Глава 37. Боль без протокола

В подпольном дуэльном клубе боль не имела морали. Это было почти облегчением. Она не приходила с печатью Министерства, не называлась стабилизацией, не фиксировалась в графе «ожидаемый отклик» и не требовала от человека благодарности за то, что его не убили сразу. Здесь боль была грубой, дешёвой, потной, пахла кровью, озоном, мокрой шерстью старых мантий, алкоголем, перегретым камнем и чужими деньгами, которые шуршали в руках зрителей всякий раз, когда кто-то падал в круг. Здесь никто не говорил «объект», «контур», «целесообразно», «в интересах безопасности». Здесь говорили проще: вставай, сука; бей; ещё; держи; ставлю десять; смотри, Малфой сейчас ляжет. Драко это почти устраивало. Почти. Первый удар он пропустил намеренно, но второй — уже нет. Противник оказался тяжёлым, с грубой магией, которая шла не линией, а толчком, как удар плечом в тесном коридоре. Он бил по корпусу, по ногам, пытался сбить дыхание, заставить Драко согнуться, и несколько первых минут зал действительно думал, что перед ними белобрысый аристократ, пришедший красиво умереть на чужих ставках. Драко дал им эту мысль. Дал противнику попасть режущим по бедру, дал толчковому заклинанию ударить в плечо так, что рука онемела до локтя, дал жаркой вспышке пройти рядом с лицом и оставить на скуле тонкую полосу ожога. Потом ему надоело быть удобным. Он выдохнул, перестал слышать толпу и ударил. Не красиво. Красота в дуэлях была для залов с полированным паркетом, белыми перчатками и зрителями, которые хлопали, когда противник падал в правильной позиции. Здесь красота только мешала. Драко бил коротко, сухо, почти грязно: отвлекающее в лицо, низкое связывающее по колену, режущее не до кости, но достаточно глубоко, чтобы противник дёрнулся, и сразу — силовой толчок в грудь. Тот отлетел на край круга, ударился спиной о невидимый барьер и сполз вниз, хрипя так, будто воздух в лёгких у него пересчитали по монетам. Толпа взревела. — Встал, — сказал распорядитель. Противник попытался подняться. Не смог. Драко стоял посреди круга, с палочкой в левой руке, потому что правая после стекла в библиотеке держалась плохо, и смотрел на него без интереса. Кровь из костяшек стекала по пальцам, мешалась с чужой пылью, засыхала на рукояти палочки. Бедро горело, плечо ныло, ожог на скуле пульсировал в такт сердцу. Было больно. Не достаточно. — Следующий, — сказал он. Распорядитель прищурился. — Ты уверен? Драко медленно повернул к нему голову. — Я похож на человека, который пришёл сюда для умеренной нагрузки? Кто-то в толпе засмеялся. Распорядитель сплюнул на камень за пределами круга и махнул рукой. — Следующий! Второй был умнее. Тоньше, быстрее, с лицом человека, который уже видел богатых мальчиков, приходивших в Лютный за ощущением настоящей жизни, и научился превращать их в дорогие уроки. Он не полез сразу. Обошёл круг, глядя на кровь на руке Драко, на левую стойку, на прихрамывание, на серый след у горла, который Драко не смог спрятать до конца. Улыбнулся, когда понял, что перед ним не просто пьяный аристократ. — Ты тот самый, да? — спросил он. — Министерский исправленный. Зал зашумел веселее. Драко улыбнулся в ответ. — А ты тот самый, кого запомнят как статистическую погрешность. — О, он ещё и говорит. — Пока. Второй ударил не по телу. По рунам. Не точно, не с полным знанием, но достаточно грязно, чтобы зацепить. Заклинание прошлось по горлу как раскалённая проволока, серый след под кожей вспыхнул, и Драко на секунду увидел не круг, а белую палату. Не полностью. Кусок. Свет. Стол. Голос. Слово, которое не успело стать словом. Толпа исчезла. Камень под ногами стал слишком ровным. Драко резко вдохнул. — Вот так, — сказал противник почти ласково. — Значит, правда. Он ударил снова. На этот раз Драко отбил слишком поздно. Магия прошла по ребрам, и боль вышла не тупой, а чистой, острой, почти медицинской. В груди что-то щёлкнуло, дыхание сбилось, палочка в левой руке дрогнула. Зал взвыл, почувствовав кровь не только внешнюю, но и внутреннюю: любимый момент любой толпы, когда человек в круге перестаёт играть роль и начинает действительно разваливаться. Хорошо. Нет. Больно. Просто больно. Драко сжал зубы и поднял палочку. Второй противник улыбался. Плохо. Как Вейл, когда говорил о системе. Как куратор, когда называл боль минимальной. Как любой человек, который понял: перед ним не тело, а кнопка, и теперь надо только правильно нажать. — Остановись, — сказал он. Не голосом Гермионы. Не кристаллом. Просто своим голосом. Грязным, чужим, насмешливым. И всё равно слово ударило. Драко застыл не полностью, но достаточно. Достаточно, чтобы следующий импульс вошёл в живот и сложил его пополам. Он упал на одно колено, упёрся окровавленной рукой в камень и почти рассмеялся, потому что это было так тупо, так мерзко, так предсказуемо: он пришёл сюда за болью, которую выбрал сам, а чужое слово всё равно нашло старую дорожку и ткнуло мордой в то, что выбора у него меньше, чем хотелось. — Посмотри, — сказал противник. Зал смеялся. Драко поднял голову. И ударил снизу. Заклинание пошло не сильное, но точное, как нож под ребро. Противник не успел закрыться. Его отбросило назад, колено вывернулось под неправильным углом, он вскрикнул уже без насмешки, и этот звук наконец оказался настоящим. Не протокольным. Не чужим. Не голосом из кристалла. Драко поднялся. Медленно. С трудом. Ребра болели на вдохе так, что перед глазами темнело. В горле горел старый контур. Правая рука была мокрой от крови, левая устала держать палочку. Он видел перед собой противника, барьер, толпу, свет дешёвых ламп, вспышки ставок, мокрый камень. Не белую палату. Почти победа. — Ещё скажешь? — спросил он хрипло. Противник попытался поднять палочку. Драко наступил ему на запястье. Не ломая сразу. Просто прижал. В зале стало громче. — Скажи, — произнёс он. — Ну давай. Ты же нашёл слово. Противник побледнел. — Я сдаюсь. — Как скучно. Распорядитель рявкнул: — Малфой. Снял ногу. Драко не двигался. На секунду ему очень захотелось нажать сильнее. Не по команде. Не из-за блока. Не из-за Гермионы, не из-за Вейла, не из-за Брута, не из-за того, что этот идиот сказал старое слово. Просто потому что мог. Потому что под подошвой было чужое запястье, тонкие кости, живой страх, и в этом была страшная, почти омерзительная ясность. Он мог сделать боль. Не получить. Сделать. Вот она. Его жестокость. Не программная. Не чужая. Своя. Драко медленно убрал ногу. Толпа разочарованно загудела. Распорядитель посмотрел на него внимательнее. — Третий? Драко хотел сказать да. Тело хотело лечь. Горло хотело пить. Руны хотели то ли вспыхнуть, то ли погаснуть навсегда. Он сказал: — Да. И именно в этот момент в дальнем конце зала стало тихо. Не полностью. Подпольные залы не умеют молчать сразу; шум в них распадается слоями: сначала умолкают те, кто стоит ближе к двери, потом те, кто видит их лица, потом те, кто ещё не понял, но уже почувствовал, что в помещение вошло что-то неправильное. Драко не повернулся. Он понял раньше, чем увидел. По тому, как воздух изменился. По тому, как ожили руны у горла. По тому, как боль в ребрах на секунду стала второстепенной. Гермиона. И Тео. Конечно. Чёртовы невозможные, упрямые, невыносимые… — Блядь, — сказал Драко. Распорядитель проследил его взгляд и расплылся в улыбке. — О, а вот это уже вечер. Гермиона стояла у входа в зал в тёмной мантии, с мокрыми от дождя волосами, прилипшими к вискам, с лицом человека, который прошёл через Лютный переулок не для того, чтобы нравиться местной публике. Рядом с ней был Тео. Бледный до серости, слишком собранный, с фильтром у горла и такой злостью в глазах, что даже клубная грязь на секунду стала приличнее. Он выглядел хуже, чем должен был. Гермиона тоже. Значит, они всё-таки оставили Перси на Гарри, поставили временные защиты, нашли адрес, пришли через чёрный ход или выбили его из кого-то. Значит, не послушали. Разумеется. Гермиона увидела Драко. Кровь на руке. Порез на бедре. Ожог на лице. То, как он держит ребра, хотя не касается их. То, как серый след на горле пульсирует после слова. Она побледнела не резко, а глубоко, будто часть её уже знала, что увидит, но знание всё равно оказалось хуже картинки. Тео смотрел иначе. Он считал повреждения. Драко это ненавидел. И нуждался в этом сильнее, чем имел право. — Уходите, — сказал Драко. Голос прозвучал достаточно громко, чтобы зал услышал. Кто-то присвистнул. — Малфой привёл семью! — Это та самая Грейнджер? — Ставлю двадцать, она его за шкирку вынесет. — А второй кто? Нотт? Да вы охренели, сегодня праздник. Гермиона сделала шаг к кругу. Барьер вспыхнул жёлтым, не пуская её внутрь. — Драко, выйди. Он усмехнулся. — Нет. Она вздрогнула от слова, как он раньше от её «хватит», и это почти доставило ему удовольствие. Почти. — Ты достаточно получил, — сказала она. — Ты теперь решаешь меру? — Я вижу, что ты едва стоишь. — В этом месте это называется участие. Тео подошёл к барьеру, не касаясь его. — Он задел руны? Драко посмотрел на него. — Кто? — Второй. — А если да? — Я спросил не для протокола. — А я ответил не из уважения. Гермиона резко повернулась к Тео. — Что значит задел руны? Драко рассмеялся. — О, не сказал ей? Как благородно. У нас тут был маленький образовательный момент: если достаточно грязно ударить по шее и сказать правильное слово, бывший объект всё ещё может стоять как идиот, пока ему прилетает в живот. Тео побледнел ещё сильнее. — Какое слово? Драко улыбнулся. — Как думаешь? Тео закрыл глаза. Гермиона произнесла очень тихо: — Остановись. Зал не расслышал. Драко расслышал. И тело тоже. Он дёрнулся, будто его ударили уже не заклинанием, а изнутри. Серый след вспыхнул на горле, боль в ребрах резко стала ярче, рука с палочкой опустилась на несколько сантиметров. Гермиона поняла мгновенно. Лицо у неё изменилось так, будто она ударила его сама. — Драко… — Поздравляю, — сказал он, с трудом удерживая голос ровным. — Всё ещё работает. Тео резко повернулся к ней: — Не повторяй. — Я не… — Я знаю. Не повторяй. Распорядитель круга, которому явно начинало нравиться происходящее, подошёл к барьеру с внутренней стороны. — Личная драма за пределами круга. Внутри бой. Малфой, третий противник ждёт. — Боя не будет, — сказала Гермиона. Мужчина посмотрел на неё, медленно, сверху вниз, с той особой Лютной наглостью, которая возникает у людей, привыкших, что закон сюда приходит только за взяткой или трупом. — Милая, ты не там заблудилась. Драко поднял палочку. — Назовёшь её так ещё раз — будешь жевать зубы. Распорядитель улыбнулся шире. — О, защита включилась. Отлично. Ставки поднимаются. Тео не сводил глаз с Драко. — Выйди из круга. — Нет. — Это не просьба. — А что? Кодовая фраза? Тео на секунду действительно потерял лицо. Драко ударил точно. Снова. Гермиона увидела это и, возможно, впервые за вечер поняла полностью: он не просто убегал от боли. Он раздавал её, как сдачу, всем, кто подошёл достаточно близко. — Малфой, — сказала она. — Ты сейчас не доказываешь, что боль твоя. Ты доказываешь, что всё ещё не умеешь остановиться без того, чтобы кто-то не заплатил рядом. Он повернулся к ней. — Неудачный выбор слова, Грейнджер. — Тогда выйди и докажи, что выбор есть. — Нет. — Почему? Он смотрел на неё через барьер, через шум, через грязный свет клуба, и в его глазах на секунду было так много всего, что Гермиона почти забыла, где находится. Он хотел выйти. Она увидела. Хотел так же сильно, как хотел остаться. Хотел, чтобы кто-то забрал у него решение, и ненавидел себя за это желание. Хотел упасть на камень и не вставать. Хотел ударить ещё. Хотел, чтобы она ушла и осталась одновременно. Хотел, чтобы Тео вошёл в круг. Вот это было самое страшное. Он хотел, чтобы Тео вошёл. Тео тоже понял. И всё в его лице стало очень тихим. — Я зайду, — сказал он распорядителю. Гермиона резко повернулась. — Нет. Тео посмотрел на неё. — Он не выйдет на твой голос. — Тогда мы снимем барьер. — И получим зал, полный людей, которые захотят посмотреть, сколько стоит кровь Гермионы Грейнджер. Нет. — Ты едва держишься. — Да. — Перси… — Контур стабилен на четыре часа. Я не ушёл бы, если бы он мог умереть за минуту. — Тео. — Гермиона, — сказал он тише, и в этой тишине было хуже любого крика, — он ждёт меня. Драко оскалился. — Как самонадеянно. Тео повернулся к нему. — Врёшь. Зал загудел. Распорядитель посмотрел с жадным интересом. — Нотт против Малфоя? Вот это я понимаю. Правила те же. Не смертельно. До сдачи или потери сознания. Вмешательство извне — штраф кровью. — Как поэтично, — сказал Тео. — Палочку. Гермиона схватила Тео за рукав. — Не делай из себя его наказание. Он посмотрел на её руку на своей мантии. Потом на неё. — Я постараюсь. — Это не ответ. — Да. — Тео, я серьёзно. Он приблизился настолько, чтобы зал не услышал. — Если я не зайду, он выберет того, кто ударит по рунам ещё раз. Или по твоему имени. Или по любому слову, которое превратит это в срыв. Я не собираюсь спасать его красиво. Я собираюсь остановить его самым грязным способом из доступных. — Он будет бить тебя. — Да. — А ты? Тео усмехнулся без радости. — Я тоже не святой. Он высвободил рукав. Гермиона отпустила не сразу. Потом всё-таки отпустила. Тео вошёл в круг. Барьер вспыхнул за его спиной, отрезая его от неё, от толпы, от нормального мира, если тот сегодня вообще существовал. Он снял мантию и бросил распорядителю, оставшись в тёмной рубашке, застёгнутой до горла. Фильтр у шеи казался чёрной точкой на слишком бледкой коже. Драко смотрел на него так, будто в зале исчезли все остальные. — Ты идиот, — сказал Драко. — Да. — Тебя сейчас сложит первый же откат. — Возможно. — Тогда выйди. — Нет. Драко рассмеялся. — Ты пришёл говорить моими словами? — Нет. Я пришёл, потому что твои уже закончились. Распорядитель поднял руку. — Начали. Первое заклинание Драко было быстрым, злым и слишком сильным для человека, который якобы не хотел по-настоящему ранить. Тео отбил его не щитом, а сдвигом — узким, почти ленивым жестом, который увёл удар в барьер. Толпа взревела, потому что красивое мастерство в грязном месте всегда звучало как оскорбление. Драко ударил ещё. Тео ушёл в сторону, не контратакуя. — Не танцуй, Нотт. — Тогда перестань вести. — Не льсти себе. — Я не льщу. Ты предсказуем, когда хочешь, чтобы тебя остановили. Драко ударил резче. Тео отбил, но откат прошёл по его руке, и Гермиона увидела, как пальцы дрогнули вокруг палочки. Драко увидел тоже. Его лицо исказилось на долю секунды, и он сразу ударил не по правой стороне, а по левой, вынуждая Тео перенести вес. Он всё ещё знал, где у Тео слабее. Даже злой. Даже в круге. Даже когда хотел сделать больно. И Тео знал его. Это стало ясно уже через минуту. Они не дрались как противники, которые изучают друг друга. Они дрались как люди, у которых чужое тело записано где-то глубже памяти. Драко знал, что Тео поднимет плечо перед быстрым боковым щитом. Тео знал, что Драко после сильного удара по корпусу всегда открывает левую сторону на полсекунды, потому что ребра мешают вдохнуть. Драко ловил его на привычке отступать не назад, а по диагонали. Тео отвечал заклинаниями, которые не ломали, а заставляли остановиться, сбивали ритм, гасили импульс, отрезали злость от движения. Это было почти интимнее поцелуя. И намного опаснее. Гермиона стояла у барьера, сжав пальцы так сильно, что ногти впились в ладони. Она видела, как толпа начинает понимать: это не просто бой. Не спектакль. Не дуэль бывших слизеринцев за ставки. Между ними в круге происходило что-то, для чего у зрителей не было слов, зато были деньги и жестокий интерес. Они видели кровь, дыхание, точные шаги, слишком близкие уклонения, ярость без дистанции. Не видели Брут. Не видели белую палату. Не видели руки Тео за спиной, Драко на столе, кристалл с её голосом. Но чувствовали, что перед ними что-то старое и больное. Драко резко сократил дистанцию. Не магией. Телом. Толкнул Тео плечом, сбивая его с линии, и ударил локтем в грудь достаточно сильно, чтобы тот выдохнул. Толпа взревела от восторга: физический контакт в дуэльном круге всегда был грязным подарком. Тео отступил, но не упал, схватил Драко за запястье окровавленной руки и развернул так, что осколки в костяшках явно вошли глубже. Драко зашипел. — Сука. — Да, — сказал Тео сквозь зубы. — Теперь слушаешь? — Нет. Он ударил Тео лбом в скулу. Не сильно до перелома, но достаточно, чтобы голова у Тео мотнулась, а из рассечённой кожи сразу пошла кровь. Гермиона вскрикнула раньше, чем успела себя остановить. — Драко! Он услышал. И это стало ошибкой. Потому что на её голос руны на его горле вспыхнули ярче, а Тео, не теряя секунды, ударил заклинанием прямо в камень у его ног. Не в него. Рядом. Камень взорвался мелкой крошкой, Драко потерял равновесие, Тео перехватил его за ворот рубашки и резко потянул вниз, заставляя не упасть, а согнуться. Их лица оказались слишком близко. — Не на неё, — сказал Тео. — На меня. Драко замер. Зал орал. Гермиона перестала дышать. Тео повторил тише: — На меня, Драко. Вот это слово. Не команда. Не протокол. Имя. Старое, человеческое, слишком дорогое для места, где люди ставили деньги на чужую боль. Драко ударил его коленом в бедро. Тео выругался уже без красоты, по-настоящему, и ответил открытой ладонью по лицу. Не заклинанием. Пощёчиной. Резкой, звонкой, унизительной. Толпа взорвалась смехом и криками, а Драко, кажется, на секунду перестал понимать, где находится. Потом улыбнулся. С кровью на губе. — Вот так лучше. — Я тебя ненавижу, — сказал Тео, тяжело дыша. — Врёшь. — Да. Драко поцеловал его. Не так, как в столовой. Там это было вызовом при Гермионе, ударом, признанием, которое он тут же попытался спрятать. Здесь — посреди круга, под крики толпы, с кровью на губах и палочками в руках — это было почти хуже драки. Он сделал это резко, злым движением, схватив Тео за ворот, словно хотел продолжить удар другим способом. Тео мог оттолкнуть. Не оттолкнул сразу. На секунду ответил так же зло, зубами, дыханием, пальцами, сжавшими рукав Драко на больной руке. Не ласка. Не примирение. Короткое столкновение двух людей, которые слишком долго учили себя переводить нужду в насилие, потому что иначе она становилась невыносимой. Гермиона почувствовала, как ревность и ужас ударили одновременно. Потом Тео оттолкнул Драко. Сильно. — Не здесь, — сказал он. Драко рассмеялся почти безумно. — А где? В белой палате было занято. Тео побледнел так резко, что Гермиона поняла: это не просто жестокость. Это попало в какой-то кусок памяти, который ещё не был открыт. Он на секунду потерял защиту. Драко тоже понял. И сразу пожалел. Слишком поздно. Тео ударил. Не грязно. Не в злости. Точно. Заклинание вошло Драко в грудь как сжатый кулак, сбило дыхание и отбросило его на камень. Он ударился спиной, воздух вышел хрипом, палочка покатилась в сторону. Толпа взревела, требуя добивания. Гермиона бросилась к барьеру. — Остановите бой! Распорядитель даже не посмотрел на неё. — Пока оба в сознании — бой идёт. Тео стоял над Драко, тяжело дыша. Кровь из рассечённой скулы текла к подбородку. Фильтр у горла мигал слабым светом, почти сорванный. Правая рука дрожала так сильно, что палочка ходила в пальцах. Драко лежал на камне и смеялся. Не громко. Плохо. — Давай, — сказал он. — Ну же, Нотт. Заканчивай стабилизацию. Тео опустил палочку. — Нет. — Трус. — Да. — Ударь. — Нет. — Ударь, блядь! Гермиона увидела, как серый след на горле Драко вдруг пошёл вниз, под рубашку, к груди. Не как раньше. Не вспышкой агрессии. Сеткой. Тонкой, неправильной, расползающейся по коже. Тео тоже увидел. — Чёрт, — сказал он. Драко резко выгнулся. Не от удара. От блока. Его тело дёрнулось на камне, рука пошла к горлу, пальцы вцепились в ворот, будто он пытался вытащить из себя невидимую проволоку. Зал сначала обрадовался, решив, что это часть боя. Потом шум сбился. Даже для Лютного было ясно: это уже не дуэль. — Что с ним? — рявкнул распорядитель. — Барьер снимай! — крикнула Гермиона. — Нет, пока… Она достала палочку и направила ему в лицо. — Снимай барьер, или я покажу тебе, как выглядит официальная Грейнджер, когда ей больше не нужен ордер. Распорядитель посмотрел на неё, на Тео, на Драко, который уже хрипел на камне, и, видимо, решил, что деньги деньгами, а связываться с женщиной, готовой снести половину клуба при свидетелях, невыгодно. Барьер погас. Гермиона ворвалась в круг. Тео уже был на коленях рядом с Драко, удерживая его плечо одной рукой, но не прижимая к камню. Это было важно. Даже сейчас он помнил. Не фиксировать сверху. Не закрывать движения полностью. Не давать телу решить, что оно снова на столе. — Драко, смотри на меня, — сказал Тео. Драко хрипло рассмеялся. — Снова? — Да. Снова. Не на них. На меня. — Пошёл ты. — Потом. Гермиона опустилась рядом, но не коснулась сразу. — Что это? Тео смотрел на руны. — Блок одновременного отклика. Источник и якорь рядом, бой, боль, поцелуй, голос, старое слово. Он схватил всё сразу. — Как остановить? — Не знаю. Драко закашлялся, на губах появилась кровь. — Великолепно… полезный Нотт… не знает… — Заткнись, — сказал Тео. — Скажи код… давай… — Нет. — Скажи. — Нет. Гермиона поняла, что Драко не просит. Он провоцирует. Хочет, чтобы Тео сорвался на старую функцию, чтобы всё стало знакомым: якорь, объект, команда, боль. Пусть мерзко, зато понятно. Она наклонилась ближе. — Драко. Он дёрнулся на её голос, но посмотрел. С трудом. — Не приказывай, — выдохнул он. — Не буду. — Не жалей. — Не буду. — Врёшь. — Да. Он почти улыбнулся. Потом тело снова выгнуло, и улыбка сорвалась в боль. Толпа вокруг уже не орала. Люди пятились, кто-то торопливо забирал ставки, кто-то шептал про авроров, кто-то узнавал Гермиону и делал вид, что не узнаёт. Подпольная публика любила кровь, но не любила чужие настоящие катастрофы, потому что настоящие катастрофы обычно приводили за собой проверки, пропавшие заведения и неудобные вопросы. Тео сжал зубы. — Мне нужно снять фильтр. Гермиона резко посмотрела на него. — Ты выдержишь? — Нет. — Тео. — Если не сниму, не поймаю его контур. Если сниму — могу получить откат. — Насколько сильный? Он посмотрел ей в глаза. — Достаточный. Драко хрипло сказал: — Не снимай. Тео замер. Гермиона тоже. Драко попытался сфокусироваться на нём. Руны по груди вспыхивали под рубашкой тонкими серыми линиями, лицо было мокрым от пота, кровь темнела у губ, но в голосе вдруг появилось что-то, не принадлежащее ни клубу, ни Бруту. — Не снимай, — повторил он. — Я сказал. — Это не тебе решать. — Сейчас мне. — Почему? Драко зажмурился. — Потому что я… не хочу… чтобы ты опять платил. Тео перестал дышать на секунду. Гермиона почувствовала, как эти слова делают с ними обоими больше, чем весь бой. Не признание. Не спасение. Не любовь. Просто человек, лежащий на камне в подпольном клубе, наконец сказал вслух то, что раньше превращал в оскорбления: не плати за меня. Тео медленно наклонился к нему. — Тогда сам держись. — Пошёл ты. — Да, это уже было. — Ненавижу… — Знаю. Драко вздрогнул от слова. Тео тут же поправился: — Слышу. Гермиона положила ладонь на камень рядом с рукой Драко. Не на него. Рядом. — Драко, ты не на столе. Ты в круге. Лютный переулок. Подпольный клуб. Здесь воняет дерьмовым алкоголем, кровью и плесенью. Тео рядом. Я рядом. Барьера нет. Никто тебя не держит. Он задышал чуть резче. — Больно. — Я знаю. — Не говори… — Слышу, — сказала она. Его пальцы дёрнулись к её руке. Остановились. Потом всё-таки коснулись костяшками. Не схватил. Просто коснулся. Гермиона осталась неподвижной, хотя внутри всё сжалось. Он сам выбрал контакт. Маленький, почти незаметный, грязный от крови и каменной пыли. Но выбрал. Тео увидел и чуть отодвинул палочку. — Хорошо. Драко резко дёрнулся. — Блядь, — выдохнул Тео. — Прости. — Словарь… — прохрипел Драко. — Нужен… новый… — Да. Гермиона сказала: — Потом составим. Сейчас дыши. — Не командуй. — Тогда не дыши, если хочешь. Умри театрально на грязном полу, чтобы всем было неудобно. Драко хрипло рассмеялся. Смех был ужасный, сломанный, но настоящий. Тео закрыл глаза на секунду, и Гермиона поняла: именно этот смех сказал ему, что Драко возвращается. — Вот, — произнёс Тео. — Ублюдок. — Сам… такой. — Да. Руны начали гаснуть не сразу. Сначала серые линии перестали расползаться. Потом свет на горле стал тоньше. Потом Драко смог сделать вдох без судороги. Он лежал ещё несколько секунд, глядя в потолок подпольного зала, где от сырости чернели балки и дрожали зачарованные лампы. — Я всё ещё хочу тебя ударить, — сказал он Тео. — Очередь. — И тебя, — добавил он Гермионе. — Разумно, — сказала она. Он повернул голову к ней. — Ты пришла. — Да. — Я сказал не приходить. — Я помню. — Невыносимая. — Да. Тео медленно сел на пятки. Его правая рука дрожала уже открыто, фильтр у горла мигал, кровь со скулы капала на ворот рубашки. — Нам надо уходить. Распорядитель подошёл ближе, но остановился, увидев взгляд Гермионы. — Деньги за бой… — Подавись, — сказал Драко с пола. — Малфой, ты устроил срыв в моём круге. Драко попытался подняться. Не смог с первого раза. Это было унизительно, и Гермиона увидела, как злость снова пытается стать щитом, но сил на него почти не осталось. — Выстави счёт в Министерство, — сказал он. — У них хорошие бюджеты на мою нестабильность. Тео поднялся первым и протянул ему руку. Драко посмотрел на неё. Пауза была долгой. Гермиона стояла рядом и не вмешивалась. Драко взял руку Тео. Не красиво. Не легко. Он почти сразу поморщился от боли, Тео тоже, потому что у обоих руки были в отвратительном состоянии, но они всё равно подняли друг друга через это короткое сцепление пальцев. Встали слишком близко. На секунду Драко качнулся, и Тео придержал его за локоть. Драко мог оттолкнуть. Не оттолкнул. — Это ничего не значит, — сказал он хрипло. Тео посмотрел на него. — Врёшь. Драко слабо усмехнулся. — Да. Гермиона взяла его мантию со стула и набросила ему на плечи. Драко вздрогнул от прикосновения ткани, но не отстранился. Потом посмотрел на неё так, будто хотел сказать что-то про библиотеку, про «трус», про её формулировки, про то, что он ушёл, хотя она просила остаться. Вместо этого только выдохнул: — Не здесь. — Не здесь, — согласилась она. Они вышли из клуба не быстро. Так даже лучше: быстрый уход выглядел бы бегством, а Драко, разумеется, предпочёл бы умереть в круге, чем дать Лютному такое удовольствие. Тео шёл слева, Гермиона справа, и никто из них формально не держал его, но если бы он начал падать, оба успели бы. Драко это знал. Злился. Принимал. Снова злился. У двери старый гоблин с серебряной пластиной вместо глаза посмотрел на них и хмыкнул. — М-17, значит. Драко остановился. Гермиона напряглась. Тео тихо сказал: — Не надо. Драко повернул голову к гоблину. — Имя не понравилось? Гоблин оскалился. — Слишком дорогое для такого хренового боя. Драко смотрел на него несколько секунд. Потом вдруг коротко рассмеялся. — Справедливо. Гоблин махнул рукой. — В следующий раз плати заранее. — Следующего не будет, — сказала Гермиона. Гоблин перевёл взгляд на неё. — Все так говорят. — Я не все. — Это видно. Они вышли в Лютный. Дождь здесь казался грязнее, чем в Мэноре. Он стекал по вывескам, собирался в чёрных лужах, смывал с мостовой кровь, плевки, зельевые остатки и мелкие серебряные бумажки от ставок. Воздух был холодный, и после жара клуба Драко передёрнуло. Гермиона заметила, как он прижал руку к ребрам. Тео заметил раньше. — Аппарировать нельзя, — сказал он. — У него ребра, руны и откат. Его размажет. — Тогда камин? — спросила Гермиона. — Ближайший безопасный в «Кривой лампе», через два переулка. Драко хрипло произнёс: — Я в восторге, что вы всё решили. — Можешь возразить, — сказала Гермиона. — После того как перестанешь кровить на ботинки. Он посмотрел вниз. Кровь действительно капала с руки на мокрую мостовую. — Это дорогие ботинки. — Ужасная потеря. — Ты всё ещё злишься. — Да. — На меня? — Да. — На себя? — Да. — Прекрасно. Хоть в чём-то у нас сегодня равновесие. Тео тихо сказал: — Идите. Я прикрою. Драко резко повернулся. — Нет. — Кто-то из клуба может пойти следом. — Тогда пойдёшь впереди. — Драко. — Я сказал нет. Тео посмотрел на него долгим взглядом. — Это уже почти забота. — Это стратегическая усталость от твоего самоубийственного благородства. — Конечно. — Не спорь. — Принято. Гермиона посмотрела на них обоих и поняла, что сегодняшняя дуэль ничего не исцелила. Не могла. Она только вытащила наружу то, что они оба пытались держать под кожей: их связь не была безопасной, не была чистой, не была только травмой и не была только выбором. Она была всем сразу. Кровью на губах. Знанием чужого шага. Ударом, который не идёт до конца. Поцелуем, который случился не там и не так. Отказом снять фильтр, потому что другой наконец сказал: не плати. А она стояла рядом и всё ещё не знала, куда в этой связи входит сама. Не как источник. Не как свидетель. Не как виновная. Как человек. В «Кривой лампе» камин оказался узким, дымным и отвратительно пах тухлой травой, но работал. Тео договорился с хозяйкой коротко, без лишних слов, только бросил на стойку несколько монет и назвал старое чистокровное имя, после которого женщина перестала задавать вопросы. Драко держался до последнего. Только когда зелёный огонь вспыхнул, его колени всё-таки дрогнули. Гермиона подставила плечо. Он опёрся. Не полностью. Но достаточно. — Не думай, что это прощение, — сказала она тихо. Драко повернул к ней лицо. В зелёном свете ожог на скуле казался почти чёрным. — Не думай, что я его прошу. — Врёшь. Он устало закрыл глаза. — Да. Тео вошёл в огонь первым, чтобы открыть защиту Мэнора изнутри. Гермиона и Драко остались на секунду вдвоём перед камином, в грязной таверне, среди чужих взглядов, которые делали вид, что не смотрят. — Я не должен был уходить, — сказал он. Она не ответила сразу. Потом произнесла: — Да. Он кивнул, будто именно этого и ждал. Не утешения. Не мягкости. Не «ничего страшного». Страшное было. И оно не исчезло, потому что он вернулся живым. — А ты не должна была говорить часть того, что сказала, — добавил он. Гермиона посмотрела ему прямо в глаза. — Да. Он усмехнулся краем разбитого рта. — Отвратительно взросло. — Не привыкай. — Не успею. Она взяла горсть летучего пороха. — Мэнор. Огонь поднялся вокруг них. На этот раз Драко не отстранился от её плеча. И это тоже ничего не решало. Но означало достаточно, чтобы они оба промолчали.