаю. Драко вошёл в комнату и оставил дверь приоткрытой. Гермиона села в кресло у камина. Тео задержался рядом, проверяя последние линии контура, потом подошёл к столу и положил рядом с её блокнотом маленькую пуговицу-фильтр. — Ты снял? — Частично. Новый слой будет работать слабее, но не должен убивать прямые фразы по дороге. По крайней мере, не все. — Ты уверен? — Нет. — Спасибо за честность. — Ненавижу, когда это звучит как положительное качество. Она подняла глаза. — Ты будешь спать с этим? — Да. Без него я слишком шумный для хранилища дома. С ним — хотя бы не взорву камин, если мне приснится неприятное. — А если станет плохо? — Скажу. Гермиона посмотрела на него. — Правда? Он помолчал. — Попробую. — Это лучше. — Очень низкая планка. — Единственная настоящая. Он почти улыбнулся, но вместо ответа вдруг наклонился и коснулся губами её виска. Не как раньше. Не как начало сцены. Очень коротко. Почти неловко. И от этого слишком сильно. Гермиона застыла. Тео отстранился сразу. — Это было не для управления, — сказал он тихо. — Я знаю. — И не чтобы вызвать ревность у человека за стеной. Из комнаты Драко донеслось: — Я слышу. Тео закрыл глаза. — Разумеется. Гермиона почти рассмеялась. Смех получился тихим, усталым, но настоящим. — Спать, оба. — Ты ужасно командная, когда у тебя есть график, — сказал Драко из комнаты. — А ты ужасно разговорчивый для человека, который должен спать. — Я не человек, я фамильная проблема. — Фамильная проблема, в кровать. Тео сел напротив неё в кресло, хотя по графику должен был ещё полчаса проверять контур. Гермиона не стала напоминать. Иногда человек садился не потому, что забыл обязанность, а потому что впервые за день перестал выдерживать вертикальное положение. Они сидели молча. Из комнаты Драко какое-то время доносились звуки: вода, шаги, скрип шкафа, тихое ругательство, потом матрас под весом тела. Потом тишина. Не сон. Просто отсутствие движения. Гермиона открыла блокнот, но не писала. Тео смотрел в огонь. — Ты думаешь о протоколе, — сказал он. — Да. — О том, что если удерживать его вдвоём, можно убить всех. — Да. — И всё равно думаешь о двойном якоре. Она посмотрела на него. — А ты нет? — Думаю. Поэтому и раздражаюсь. — Из-за риска? — Из-за того, что это может сработать. Гермиона поняла. Не сразу, но поняла. Если бы двойной якорь был только опасностью, его можно было бы отвергнуть. Если бы только спасением — принять с осторожностью. Но он был и тем, и другим. Как всё между ними. Как прикосновение, которое может удержать или активировать. Как голос, который может быть настоящим или украденным. Как палочка, которая может защитить или убить. Как любовь, если она вообще когда-нибудь доберётся до этого слова через грязь, вину и ревность. — Если это сработает, — сказала Гермиона, — нам придётся признать, что связь не только рана. Тео усмехнулся. — И не только процедура. — Да. — Какая неприятная перспектива. — Очень. Он повернул к ней голову. — Ты боишься? — Да. — Чего больше? Что не сработает или что сработает? Она долго смотрела на огонь. — Что сработает, а мы потом назовём это спасением и перестанем видеть, где причиняем друг другу боль. Тео молчал. Потом тихо сказал: — Хороший страх. — Ненавижу, когда ты так говоришь. — Потому что я прав? — Потому что ты звучишь как человек, который уже выбирает, как использовать мой страх. Он не обиделся. Это было заметно. И важно. — Сейчас не выбираю. — Сейчас? — Не обещаю вечности. У меня плохая репутация. — У нас у всех. Он слегка кивнул. Из комнаты Драко вдруг донёсся звук. Не слово. Резкий, сухой вдох. Гермиона замерла. Тео уже был на ногах. — Драко? — спросила она, поднимаясь. Ответа не было. Потом глухой удар, будто что-то упало на пол. Не тяжёлое. Может, стакан. Может, книга. Может, человек, ударившийся коленом о тумбу. Они вошли одновременно. Драко был на кровати. Не упал. Сидел, согнувшись, одной рукой вцепившись в простыню, другой — в край матраса. Палочка лежала на полу в двух шагах от кровати. Стакан разбился у тумбы, вода растеклась по ковру. В комнате было темно, но Гермиона сразу увидела серый свет под его кожей: не тонкую линию, не слабый отклик, а живую сеть, которая поднималась от запястья к плечу, шла по горлу и уходила под рубашку. Драко дышал слишком быстро. Глаза открыты. Но смотрел он не на них. Куда-то через них. — Драко, — сказал Тео. Драко резко поднял голову. — Не подходи. Оба остановились. Гермиона почувствовала, как вся кровь ушла из лица. Не потому что он угрожал. Потому что голос был страшно трезвым. Не сонный бред. Не полный срыв. Он понимал, что происходит. И именно поэтому было хуже. — Что активировалось? — спросил Тео. — Не знаю. — Боль? Драко рассмеялся. Коротко. Плохо. — Да, Нотт. Какая неожиданность в нашей содержательной жизни. — Где? — В руках. Горло. Рёбра. Живот. Неважно. — Важно. — Не подходи, я сказал. Гермиона стояла у двери, заставляя себя не двигаться. На полу лежала палочка. Драко не тянулся к ней. Это было хорошо. Это было ужасно. Он не тянулся, потому что боялся собственной руки. — Мой голос? — спросила она. Он закрыл глаза. — Нет. — Ты уверен? — Если бы это был твой голос, я бы уже приказал тебе выйти. — Тогда что? Он сжал зубы так сильно, что на шее вспыхнула новая линия. — Сон. Белый свет. Потом кухня. Потом ты. Потом он. Потом… — Он резко вдохнул. — Не помню. Блядь, не помню. Тео сделал очень осторожный шаг вперёд. Драко сразу повернул к нему голову. — Я сказал не подходи. — Я слышу. — Тогда какого хера? — Проверяю расстояние. — Не проверяй на мне. — На ком ещё? — На себе, как обычно. Фраза ударила по Тео, но он не отступил. Гермиона увидела, как его лицо стало бледнее. Он всё равно остался в точке. Не ближе. — Драко, — сказала она. — Что тебе нужно? Он резко посмотрел на неё. И вот тогда Гермиона впервые увидела настоящий страх. Не злость поверх страха. Не высокомерие. Не защитную жестокость. Страх человека, который чувствует, как его тело может стать чужим быстрее, чем он успеет выбрать. — Свяжи мне руки, — сказал Драко. Комната провалилась в тишину. Даже дождь за окном будто исчез. Гермиона не сразу поняла, что именно он сказал, хотя слова были простыми. Слишком простыми. После всех разговоров о фиксаторах, белых палатах, Бруте, добровольной близости и власти просьба прозвучала не как практическое решение, а как удар по самому основанию их новой осторожной жизни. Тео побледнел так, что серый свет его фильтра стал заметнее кожи. — Нет, — сказал он. Драко повернулся к нему. — Не тебе решать. — Ты не понимаешь, что просишь. — Понимаю. — Нет. — Нотт, заткнись. — Нет. Гермиона сделала шаг вперёд. — Драко, зачем? — Потому что если это пойдёт дальше, я могу взять палочку. Или схватить тебя. Или его. Или начать ломать комнату. Или не знаю что, Грейнджер, в этом, блядь, и проблема. Я не знаю. Свяжи мне руки. — Магически? — Нет. Тео резко выдохнул. — Драко. — Не магически, — повторил Драко. — Никаких чар фиксации. Никакого удержания суставов. Никаких контуров. Тканью. Ремнём. Простынёй. Чем угодно. Чтобы я чувствовал. Чтобы мог сказать, если слишком. Чтобы это не было ими. Гермиона поняла. И от понимания стало хуже. Он просил не беспомощность. Он просил границу, которую выбрал сам. Просил не белую палату, а способ остаться в комнате, не превращая их в санитаров. Тео стоял совершенно неподвижно. На его лице было что-то страшное: не просто отказ, а память. Гермиона видела, как он снова оказался у стены белой палаты, как услышал щелчок ремня, как увидел Драко на столе, удержанного не ремнями, а чарами, но всё равно связанного чужой волей. Для Тео сама идея завязать ему руки была не действием, а возвратом в место, где любой узел означал потерю человека. — Я не смогу, — сказал Тео. Драко посмотрел на него. — Я не тебя прошу. Вот это ударило сильнее. Тео сделал маленькое движение назад, будто Драко действительно толкнул его в грудь. Гермиона подошла медленно. Остановилась у кровати, не касаясь. — Смотри на меня, — сказала она и тут же пожалела о фразе. Драко дёрнулся, руны вспыхнули. Тео резко сказал: — Не так. — Знаю, — Гермиона сжала пальцы. — Чёрт. Драко, я здесь. Не кристалл. Не запись. Я. Он дышал сквозь зубы. — Знаю. — Я могу сделать это, если ты повторишь, что хочешь именно этого. Не чтобы наказать себя. Не чтобы доказать, что ты опасен. Не потому что мы боимся тебя больше, чем доверяем. А потому что сейчас тебе нужна физическая граница, которую ты выбираешь сам. Он смотрел на неё. Серые глаза были почти чёрными в темноте. — Хочу. Ненавижу. Но хочу. — Если станет плохо, какое слово? Он усмехнулся, почти безумно. — Только не «остановись». — Тогда другое. Тео тихо сказал: — «Пепел». Драко резко повернул к нему голову. — Что? — Слово. Не из Брута. Не из протокола. Из школы. После того пожара в подземельях на шестом курсе ты три дня пах дымом и говорил, что если кто-то ещё раз произнесёт «пепел», ты его проклянёшь. Бесполезная, личная, раздражающая память. Подойдёт. Драко смотрел на него долго. В комнате было слышно только его дыхание. — Пепел, — повторил он наконец. Гермиона кивнула. — Если скажешь «пепел», я сразу развяжу. Если начнёшь уходить глубже и не сможешь говорить, Тео скажет за тебя, если увидит. — Не перекладывай на него. — Я не перекладываю. Я даю ему право вмешаться. Тео закрыл глаза. — Я справлюсь. Драко хрипло рассмеялся. — Врёшь. — Да. — Спасибо. Тео открыл глаза. — Не делай это странным. — Поздно. Гермиона сняла с кресла тонкий плед. Не ремень. Не шнур. Не что-то похожее на фиксаторы. Мягкая ткань, тёмно-зелёная, с бахромой. Она подошла к кровати и остановилась снова. — Руки впереди или за спиной? Драко побледнел. — Впереди. — Хорошо. Он вздрогнул. — Принято, — поправилась она. Он протянул руки. Это оказалось самым страшным моментом ночи. Не руны. Не просьба. Не риск, что он сорвётся. А то, как Драко Малфой, с горлом, полным серого света, с палочкой на полу и болью в каждой линии тела, сам протянул ей руки. Не куратору. Не санитару. Не протоколу. Ей. Пальцы дрожали, но он не убрал их. На запястьях под кожей вспыхивали старые следы, тонкие кольца рун, которых раньше почти не было видно. Гермиона обернула плед вокруг его запястий. Не туго. Потом посмотрела ему в глаза. — Так? — Туже. — Драко. — Я должен чувствовать. Она затянула чуть сильнее. Он закрыл глаза, но не ушёл. Просто вдохнул слишком резко. — Ещё? — Нет. Тео стоял у двери, белый как стена. Гермиона видела, как его правая рука сжалась в кулак. Он не вмешивался. Это было, наверное, почти так же трудно, как завязать. Драко опустил связанные руки на колени. Серый свет под кожей не исчез. Но перестал расползаться. Он смотрел на узел так, будто ненавидел его и держался за него одновременно. — Теперь что? — спросила Гермиона. — Сидите здесь, — сказал он. — Не трогайте. Не подходите ближе. Не говорите кодовыми фразами. Если я начну вставать — уходите. — Нет, — сказала Гермиона. Он поднял глаза. — Что? — Мы не уйдём и не оставим тебя одного связанным на кровати в приступе. Не предлагай идиотизм как план безопасности. — Тогда что? Тео сделал шаг вперёд. Очень осторожно. — Тогда если начнёшь вставать, я встану перед дверью. — Я могу тебя ударить. — Вероятно. — Не смешно. — Не пытаюсь. Драко смотрел на него так, будто это причиняло физическую боль. — Не будь якорем сейчас. Тео остановился. — А кем? Драко не ответил. Гермиона села на пол у кровати, не на саму кровать, оставив расстояние. Тео после долгой паузы сел у стены напротив, рядом с дверью. Трое в комнате, где один добровольно связан, одна держит палочку на коленях, второй сидит у выхода, готовый то ли остановить, то ли быть первым, кто попадёт под удар. Никакой романтики. Никакого красивого доверия. Только ночь, мокрое окно, серый свет под кожей и человеческое решение не превращать страх в одиночество. Приступ шёл волнами. Сначала Драко просто молчал, сжав зубы. Потом его дыхание стало рваным, и Гермиона увидела, как связанные руки дёрнулись на коленях. Он тут же прижал их к себе, будто боялся, что даже это движение станет началом чего-то чужого. — Боль? — спросила она. — Да. — Где? — Везде, блядь. Тео тихо сказал: — Найди три тени. Драко с трудом повернул голову. — Что? — Не вдохи. Тени. Это было в моём письме. Ты его так и не получил, но метод всё ещё рабочий. Драко закрыл глаза. — Штора. Кресло. Ты. — Я не тень. — Спорный вопрос. Тео почти улыбнулся. — Принимается. Гермиона не вмешивалась. Ей хотелось. Хотелось взять Драко за руку, развязать, прижать к себе, сказать что-то неправильное, сделать хоть что-нибудь, чтобы серый свет ушёл. Но он попросил не трогать. И если она сейчас нарушит это только потому, что её собственный страх не выдерживает, это будет не забота. Это будет власть, переодетая в любовь. Драко вдруг резко втянул воздух. — Нет. Гермиона напряглась. — Что? — Голос. — Мой? — Нет. Не сейчас. Старый. Кристалл. Куски. Тео поднялся на одно колено. — Что говорит? Драко зажмурился. — Хорошо. Ответственность. Остановись. Устранить. Устранить. Устранить… Гермиона почувствовала, как холод прошёл по позвоночнику. — Это сонный откат или активация? — Не знаю, — сказал Тео, и в его голосе не было прежней защиты. — Драко, ты видишь Гермиону? Драко открыл глаза. Посмотрел на неё. Слишком долго. Слишком страшно. — Да. — Что она? — Гермиона. — Не источник? Руны вспыхнули ярче. Драко выгнулся, насколько позволила собственная попытка держаться. Связанные руки дёрнулись, ткань натянулась. Он издал звук, который не был криком, но был слишком близко к нему. — Не спрашивай так! — резко сказала Гермиона. Тео побледнел. — Да. Принято. Драко дышал часто, голову опустил, волосы упали на лицо. На секунду Гермиона подумала, что он сейчас скажет «пепел». Почти хотела, чтобы сказал. Тогда можно было бы развязать. Сделать действие. Закончить хотя бы эту часть. Он не сказал. — Я не знаю, где я, — произнёс он вместо этого. Тео встал. — Драко. — Не подходи. — Я не буду. Слушай комнату. — Белая. — Нет. — Свет. — Нет. — Запах. — Дерево, дождь, камин, идиотский лавандовый настой твоей матери. Драко хрипло рассмеялся, и смех сразу сорвался в боль. — Ненавижу лаванду. — Я знаю. Гермиона тихо сказала: — Я на полу. У кровати. На мне твой плед? Нет, он на твоих руках. Моя палочка на коленях. Твоя на полу у тумбы. Тео у двери и делает вид, что не боится, но у него лицо как у человека, который сейчас проклянёт весь мир за изобретение мебели. — Очень информативно, — сказал Тео. — Зато правда. Драко поднял голову. Его взгляд постепенно возвращался. Не полностью. Но достаточно, чтобы он увидел их обоих. — Я сам попросил, — сказал он. Гермиона кивнула. — Да. — Это не они. — Нет. — Я могу сказать… — Пепел. Он закрыл глаза. — Да. Тео стоял у двери и молчал. Гермиона видела, как трудно ему не говорить. Не стать голосом, не стать якорем, не заполнить комнату инструкцией. Но он молчал. И это, возможно, было его частью доверия: не спасать раньше просьбы. Минут через двадцать свет под кожей Драко начал гаснуть. Не исчезать — уходить глубже, оставляя после себя бледность, пот на висках, дрожь в плечах и такую усталость, что Гермионе стало физически больно смотреть. Он больше не пытался рваться. Просто сидел, связанные руки на коленях, голова опущена, дыхание всё ещё неровное, но уже его. — Развяжи, — сказал он. Гермиона поднялась. — Пепел? Он посмотрел на неё. В его глазах было что-то тёмное и почти благодарное, от чего ей захотелось отвернуться, потому что благодарность после такого легко становилась ещё одной формой боли. — Нет. Я прошу. Она подошла и развязала узел. Пальцы не слушались сразу. Ткань, влажная от его пота, зацепилась за запястье. Гермиона действовала медленно, чтобы не дёрнуть. Когда руки освободились, Драко не убрал их. Просто смотрел на красные следы от мягкой ткани. Даже плед оставил следы. Не раны. Но полосы. Тео сделал шаг вперёд. Остановился. — Можно? — спросил он. Драко не поднял головы. — Куда? — К рукам. Проверить, не пошло ли по старым рунам. Драко молчал. Потом протянул ему правую руку. Не Гермионе. Тео. Гермиона отошла на полшага, и ревность, странная, тихая, почти стыдная, кольнула её даже сейчас. Не потому что Драко выбрал Тео вместо неё. Потому что это движение было из их языка. Старого. Телесного. До неё и после неё. Но она уже знала: если пытаться вырезать этот язык, они все истекут кровью. Тео сел на край кровати, очень осторожно, взял Драко за запястье и провёл пальцами вокруг следа. Руки у него всё ещё дрожали, но меньше. Драко смотрел на их пальцы. Гермиона смотрела на обоих. — Не активны, — сказал Тео тихо. — Только откат. — Ты уверен? — Нет. Но достаточно. Драко хмыкнул. — Люблю твою новую честность. Она отвратительна. — Мне тоже не нравится. — Тогда мы согласны. — Редкий ужас. Гермиона села обратно на пол, потому что ноги снова перестали держать. Драко посмотрел на неё. — Я не взял палочку. — Я видела. — Хотел. — Я знаю. — Не чтобы ударить вас. — Я знаю. — Чтобы почувствовать, что могу. — Да. Он закрыл глаза. — Блядь. Тео всё ещё держал его запястье. — Это был приступ не полного протокола. Похоже на ночной откат после сна, усиленный тем, что мы весь день держали связку открытой. Гермиона рядом, я рядом, ты без сна, палочка, разговор о финальном блоке. Слишком много активаторов. — Не превращай это в отчёт, — сказал Драко устало. Тео замолчал. Потом медленно кивнул. — Ты испугался. Драко открыл глаза. — Что? — Ты испугался, что возьмёшь палочку и не поймёшь, зачем. Драко смотрел на него несколько секунд. — Да. — Я тоже. — За меня? — За всех. — Слишком благородно. — Врёшь. Тебе нравится, когда не только за тебя. Драко отвернулся, но не забрал руку. Гермиона почувствовала, как внутри что-то устало опустилось. Эта ночь не была победой. Они не победили приступ, не вылечили блок, не доказали, что доверие спасает. Драко попросил связать руки, потому что боялся себя. Гермиона связала, потому что уважила его выбор, но всё равно её пальцы до сих пор помнили узел. Тео не смог сделать это сам, но смог остаться и потом проверить следы. Каждый из них сделал что-то невозможное и всё равно остался в грязи. — Сегодня никто больше не спит один, — сказала Гермиона. Драко повернул голову. — Нет. — Да. — Грейнджер. — Это не обсуждение романтического уклада. Это безопасность. Один дежурит в комнате, где спит другой. Не в постели, если не хочешь. На кресле. У двери. Где угодно. Но не за стеной. Тео тихо сказал: — Она права. Драко посмотрел на него. — Ты сегодня слишком часто это говоришь. — Компенсирую годы обратного. — Не смешно. — Знаю. Драко выдохнул и лёг обратно, будто тело наконец выбило из него остатки сопротивления. Тео отпустил его руку, но Драко вдруг сжал его пальцы сам. На секунду. Не крепко. Просто удержал, прежде чем отпустить окончательно. Гермиона увидела. Тео тоже. Никто не сказал ничего. Иногда молчание было единственным способом не испортить движение, которое едва выдержало собственную честность. Через несколько минут Драко уснул. Не глубоко. Неровно. С напряжённым лицом и руками поверх одеяла, чтобы их было видно. Гермиона сидела в кресле у окна. Тео — на полу у кровати, спиной к стене, будто всё ещё не доверял ни комнате, ни себе, ни сну. — Ты не обязан сидеть на полу, — прошептала Гермиона. — Знаю. — И всё равно? Тео посмотрел на неё. Усталый. Без улыбки. — И всё равно. Она кивнула. За окном снова начался дождь. Малфой-мэнор стоял в темноте, старый, закрытый, полный чужих голосов, недосказанных признаний, недочиненных фильтров, палочек, которые то лежали на столе, то возвращались в руку, и людей, которые учились жить рядом так, будто это не страшнее любой пытки. Гермиона смотрела на Драко, на Тео, на мягкий плед, скомканный у края кровати, и думала, что завтра им придётся снова есть, спорить, читать документы, думать о нижнем хранилище, объяснять Гарри неполную правду и делать вид, что они всё ещё способны на план. Но этой ночью план был проще. Не оставить одного. Не перепутать страх с властью. Не назвать связку спасением слишком рано. И если кто-то снова попросит завязать ему руки, помнить: иногда доверие выглядит не как раскрытая ладонь. Иногда оно выглядит как узел, который можно развязать.