Глава 36. Нечем оправдаться

К вечеру Малфой-мэнор перестал быть убежищем и стал перевязочной, архивом, камерой ожидания и местом, где слишком много людей пытались не говорить вслух то, что уже случилось. Дом не любил Уизли. Это было заметно не по дверям и не по портретам даже, хотя портреты в коридорах молчали с таким видом, будто их заставили смотреть на падение цивилизации в прямом эфире. Это чувствовалось в воздухе. В том, как старые защитные чары сначала ощупывали Перси, лежавшего в восточной гостиной, и только потом нехотя признавали его раненым, а не вторгшимся. В том, как домовики приносили зелья с безупречной скоростью, но ставили их на поднос чуть дальше от Гарри, чем от всех остальных, будто дом всё ещё помнил фамильные оскорбления лучше живых. В том, как камин отказывался разгораться ровно, когда Гарри пытался отправить сообщение Молли, и Драко, проходя мимо, сухо сказал, что Мэнор, вероятно, считает семейные истерики Уизли угрозой акустической безопасности. Гарри не ответил. Это было плохим знаком. Он сидел у дивана, на котором лежал Перси, и держал брата за руку так крепко, будто мог физически удержать пульс внутри тела, если сожмёт пальцы достаточно правильно. Перси то приходил в себя, то снова проваливался, иногда узнавал Гарри, иногда спрашивал, где протокол, иногда пытался сесть и подписать невидимую бумагу на собственном колене. После третьей попытки Тео наложил на него мягкую фиксацию рук, и Гарри так посмотрел на него, что в комнате стало почти слышно старую войну. — Это не Брут, — сказал Тео спокойно, хотя голос у него был изношенный, как ткань на сгибе. — Если он снова начнёт писать, контур может цепляться за движение. Я не связываю его. Я не даю ему закончить петлю. — Он очнётся и увидит, что не может двигать руками, — сказал Гарри. — Да. — И, возможно, решит, что мы делаем с ним то же самое. — Возможно. Гарри поднялся так резко, что стул задел ковёр. — Ты всегда так отвечаешь? Как будто всё уже случилось и осталось только выбрать, насколько мерзко это назвать? Тео посмотрел на него снизу вверх. На губе всё ещё темнела трещина, фильтр у горла был переписан наспех и держался плохо, правая рука после работы с контуром Перси чуть дрожала. Он мог бы ответить резко. Мог бы сказать Гарри, что тот слишком поздно обнаружил, как выглядят чужие фиксаторы без героического освещения. Мог бы сделать то, что у него получалось лучше всего: попасть точно, спокойно, почти ласково. Но рядом лежал Перси. И Гермиона стояла у камина с синей папкой в руках. Поэтому Тео только сказал: — Нет. Иногда я отвечаю хуже. Гарри отвернулся. Драко, стоявший у окна, тихо усмехнулся, но без удовольствия. Он весь день двигался так, будто тело у него было собрано из осколков и вежливости: достаточно ровно, чтобы не дать Поттеру повод спросить, достаточно резко, чтобы никто не решил, будто он нуждается в помощи. Серый след на его горле то гас, то становился резче, когда в комнате звучало слово «формулировка», когда Перси начинал бормотать, когда Гермиона открывала папку с протоколом заседания. Он почти не смотрел на неё после того разговора в гостиной. Не избегал прямо. Это было бы слишком заметно. Просто каждый раз, когда взгляд должен был встретиться, он выбирал что-то рядом: край папки, стекло, руки Тео, рукав Гарри, пятно крови на воротнике Перси. Гермиона предпочла бы, чтобы он злился открыто. Открытая злость хотя бы имела форму. Текущая — копилась, как тёмная вода за стеной. Они сделали копии документов к пяти вечера. Не все. Только главное: реестр живых, матрицу P-14, протокол закрытого заседания, выдержки из её отчёта и список присутствовавших. Тео настоял на трёх наборах, Драко — на пяти, Гарри — на одном немедленном пакете для Кингсли, и на этом они почти поссорились уже втроём, потому что Кингсли был министром, министрство было заражено, а доверять человеку, стоящему во главе заражённого здания, было то ли необходимостью, то ли самоубийством в официальной мантии. — Кингсли не Вейл, — сказал Гарри. — Прекрасно, — ответил Драко. — Надеюсь, у них разные визитки, чтобы мы не перепутали. — Малфой. — Поттер. — Не сейчас. — Когда? Когда твой следующий родственник начнёт кашлять кровью из-за красивой цитаты? Гарри ударил ладонью по столу. Гермиона подняла голову. — Хватит. Драко посмотрел на неё впервые за час. Холодно. Почти ровно. — Тебе не надоело говорить это слово? Она сжала папку сильнее. — Нет. — Жаль. Оно всем очень помогло. Тео сразу поднял глаза. — Драко. — Что? — Драко даже не повернулся к нему. — Слишком рано? Гермиона почувствовала, как Гарри рядом напрягся, но не дала ему сказать. Это было её. Этот удар был направлен в неё. Он ждал, попадёт или нет. Попал. Не потому что слово «хватит» было её виной. А потому что после закрытого заседания любое слово могло оказаться виной, если достаточно долго смотреть на него под нужным углом. — Да, — сказала она. — Рано. Драко чуть склонил голову. — Извини. Я забыл, что для удобных сроков раскаяния у нас теперь тоже должна быть комиссия. Гарри резко шагнул к нему, но Тео поднялся между ними быстрее, чем должен был после сегодняшнего дня. — Поттер, не надо. — Он сейчас не со мной разговаривает, — сказал Гарри. — Именно поэтому не надо. Драко посмотрел на Тео, и на секунду в его лице мелькнуло что-то почти детское, почти грязное в своей обиде: не защищай её от меня. Потом оно исчезло под усмешкой. — Всё в порядке, Нотт. Грейнджер умеет держать удар. Её формулировки выдерживают куда хуже, чем она сама. В комнате стало тихо. Даже Перси перестал бормотать. Гермиона медленно закрыла папку. — Повтори. Тео тихо сказал: — Не надо. Она не посмотрела на него. — Я попросила повторить. Драко выдержал паузу. Достаточно длинную, чтобы ещё можно было остановиться. Достаточно короткую, чтобы стало ясно: он не остановится. — Я сказал, что твои формулировки выдержали хуже, чем ты. Их взяли, вывернули, приложили к нашим шеям и назвали это безопасностью. А ты стоишь здесь с лицом человека, который впервые узнал, что правильные слова не перестают быть оружием только потому, что их написали чистыми руками. Гарри выругался. Тео закрыл глаза. Гермиона кивнула. Один раз. Очень спокойно. — Хорошо. Драко вздрогнул, но в этот раз не от триггера. От того, как она произнесла слово. Сухо. Сознательно. Почти жестоко. — Не играй так, — сказал он тихо. — А ты не бей туда, где уже больно, если не хочешь, чтобы тебе ответили. — Я не боюсь твоих ответов, Грейнджер. — Врёшь. Он улыбнулся. Плохо. — Да. Гарри сделал шаг. — Гермиона. Она подняла руку, останавливая его. — Гарри, останься с Перси. — Я не собираюсь смотреть, как он… — Останься с Перси, — повторила она, и теперь в голосе было достаточно старой Гермионы, чтобы Гарри услышал не просьбу, а решение. Он смотрел на неё несколько секунд. Потом, сжав челюсть, вернулся к дивану. Тео не двигался. — Гермиона, — сказал он тихо. Она наконец посмотрела на него. — Нет. Он понял. Не согласился. Но понял. Это тоже было почти невыносимо: как быстро они все трое научились различать, когда вмешательство будет помощью, а когда — ещё одним способом украсть у человека право самому дойти до края. Драко отвернулся первым и вышел из гостиной. Гермиона пошла за ним. Малфой-мэнор проводил их коридорами, где становилось холоднее с каждым шагом. Дождь за окнами давно перешёл в нудную серую стену, сад растворился в мокрой темноте, портреты молчали слишком старательно, а старый дом, кажется, уже решил не вмешиваться в очередную катастрофу живых, потому что в нём всё равно никогда не спрашивали разрешения у стен. Драко вошёл в библиотеку. Не в ту круглую гостиную, где они разбирали список. В главную семейную библиотеку — тёмную, высокую, с двумя ярусами полок, тяжёлой лестницей на рельсах, зелёными лампами на длинном столе и камином, в котором огонь горел с неприятно ровной аристократической дисциплиной. Здесь пахло кожей, пылью, древесным лаком, старыми проклятиями и той чистокровной уверенностью, что любая грязь становится наследием, если продержать её в архиве достаточно долго. Драко остановился у стола и положил ладони на столешницу. — Ну? — сказал он, не оборачиваясь. — Ты пришла потребовать извинений? Гермиона закрыла дверь. Не захлопнула. Просто закрыла. — Нет. — Как неожиданно. — Я пришла, потому что ты хочешь ссоры. Он тихо рассмеялся. — А ты, разумеется, пришла отказать мне в этой роскоши? — Нет. Я пришла дать тебе её. Драко повернулся. Огонь из камина резал его лицо на тёплые и холодные части: скулу, тень под глазом, линию рта, серую прожилку у шеи. Выглядел он почти красиво, если не знать, сколько злости в нём сейчас ходит под кожей и сколько чужих формулировок он пытается переварить, не захлебнувшись. — Осторожнее, Грейнджер. Я могу принять приглашение. — Прими. Он смотрел на неё внимательно. — Ты злишься. — Да. — На меня? — В том числе. — Наконец-то что-то честное. Она подошла ближе, но остановилась с другой стороны стола. Между ними лежала широкая тёмная столешница, книги, лампа, нож для писем, стопка чистого пергамента и слишком много того, что нельзя было разложить по предметам. — Ты хочешь, чтобы я сказала, что виновата, — произнесла Гермиона. — Хочешь услышать это не от Вейла, не от протокола, не от твоей боли, а от меня. Чтобы я сама положила себе на язык то, чем ты сможешь меня резать. Драко не ответил сразу. Потом сказал: — А ты хочешь сказать? — Да. Его лицо дрогнуло. — Тогда скажи. Гермиона вдохнула. Воздух в библиотеке был сухой, будто книги за годы выпили из него всё человеческое. — Я виновата в том, что писала слишком уверенно о людях, которых не понимала до конца. Виновата в том, что после войны думала категориями риска, потому что мне было страшно, что всё повторится. Виновата в том, что поверила: если я точно сформулирую, где опасность, система не посмеет сделать из этого пытку. Виновата в наивности, которая выглядела как компетентность. Виновата в гордости, потому что мне нравилось, что мои отчёты слушают взрослые люди, у которых были кабинеты, печати и право решать. Виновата в том, что слишком поздно поняла: правильная сторона тоже любит чистые слова для грязной работы. Драко смотрел на неё неподвижно. — Продолжай. Она усмехнулась. — Нет. — Почему? — Потому что дальше ты хочешь не правды, а крови. — Разве ты не за ней пришла? — Нет. Я пришла, чтобы не дать тебе сделать из моей вины единственную вещь, которая объясняет твой стол. Тишина стала плотной. Драко медленно убрал ладони со стола. — Мой стол? — Белый стол. Брут. Руны. Команды. Твоё тело, которое они держали. Твой голос, который они ломали. Твоя ярость, которую они использовали как доказательство. Мои слова были частью языка. Да. Но не я создала мир, в котором тебя сочли допустимым материалом. Не мои отчёты учили тебя смотреть на маглорождённых как на грязь. Не я строила семейные архивы, где поколениями хранили проклятия на случай политического неудобства. Не я решила, что кровь делает человека выше. Не я дала Вейлу страну, где бывших врагов легче было не слушать, потому что вы сами годами делали всё, чтобы вас боялись. Он побледнел. — Вот оно. — Да. — Ты ждала момента? — Нет. Я пыталась его не произносить. — Как благородно. — Не благородно. Разумно. Потому что это правда, но правда, сказанная как нож, всё равно остаётся ножом. Драко обошёл стол медленно. Гермиона не отступила. — Ты хочешь сказать, что мы сами виноваты? — Я хочу сказать, что Вейл смог сделать программу не на пустом месте. Он взял послевоенный страх, мою злость, вашу репутацию, тёмные архивы, семейные связи, старые преступления, настоящие риски, всё смешал и назвал это стабилизацией. Он не создал всю грязь. Он её систематизировал. — Удобно, — сказал Драко. — Очень удобно. Моя семья была чудовищами, значит, когда меня положили на стол, это просто историческое следствие. — Я этого не сказала. — Нет, сказала. Просто чистыми словами. Гермиона почувствовала, как пальцы сжимаются сами. — Не смей. — Что? Называть твои чистые слова чистыми словами? — Делать вид, что я оправдываю пытки. — А ты не делаешь вид, что понимаешь их лучше меня? Он оказался слишком близко. Не касался. Но расстояние стало таким, где уже можно было слышать дыхание. — Я пытаюсь понять систему, чтобы её разрушить, — сказала Гермиона. — Ты всегда пытаешься понять систему. Даже когда система держит меня за горло твоими же фразами, ты всё равно ищешь, как правильно её разобрать, классифицировать, доказать, подать, обжаловать, разнести на заседании. Мерлин, Грейнджер, тебя можно положить в белую комнату, и ты попросишь протокол освещения. Она ударила его словами быстрее, чем успела решить: — А тебя можно вывести из белой комнаты, но ты всё равно найдёшь способ сделать боль единственным языком, на котором с тобой можно говорить. Драко замер. Руны на горле вспыхнули тонкой серой линией. Гермиона поняла, что попала. И не остановилась. Потому что он тоже не остановился. Потому что они оба уже выбрали не правду, а место, где правда режет глубже. — Ты сейчас хочешь, чтобы я стала единственной виноватой, — сказала она. — Потому что тогда тебе не придётся смотреть на то, что часть твоего прошлого действительно была опасной. Что ты не был пустой жертвой, в которую государство просто вложило боль. Ты был мальчиком, который вырос среди людей, считавших насекомыми тех, кто не подходил им по крови. Ты был подростком, который хотел власти, пока власть не повернулась к нему другой стороной. Ты был человеком, который уже умел причинять боль до Брута. Они не создали твою жестокость, Драко. Они только сделали из неё повод. Он шагнул к ней так резко, что стул сбоку ударился о полку. — Повтори. — Нет. — Повтори, блядь. — Ты услышал. — Ты говоришь это так, будто знаешь, кем я был. — Я знаю достаточно. Он рассмеялся. Холодно. — Ты знаешь школьные коридоры, несколько допросов, отчёты, свои благородные выводы и то, как приятно было ненавидеть меня, когда я был удобным символом всего, что ты пережила. Ты не знаешь, как это — ждать, когда отец вернётся из собрания живым или нет. Не знаешь, как это — смотреть, как мать улыбается людям, которые могут убить тебя за неправильное слово. Не знаешь, как это — быть шестнадцатилетним мальчишкой с меткой на руке и понимать, что либо ты полезен чудовищу, либо твоих родителей превратят в урок для остальных. Ты не знаешь, Грейнджер. Ты просто очень хорошо пишешь о рисках. — Не используй войну, чтобы обелить себя. — А ты не используй свою боль, чтобы судить всё, что не поместилось в твою правду. Они стояли почти вплотную. Гермиона чувствовала запах его кожи, дыма, мэноровской пыли, зелья, которым Тео утром обрабатывал его руку. И ещё — что-то острое, металлическое, не кровь, но близкое. Магия под кожей. Блок, который просыпался не как приступ, а как злость, нашедшая знакомую дорогу. — Я не обеляю себя, — сказал Драко. — Я знаю, кем был. Лучше тебя знаю. Я помню, что говорил. Что думал. Чего хотел. Я помню, каково это — презирать тебя до тошноты и всё равно смотреть, потому что ты была умнее всех нас. Я помню, как хотел, чтобы ты ошиблась, упала, сломалась, потому что тогда мир снова стал бы понятным. Я помню, как в поместье твоя кровь была на полу, а я стоял и не сделал достаточно. Это всё моё. Не их. Не Брута. Моё. Но ты сейчас хочешь положить это рядом со столом и сказать: «Видишь, они просто воспользовались уже существующим». Как будто если нож был грязным до того, как его сунули мне под кожу, это что-то объясняет. Гермиона почувствовала, как воздух уходит из лёгких. Поместье. Пол. Беллатриса. Собственная рука, зажатая, крик, запах крови и пыли, Драко где-то рядом, его лицо, которое она тогда видела кусками, через боль, через волосы, через камень под щекой. Он не произнёс это как оправдание. И от этого стало хуже. Он знал, что это его. Но хотел, чтобы она знала тоже. — Ты прав, — сказала она тихо. Он моргнул. — Что? — Я хотела положить это рядом. Чтобы стало понятнее. Чтобы было не так страшно, что мои слова были частью системы. Если есть много причин, моя вина меньше. Удобно, правда? Драко застыл. Она улыбнулась. Неприятно. — Но ты тоже хочешь удобства. Просто другого. Ты хочешь, чтобы я была достаточно виновата, чтобы тебе не пришлось признавать, что ты сам сейчас выбираешь ранить меня. Не программа. Не Вейл. Не голос. Ты. Он отвернулся, будто она ударила его ладонью. — Осторожнее. — Нет. Ты хотел ссоры. Вот она. — Ты не знаешь, чего я хотел. — Знаю. Ты хотел, чтобы я сказала что-нибудь настолько жестокое, чтобы ты мог уйти и назвать это моей виной. Драко резко повернулся. — Не приписывай мне свои привычки. — Какие? — Искать моральное основание до того, как сделать грязь. Она ударила его. Не кулаком. Словом, которое ненавидела почти так же сильно, как он: — Трус. Он стал совершенно неподвижным. Гермиона поняла, что перешла границу. И всё равно договорила. — Ты трус, когда прячешься за жестокостью. Когда говоришь то, что нельзя отозвать, потому что боишься попросить. Когда делаешь боль доказательством, что ты ещё жив. Когда держишь палочку так, будто если не сломаешь что-то сейчас, сломаешься сам. Когда смотришь на Тео как на человека, без которого не можешь дышать, и называешь это раздражением. Когда смотришь на меня как на женщину, которую хочешь, ненавидишь, боишься и обвиняешь, и называешь это триггером. Ты трус не потому, что боялся. Мы все боялись. Ты трус, потому что иногда до сих пор выбираешь сделать больнее первым, чтобы никто не увидел, что тебе больно. Драко схватил со стола серебряный нож для писем. Не чтобы ударить её. Она поняла это сразу. И всё равно тело среагировало раньше мысли. Плечи напряглись, дыхание оборвалось, пальцы потянулись к палочке. Он увидел. На его лице что-то сломалось. Не мягко. Не красиво. Будто треснуло стекло изнутри. — Ты подумала, что я ударю тебя, — сказал он. Гермиона не ответила. Это было ответом. Он посмотрел на нож в своей руке так, будто только что обнаружил его там. Потом швырнул его в сторону. Нож врезался в книжную полку, пробил корешок старого фолианта и остался торчать, дрожа. — Блядь. Голос у него был хриплый. Гермиона сказала: — Ты хотел, чтобы я увидела. — Нет. — Да. — Я не собирался… — Ты не собирался ударить. Я знаю. Но ты собирался напомнить, что можешь. Он шагнул назад. — Замолчи. — Нет. — Грейнджер. — Ты можешь не трогать меня и всё равно заставить тело помнить, что ты сильнее. Он ударил по столу кулаком. Сильно. Дерево треснуло не пополам, но по поверхности пошла длинная тёмная линия. Лампа подпрыгнула, листы слетели на пол, огонь в камине взметнулся вверх. В коридоре что-то глухо отозвалось — дом услышал. Гермиона не отступила. Только сердце ударило так сильно, что ей стало тошно. Драко дышал тяжело. Руны на горле теперь горели серым, уходили вниз под воротник, проступали на запястье. Но это был не полный срыв. Не команда. Не кристалл. Не голос. Это был он. Разъярённый, раненый, выбирающий, куда деть силу, чтобы не деть её в человека. Маленький прогресс, сказала бы дневная Гермиона. Вечерняя Гермиона хотела ударить его сама. — Видишь? — сказал он с ненавистью к себе, к ней, ко всему вокруг. — Я сломал стол. Не тебя. Должен получить звёздочку? — Нет. — Жаль. Я так старался. — Ты хочешь, чтобы я испугалась и ушла? — Я хочу, чтобы ты перестала стоять там, будто можешь выдержать всё. — А ты хочешь проверить? — Да! Слово сорвалось слишком громко. Потом тишина. Он сам услышал. Гермиона тоже. Драко закрыл глаза. На секунду он выглядел не опасным, а вымотанным до дна. Но секунды было мало. Он снова открыл глаза, и там уже была жестокость — не программная, не чужая. Его собственная. Та, которую он признавал и всё равно не всегда умел остановить. — Да, — повторил он тише. — Хочу. Потому что ты вошла в это всё, Грейнджер, как будто правда обязана сделать тебя сильнее. Ты копаешь, вскрываешь, тащишь на свет, а потом стоишь с этими проклятыми глазами, будто если признаешь достаточно вины, это станет новой формой контроля. Ты думаешь, что если скажешь «я не знаю», то это честность. А может, это просто ещё один способ не выбирать. — Что именно я не выбираю? — Грязь. Настоящую. Без красивого отчёта после. Она усмехнулась. — Ты хочешь, чтобы я стала как ты? — Нет. Я хочу, чтобы ты перестала делать вид, будто можешь идти рядом со мной и не испачкаться. — Я уже испачкалась. — Нет. Ты ещё ищешь, чем отмыться. Фраза попала. Глубже, чем должна была. Гермиона почувствовала, как в груди поднимается что-то горячее, почти слепое. Не вина. Злость. Обида. Желание сделать больно так же точно, как он. И она сделала. — А ты хочешь, чтобы я не отмывалась, потому что тогда тебе будет спокойнее. Если я тоже буду грязной, тебе не придётся смотреть на то, что ты не жертва чистого зла. Ты просто человек, в котором было достаточно гнили, чтобы Вейлу удобно было на ней построить протокол. Он будто не сразу понял. Потом лицо стало белым. Не бледным. Белым. — Скажи ещё раз, — произнёс Драко очень тихо. Гермиона поняла, что сейчас надо остановиться. И не остановилась. — Они не создали тебя с нуля. Драко ударил не её. Он ударил шкаф. Кулаком, без палочки, резко, с таким звуком, что стекло в дверце лопнуло сразу. Осколки посыпались на пол, несколько впились ему в костяшки. Кровь выступила почти мгновенно, тёмная, слишком живая на фоне старого дерева и зелёного света ламп. Он не отдёрнул руку сразу. Наоборот, на секунду прижал её сильнее к разбитому стеклу, будто хотел, чтобы боль догнала смысл. — Драко, — сказала она. Он рассмеялся. — Нет. Не теперь. — Руку. — Оставь. — Ты порезался. — Невероятно. Героиня войны обнаружила кровь. — Не делай этого. — Чего? — Он повернулся к ней, и кровь капнула с костяшек на ковёр. — Не пачкать твою библиотечную сцену? Поздно. Хотя это моя библиотека. Могу пачкать семейные ковры, как захочу. Гермиона сделала шаг к нему. Он отступил. — Не подходи. — Ты ранен. — Я сказал, не подходи. Она остановилась. Это было не победой границ. Это было поражением всего, что только что стало между ними. Дверь библиотеки открылась. Тео вошёл без стука. Конечно. Он окинул взглядом комнату: треснувший стол, нож в книге, разбитый шкаф, кровь на руке Драко, Гермиону у стола, расстояние между ними. Его лицо стало пустым только на секунду. Потом он снова собрался в Нотта, потому что, видимо, иначе упал бы. — Гарри услышал стекло, — сказал он. — Я сказал, что у Малфоев традиционный вечер чтения. Драко усмехнулся. — Осторожно, Нотт. Ещё немного, и я подумаю, что тебе не всё равно. Тео посмотрел на его руку. — Я слишком устал для этой версии разговора. — Тогда выйди. — Нет. — Я не спрашивал. — Я тоже. Гермиона ожидала, что Драко вспыхнет. Он не вспыхнул. Это было хуже. Он внезапно стал очень спокойным, посмотрел на Тео почти ласково, если лаской можно назвать выбор места, куда удобнее ударить. — Ты пришёл стабилизировать меня? Тео не ответил сразу. — Я пришёл посмотреть, кто из вас первый скажет то, что уже нельзя забрать. — Опоздал, — сказала Гермиона. Тео перевёл взгляд на неё. — Вижу. Драко поднял окровавленную руку и посмотрел на осколки в коже. — Ты можешь радоваться. Все живы. Я выбрал шкаф. — Я не радуюсь, — сказал Тео. — А должен. Это же ваш общий любимый прогресс: Малфой сломал вещь, а не человека. Гермиона может внести в отчёт. — Хватит, — сказала Гермиона. Драко повернулся к ней. — Нет. Тебе больше нельзя это слово. Оно плохо выдерживает. Она побледнела. Тео резко сказал: — Драко. — Что? — Это уже не ссора. Это ты ищешь, кто останется рядом после того, как ты сделаешь достаточно больно. Драко улыбнулся. — И ты, конечно, останешься. Профессиональная деформация якоря. — Возможно. — Противно. — Да. Драко подошёл к нему на два шага. Кровь с руки капала на пол, оставляя мелкие тёмные точки. Гермиона видела, как Тео автоматически посмотрел не на лицо, а на руку, на глубину порезов, на дрожь пальцев. И поняла, что это тоже их язык. Драко мог швырять слова, а Тео всё равно первым делом считывал тело. — Не смотри на меня так, — сказал Драко. — Как? — Как будто уже знаешь, что я сделаю. — Я не знаю. — Врёшь. — Да. Драко коротко засмеялся. — Вот видишь, Грейнджер? Мы все учимся честности. Правда, у нас она выглядит как дерьмо. Гермиона смотрела на его руку. — Дай обработать. — Нет. — Драко. — Я сказал нет. Тео тихо произнёс: — Тогда хотя бы вытащи стекло. — Сам справлюсь. — У тебя дрожат пальцы. — У тебя тоже, но я же не лезу. — Ты лезешь постоянно. Просто словами. Драко резко повернулся к нему. — А ты всегда подставляешься, чтобы не дать мне выбрать что-то хуже. Поздравляю, у нас обоих скучные привычки. — Сейчас ты выбираешь хуже. — Нет, — сказал Драко. — Сейчас я выбираю уйти. Гермиона подняла голову. — Куда? Он посмотрел на неё, и в этом взгляде было столько усталой злости, что она уже знала ответ раньше, чем он сказал. — Туда, где никто не будет делать вид, что боль нужно объяснять. Тео побледнел. — Нет. — Как быстро ты догадался. — Драко, не ходи туда. — Почему? Потому что это вредно для стабильности объекта? — Потому что ты хочешь не дуэли. Ты хочешь наказания. Драко улыбнулся. — И ты говоришь это так, будто наказание не было самым честным, что со мной делали весь день. Гермиона не сразу поняла. Потом поняла. — Дуэльный клуб. Он не ответил. — Нет. Он посмотрел на неё почти с насмешкой. — Тебе тоже нельзя это слово. — Ты никуда не пойдёшь. — Осторожнее. Звучит как контроль. — Да пусть звучит. Ты сейчас ищешь, кто разобьёт тебе лицо, потому что сам не можешь вынести то, что сказал и услышал. — Невероятно точная диагностика. Хочешь написать отчёт? — Хочу, чтобы ты остался. Фраза вышла раньше, чем она успела её защитить. Драко замолчал. Тео тоже. На секунду всё могло пойти иначе. Не хорошо. Не красиво. Но иначе. Драко посмотрел на неё так, будто она только что протянула руку к самому мерзкому месту внутри него и не отдёрнула пальцы. В его лице дрогнула та часть, которая могла бы остаться. Могла бы сказать: я не знаю, как. Могла бы сесть на пол среди стекла и крови. Могла бы позволить Тео вытащить осколки, а Гермионе — держать бинт, не превращая это в прощение. Потом он закрылся. Почти слышно. — Поздно, Грейнджер. Она подошла ближе. — Нет. Он отступил к камину. — Да. Потому что если я останусь, я сейчас скажу ещё что-нибудь. Или ты скажешь. Или Нотт скажет свою убийственно точную херню, и мы все будем стоять здесь до утра, выбирая, какая правда сегодня добьёт нас меньше. А там хотя бы всё честно: выходишь в круг, поднимаешь палочку, получаешь по рёбрам, отдаёшь. Никаких отчётов. Никаких моральных оснований. Никакого «я не знала». Только удар и ответ. — Это не честность, — сказала Гермиона. — Это бегство. — Да. Он сказал это без защиты. И от этого она не нашлась. Тео шагнул к нему. — Если уйдёшь сейчас, я пойду за тобой. — Нет, не пойдёшь. — Пойду. — Нотт, ты едва стоишь. Перси держится на твоём временном контуре. Если ты сейчас сорвёшься за мной, он может умереть. Видишь? Даже у моей дурной привычки к саморазрушению есть удобная стратегическая защита. Тео замер. Попал. Драко знал, куда бить. Гермиона сказала: — Тогда пойду я. Драко посмотрел на неё. — Нет. — Ты не решаешь. — В этот раз решаю. Ты не знаешь вход. — Найду. — Это подпольный дуэльный клуб, Грейнджер, не факультатив по самообороне. Там люди не спрашивают, согласна ли ты на грязную магию рядом. Там половина посетителей узнает тебя по газетам и решит, что сорвать кусок славы с Гермионы Грейнджер — прекрасный способ закончить вечер. Ты не пойдёшь туда одна. — Значит, не уходи. Он стоял у камина, с кровью на руке, серым светом на горле, разбитым шкафом за спиной и лицом человека, который уже выбрал неправильно, но ещё ненавидит всех, кто это видит. — Ты сказала, я трус, — произнёс он. Гермиона почувствовала, как всё внутри сжалось. — Да. — Так вот. Сейчас я поступлю как трус. Он бросил щепотку летучего пороха. Огонь вспыхнул зелёным. — Драко! — резко сказал Тео. Драко посмотрел на него. Не с усмешкой. Без неё. — Не снимай фильтр. — Пошёл ты. — И это тоже. Потом он посмотрел на Гермиону. Долго. — Не приходи за мной, если хочешь, чтобы завтра ещё можно было сделать вид, будто мы умеем останавливаться. — Я не буду делать вид. — Тогда тем более. Он назвал адрес. Не полностью. Гермиона услышала только куски: Лютный, задний зал, «Слепой василиск» или «Слепой василёк» — зелёное пламя сожрало конец фразы. Потом он исчез. Камин погас. В библиотеке остались запах дыма, кровь на полу, разбитое стекло и та тишина, которая приходит не после ухода человека, а после того, как он оставляет часть себя в комнате и уносит только тело. Гермиона стояла неподвижно. Тео подошёл к разбитому шкафу, поднял с пола окровавленный осколок, посмотрел на него и аккуратно положил на стол. Его руки дрожали сильнее, чем раньше. — Он назвал не полный адрес, — сказала Гермиона. — Да. — Ты знаешь, куда он пошёл. — Да. Она повернулась к нему. — Где? Тео молчал слишком долго. — Тео. — Если я скажу, ты пойдёшь. — Да. — Если ты пойдёшь сейчас, с той злостью, которая у тебя на лице, ты не вытащишь его. Ты войдёшь в круг вместе с ним, только без правил, которые там хотя бы делают вид, что существуют. — Он может погибнуть. — Нет, — сказал Тео. — Он не пойдёт туда, где его убьют сразу. Он пойдёт туда, где его будут бить достаточно долго, чтобы он мог считать это заслуженным. Гермиона почувствовала тошноту. — Как ты можешь говорить это так спокойно? Тео посмотрел на неё. Впервые за вечер в его лице не было ни иронии, ни протокольной ясности. Только усталость. — Потому что я уже видел, как он выбирает боль, которую может назвать своей. Она хотела сказать что-то резкое. Не сказала. Потому что за дверью в гостиной лежал Перси. Потому что Гарри не должен был узнать, что Малфой ушёл в дуэльный клуб, иначе сорвётся следом. Потому что Вейл уже наверняка двигал свои фигуры. Потому что документы ещё не скопированы полностью. Потому что каждый выбор сегодня был плохим и всё равно требовал выбрать. Тео поднял с пола нож для писем, который Драко вонзил в книгу, и вытащил его. На корешке осталась рваная дыра. — Он вернётся? — спросила Гермиона. Тео вытер лезвие салфеткой, хотя крови на нём не было. — Если сможет. — Это не ответ. — Это единственный честный. Она подошла к столу, увидела капли крови Драко на тёмном дереве и вдруг резко провела рукой по лицу, будто могла стереть всё: ссору, слова, его взгляд, своё «трус», его «твои формулировки», треснувший стол, разбитый шкаф. Не стёрла. — Я сказала слишком много, — произнесла она. Тео посмотрел на неё. — Да. Ответ был без утешения. За это она почти была благодарна. — Он тоже, — добавил Тео. — Это не отменяет моего. — Нет. — Ты ужасно помогаешь. — Я не помогаю. Я стою рядом и не даю тебе соврать себе слишком быстро. Гермиона закрыла глаза. — Ненавижу тебя. — Разумно. Камин оставался тёмным. А далеко отсюда, в Лютном переулке, за лавкой с вывеской, которую днём принимали за склад сломанных артефактов, Драко вышел из зелёного огня в узкий чёрный коридор и почти сразу почувствовал, как Мэнор отпускает его защиту. Это было неприятно. И нужно. Он стоял несколько секунд, опираясь окровавленной рукой о стену. Камень был влажный, пах плесенью, старым пивом, дымом дешёвых сигар, кровью и запрещёнными зельями, которыми люди с деньгами покупали себе право не помнить боль до утра. Где-то внизу кричали. Не от ужаса. От удара. От восторга толпы. От того животного удовольствия, которое возникает, когда два мага перестают делать вид, что дуэль — это искусство, и вспоминают: она всегда была способом поставить чужое тело на место. Драко посмотрел на свою руку. Осколки всё ещё сидели в коже. Он мог вытащить их. Не стал. Боль была маленькой, честной, послушной. Никуда не пряталась. Ничего не объясняла. Просто болела. У двери внизу сидел старый гоблин с серебряной пластиной вместо левого глаза. Он поднял взгляд, узнал Драко, показал зубы. — Малфой. Думал, ты сдох или стал приличным. — И то и другое оказалось преувеличением. — Круг? — Круг. Гоблин посмотрел на кровь. — Правила прежние. Никаких смертельных. Никаких жалоб. Если падаешь и не встаёшь — твои проблемы. Если убиваешь — наши проблемы, а мы не любим проблемы. — Как трогательно. — Имя? Драко хотел сказать старое клубное имя. То, которым пользовался пару лет назад, когда приходил сюда после очередного срыва памяти и делал вид, что просто любит грубую дуэль. Потом перед глазами вспыхнула строка реестра. М-17. Статус: нестабилен. Он улыбнулся. — М-17. Гоблин на секунду замер. Потом рассмеялся. — Любишь драму. — Сегодня особенно. Дверь открылась. Шум ударил сразу: крики, ставки, звон стекла, ругань, топот, влажный жар подвала, запах пота, магии, крови и озона. В центре зала был круг, выжженный на камне. В нём двое магов били друг друга заклинаниями так близко к запрещённым, что любой аврор при виде этого сначала получил бы повышение давления, а потом пачку дел. Один упал на колено, второй ударил по рёбрам. Толпа взревела. Драко вошёл. На него посмотрели не сразу. Потом кто-то узнал. — Малфой! — Смотри-ка, мёртвые аристократы снова полезли драться! — Эй, белобрысый, ты сегодня по протоколу или без? Он не ответил. Снял мантию, бросил на ближайший стул, вытащил палочку и посмотрел на круг. В груди было пусто. Не спокойно. Пусто. Так бывает, когда вся ярость выжгла себе кислород и оставила после себя только место, куда можно принять удар. Распорядитель круга, широкоплечий маг с раздробленным носом и следами старых ожогов по шее, подошёл к нему и прищурился. — Против кого? Драко посмотрел на ближайшего бойца, который уже оценивал его одежду, лицо, руку, кровь и очевидную возможность заработать на сломанном Малфое. — Против того, кто не будет разговаривать. Распорядитель ухмыльнулся. — Таких тут любят. Драко вышел в круг. Камень под ногами был тёплый от чужих заклинаний и крови. Толпа загудела. Первый противник оказался выше, тяжелее и глупее, чем хотелось бы, но зато с хорошим ударом. Он не стал кланяться. Просто поднял палочку и сразу бросил режущее заклинание низко, по бедру. Драко ушёл в сторону поздно намеренно. Луч задел ткань, кожу, оставил горячую линию боли. Хорошо. Нет. Не хорошо. Больно. Просто больно. Он поднял палочку. И впервые за весь день не стал подбирать слова. Только ударил в ответ.