Глава 38. Не только она

Малфой-мэнор принял их обратно без вопросов, но с таким тяжёлым, старым молчанием, будто дом тоже видел, откуда они пришли. Зелёный огонь вытолкнул Драко в каминную нишу неровно: он успел сделать шаг, потом второй, а на третьем колено всё-таки подвело. Гермиона подхватила его за плечо, Тео, уже стоявший рядом, поймал за локоть, и несколько секунд Драко висел между ними, злой, мокрый, окровавленный, пахнущий Лютным переулком, дешёвым дымом, чужой магией и собственной попыткой наказать себя так, чтобы никто не смог назвать это просьбой о помощи. — Не надо, — сказал он хрипло. — Поздно, — ответила Гермиона. — Я могу идти. — Врёшь, — сказал Тео. — Да пошёл ты. — Потом. Сейчас ты кровишь на ковёр, а у Малфоев, насколько я понимаю, это почти религиозное преступление. Драко попытался усмехнуться, но вместо этого поморщился так резко, что Гермиона почувствовала его боль через руку. Рёбра. Возможно, трещина. Ожог на скуле. Порезанное бедро. Правая кисть после стекла и дуэли выглядела отвратительно: кожа на костяшках разорвана, в нескольких местах сидели мелкие осколки, кровь уже успела подсохнуть и снова пойти после того, как Тео в круге сжал ему запястье. На губе — кровь, не вся его. На воротнике — тоже. Чужая, его, Тео; после дуэльного клуба всё смешалось настолько, что различать стало почти неприлично. Гарри появился в дверях восточной гостиной через несколько секунд. Он увидел их всех сразу. И лицо у него стало таким, что Гермиона поняла: если сейчас кто-нибудь скажет не то слово, в Мэноре случится вторая дуэль, только уже без правил и подпольного распорядителя. — Где вы были? — спросил он. Тео ответил раньше, чем Драко успел открыть рот: — В месте, куда не стоило ходить. — Это я и так вижу. — Тогда зачем спрашиваешь? Гарри сделал шаг вперёд, но Гермиона подняла руку. — Не сейчас. — Гермиона, он весь в крови. — Я вижу. — Перси очнулся на десять минут, спросил тебя, потом снова начал повторять фразу из протокола. Молли уже четыре раза пыталась прорваться через камин. Кингсли не отвечает. А вы исчезли в Лютный и вернулись так, будто… — Поттер, — сказал Драко устало, — если ты сейчас дочитаешь мне мораль, я действительно упаду, и тогда тебе придётся выбирать, звать домовика или наслаждаться моментом. Гарри посмотрел на него. — Ты идиот. — В этом доме сегодня все удивительно единодушны. — Тебя едва держат на ногах. — Не преувеличивай. Они просто навязчивые. Гермиона сжала его плечо сильнее, чем требовалось. Драко замолчал, но, судя по лицу, только потому, что вдох причинял больше боли, чем очередное оскорбление. — Гарри, — сказала Гермиона уже тише. — Перси? Он несколько секунд смотрел на неё так, будто хотел продолжать ссору, но потом усталость взяла верх. Вся его злость была не только из-за них. Перси лежал в соседней комнате, Министерство молчало, Кингсли не отвечал, Вейл оставался где-то снаружи, а старый дом Малфоев действительно выглядел как худшее место, где можно пытаться сохранить жизнь Уизли. — Стабильно, — сказал Гарри и сам вздрогнул от этого слова. — Чёрт. Не так. Он жив. Дышит ровнее. Но иногда повторяет: «формулировка принята к исполнению». Я не знаю, что это значит. Тео закрыл глаза. — Значит, матрица всё ещё цепляется за речевой контур. — Ты можешь… — Сейчас нет, — сказала Гермиона, потому что Тео уже собирался сказать «да». Он посмотрел на неё. Без раздражения. Это было хуже. — Я проверю через полчаса. — Через час. — Гермиона. — Через час, — повторила она. — Если ты сейчас полезешь в чужой контур после того, что было в круге, я сама тебя вырублю. И не магически. Драко тихо хмыкнул. — О, вот это уже звучит почти семейно. — Тебе тоже лучше молчать. — Разумно. Гарри смотрел на них всех, и в его лице постепенно появлялось понимание, которого Гермиона хотела избежать хотя бы до утра. Он видел Драко и Тео. Видел кровь на губах обоих. Видел, как Тео держит Драко за локоть не как лекарь и не как просто человек, поддерживающий раненого, а так, будто знает, где можно сжать, чтобы не сделать хуже. Видел, как Драко не оттолкнул его сразу. Видел её руку на плече Драко. И, возможно, впервые понял, что всё это не помещается в привычные категории «они работают вместе», «они травмированы», «это странно, но сейчас война». — Я не буду спрашивать, — сказал он наконец. — Какая редкая мудрость, Поттер, — выдохнул Драко. — Но потом спрошу. — Разумеется. Гермиона не дала этому продолжиться. — Нам нужна комната, горячая вода, бинты, зелья от переломов и ожогов, игла для осколков. И чтобы никто не входил без стука. — В малой ванной возле синей спальни, — сказал Драко. — Ты туда дойдёшь? — Если перестанете обсуждать меня как мебель, возможно. Тео чуть наклонился к нему. — Мебель обычно полезнее и меньше спорит. — Тогда иди обними шкаф. — После тебя. Гермиона почти сказала «хватит», но остановилась вовремя. Слово застряло между зубами, и она почувствовала, как от этого маленького усилия у неё свело челюсть. Словарь действительно нужен был новый. Им всем. Потому что прежний оказался либо украден, либо заражён, либо слишком остёр, чтобы пользоваться им в комнате, где каждый второй звук мог попасть в старую рану. Они довели Драко до малой ванной без новых скандалов, что уже можно было считать достижением. Мэнор по дороге услужливо зажигал настенные лампы, но делал это приглушённо, будто дом наконец понял, что яркий свет сегодня лучше не трогать. Ванная оказалась не маленькой, конечно, потому что Малфои даже слово «малая» произносили с презрением к нормальным человеческим размерам. Тёмный мрамор, широкая медная ванна, тяжёлое зеркало, шкаф с зельями, чистые полотенца, серебряные крючки, на которых любая кровь выглядела особенно неприлично. Драко сел на край ванны. Не сам. Почти сам. Гермиона закрыла дверь, наложила заглушающие чары и только тогда позволила себе выдохнуть. Тео уже открывал шкаф с зельями так, будто бывал здесь раньше. Возможно, бывал. Эта мысль ударила неожиданно: не ревностью даже, а тем самым неприятным ощущением, что в доме, в теле Драко, в движениях Тео есть маршруты, которых она не знает и не должна была знать, но теперь вынуждена учитывать, если хочет не врезаться в них с размаха. — Ты знаешь, где у него зелья, — сказала она. Тео не обернулся. — Я знаю, как обычно устроены шкафы у людей, которые считают себя лучше хаоса. — Не уходи в сарказм. — Хорошо. Драко дёрнулся. Тео замер. Гермиона закрыла глаза. — Блядь, — сказал Драко с усталостью человека, которому уже даже триггеры начали казаться дурной шуткой с повторением. — Принято, — исправился Тео сухо. — Мне нужно обезболивающее, кровоостанавливающее, ожоговое, что-то для рёбер и щипцы. — Верхняя полка справа, — сказал Драко. Тео посмотрел на него. — А говорил, можешь сам. — Я могу сам. Я просто великодушен к твоей навязчивой полезности. — Тебя сейчас будет тошнить от обезболивающего, если примешь на пустой желудок. — Как романтично, ты помнишь. — Как практично, я не хочу убирать блевотину с мрамора. Гермиона резко сказала: — Оба заткнитесь хотя бы на две минуты. Они послушались. Не потому что она приказала. Потому что оба, кажется, тоже устали от собственных языков. Первые несколько минут были почти медицинскими. Снять мантию. Разрезать испорченную рубашку по боку, чтобы не тянуть через плечо. Проверить рёбра. Драко выругался так грязно, что Гермиона, несмотря на всё, почти успокоилась: если у человека хватает сил так ругаться, он хотя бы не умирает немедленно. Тео работал молча. Слишком молча. Его пальцы, дрожавшие в клубе, теперь стали почти ровными, но Гермиона видела, что это не восстановление, а контроль, затянутый до боли. На скуле у него кровь засохла тёмной полосой, губа была разбита, ворот рубашки испачкан, но он, разумеется, сначала вытаскивал осколки из руки Драко. — Сядь, — сказала Гермиона ему. — Я стою. — Я заметила. Сядь. — После. — Сейчас. Тео наконец посмотрел на неё. — Если я сяду, рука начнёт дрожать сильнее. — Тогда я вытащу осколки. Драко поднял голову. — Нет. Гермиона повернулась к нему. — Что значит нет? Он понял, как прозвучало. И всё равно не забрал обратно. — Не ты. — Почему? Он отвёл взгляд. — Потому что если ты сейчас будешь держать мою руку, а он будет стоять рядом, я не знаю, что схватит блок. Мне сегодня хватило одного развлекательного выступления. Гермиона хотела ответить резко. Не смогла. Потому что он сказал правду. Грязную, неудобную, но правду. — Тогда Тео садится рядом, — произнесла она. — И я обработаю ему скулу, пока он ковыряет твои осколки. Раз уж вы оба решили устроить вечер взаимного членовредительства, хотя бы не будете изображать героических трупов по очереди. Тео чуть усмехнулся. — Это очень специфическая забота. — Другой сегодня нет. — Подойдёт. Он сел на край ванны рядом с Драко, оставив между ними расстояние меньше приличного и больше честного. Гермиона встала напротив. В ванной было слишком тесно для того, что между ними не было названо. Мрамор отражал тепло тел и запах крови, вода в раковине бежала тонкой струёй, зелья открывались с тихими хлопками, а в зеркале за их спинами три фигуры выглядели как ошибка в семейном портрете: грязная, взрослая, невозможная. Тео взял щипцы. — Будет больно. Драко посмотрел на него. — Скажи ещё что-нибудь неожиданное. — Не дёргайся. — А вот это уже дерзко. Первый осколок вышел с мокрым, неприятным звуком. Драко сжал зубы. Гермиона в это же время прижала влажную салфетку к скуле Тео, и тот тоже чуть напрягся, но не отстранился. И вот так они оказались связаны снова. Не магией даже. Бытовой, мерзкой механикой ухода: один вытаскивал стекло из руки другого, третья смывала кровь с лица первого; Драко терпел боль и смотрел не на Гермиону, а на пальцы Тео; Тео делал вид, что не чувствует, как Гермиона касается его лица; Гермиона делала вид, что не видит, как между ними проходит напряжение всякий раз, когда щипцы входят под кожу. — Ты должен был сказать, — произнесла она через некоторое время. Тео не спросил, о чём. — Да. Драко хмыкнул. — Какой богатый выбор тем. — О лечебнице, — сказала Гермиона. — О том, что между вами было не только якорение. Щипцы в руке Тео остановились. Драко резко посмотрел на неё. — Не сейчас. — Именно сейчас. — Я сижу с трещиной в рёбрах и стеклом в руке. — А вчера ты сказал бы «не сегодня», утром сказал бы «после списка», завтра скажешь «после Перси», послезавтра «после нижнего хранилища», потом кто-нибудь умрёт, и мы снова будем слишком заняты, чтобы говорить о том, что уже едва не убило нас в дуэльном круге. Драко молчал. Тео вытащил второй осколок, положил его в чашку. — Ты хочешь факты или правду? — спросил он. Гермиона посмотрела на него. — Не начинай. — Это разные вещи. — Тогда и то и другое. Он кивнул. Слишком быстро. Как человек, который понял, что сбежать не получится, и теперь выбирает, каким голосом падать. — Факт: в Бруте телесный контакт между объектами был запрещён, если он не был частью протокола. Правда: запрет работал плохо, потому что люди после процедур иногда не могут оставаться отдельными телами без того, чтобы не развалиться. Драко закрыл глаза. — Нотт. — Ты хотел, чтобы я называл вещи. — Не уверен, что хотел именно этого. — Поздно. Гермиона убрала салфетку от лица Тео. На скуле открылась рассечённая полоска. Неглубокая, но неприятная. Она взяла зелье, нанесла на кожу, и Тео втянул воздух через нос. — Продолжай, — сказала она. Тео смотрел на руку Драко, будто говорил ей, а не им. — Сначала это не было… ничем похожим на близость. Не в том смысле, о котором ты спрашиваешь. После некоторых процедур его возвращали в смежную комнату, если белая палата перегружала контур. Меня иногда оставляли там же, потому что у них уже были данные: рядом со мной он быстрее выходил из острого срыва. Формально я сидел у стены. Иногда — на полу. Иногда мне разрешали говорить. Иногда запрещали. Иногда связывали руки за спиной, если считали, что я слишком много вмешиваюсь. Драко сказал тихо: — Не надо про руки. Тео посмотрел на него. — Надо. — Тео. — Если ты хочешь, чтобы она поняла, почему я вошёл в круг, придётся. Ванная стала тише. Даже вода в раковине будто зашумела осторожнее. — Один раз, — продолжил Тео, — после теста на защитную реакцию его привели не в сознании до конца. Не спящего. Не бодрствующего. Это состояние хуже всего. Тело ещё в белой комнате, голова уже кусками понимает, что вокруг другое место. Он пытался встать, но не видел, где стена. Санитар хотел снова зафиксировать. Я сказал, что если его положат, он уйдёт в полный откат. Мне не поверили. Я сделал то, что обычно делаю, когда мне не верят. — Манипулировал? — спросила Гермиона. — Сильно. Драко усмехнулся, не открывая глаз. — Красиво. — Отвратительно. Я сказал куратору, что если они хотят проверить устойчивость якорного контакта, им нужен не повтор фиксации, а контролируемое телесное ориентирование. Он заинтересовался. Гермиона почувствовала, как внутри поднимается холод. — Они разрешили тебе касаться его. — Да. Драко открыл глаза. — Не так, будто это было мило. — Я не думаю, что это было мило. — Они стояли и смотрели. Тео замолчал. Драко смотрел в зеркало напротив, но явно видел не ванную. — Двое санитаров. Куратор. Регистратор. У стены этот мерзкий столик с кристаллами. Свет уже не такой яркий, но всё равно белый. Я не понимал, где пол. Только то, что если лягу, снова будет стол. А Нотт сидел на полу и говорил какую-то чушь про тени. — Ты не помнил, — сказал Тео. — Тело помнило. Гермиона стояла неподвижно. Она знала, что сейчас нельзя перебивать. Драко продолжил сам, и голос у него стал ниже, суше, будто он вынул из себя кусок записи и теперь читал без права на интонацию: — Он взял меня за запястье. Не за плечо, не за шею, не как санитар. За запястье. Слишком легко. Так, чтобы можно было вырваться. Я, конечно, попытался вырваться, потому что был идиотом, и чуть не впечатал его в стену. Он сказал: «Если хочешь ударить, целься выше, у меня рука после вчерашнего всё равно бесполезная». Я решил, что это достаточно раздражает, чтобы не умереть сразу. Тео тихо сказал: — Это была хорошая тактика. — Это было бесило. — И работало. — Да. Третий осколок вышел хуже. Драко резко вдохнул, а Тео автоматически придержал его пальцы у основания, чтобы рука не дёрнулась. Движение было коротким, привычным. Гермиона увидела, как их тела снова сказали друг другу больше, чем они успели словами. — Потом это повторялось, — сказал Тео. — Не всегда. Не регулярно. Но достаточно. Иногда мне разрешали сидеть ближе. Иногда он засыпал на полу, потому что на кушетку не мог лечь. Иногда я держал его за руку. Иногда он держал меня так, что потом оставались синяки, и я врал, что это от фиксаторов. — Зачем? — спросила Гермиона, хотя уже знала часть ответа. Тео поднял на неё глаза. — Потому что синяки от него были лучше, чем отчёты о том, что ему нужен повторный цикл. Драко тихо выругался. — Ты должен был сказать мне. — Когда? — Тогда. — Ты тогда не всегда понимал, что делаешь. — Потом. — Потом ты не хотел помнить. Это попало. Драко отвёл взгляд. Гермиона почувствовала, как её собственная боль странно меняется. Она ревновала к этим прикосновениям и ненавидела себя за это. Как можно ревновать к полу в лечебнице, к синякам, к рукам после процедур, к людям, которые стояли и смотрели? Но ревность не была разумной. Она цеплялась не за насилие. Она цеплялась за тот факт, что даже внутри насилия между ними появилось что-то, куда её не было и не могло быть. Не её голос. Не её вина. Не её тело. Их дыхание. Их способ выжить. Их грязная, искалеченная, настоящая история. Это было больно. И, внезапно, освобождающе. Потому что если она не была центром их связи, значит, не всё, что болело между ними, было создано её голосом. Не всё нужно было исправлять через неё. Не всё должно было вращаться вокруг её вины. — Было больше, — сказала Гермиона. Тео опустил взгляд. Драко не сказал ничего. — Я видела вас в круге, — продолжила она. — Это не только стабилизация. Не только травма. Вы можете сколько угодно издеваться над словами, но ваши тела знают друг друга так, как не знают просто бывшие соседи по палате. Драко резко произнёс: — Не говори так, будто это было красиво. — Я не говорю. — Тогда как? Гермиона выдохнула. — Как о факте, который вы оба пытаетесь сделать либо мерзостью, либо функцией, чтобы не признать, что там было что-то ещё. Тео вынул последний видимый осколок и положил щипцы на край раковины. — Оно не имело права быть чем-то ещё. — Почему? — спросила она. Он посмотрел на неё почти резко. — Потому что вокруг стояли люди с папками. — Тео. — Потому что если рядом с болью появляется желание, это не делает боль меньше грязной. Потому что если человек, которого заставили быть твоей точкой возврата, однажды хочет сам прикоснуться, он уже не знает, где его желание, а где выученная необходимость. Потому что если объект М-17 после процедуры тянется к объекту Н-09, куратор записывает это как «положительную динамику якорного контакта», а не как то, что два человека пытаются не сдохнуть от одиночества. Потому что любое наше «хочу» там становилось их «эффективно». Ванная молчала. Драко смотрел на Тео так, будто тот только что сказал вслух то, что оба обходили семь лет. — Ты хотел? — спросила Гермиона тихо. Драко закрыл глаза. Тео не ответил сразу. Потом сказал: — Да. Это слово ударило не громко. Но всё равно сильно. — Не всегда. Не чисто. Не так, как хотелось бы рассказывать человеку, который стоит рядом с зельем от ожогов и делает вид, что не ревнует к худшим годам нашей жизни. Но да. Были моменты, когда я хотел не только, чтобы он дышал. Хотел, чтобы он смотрел на меня после того, как уже смог бы не смотреть. Хотел, чтобы его рука оставалась на мне не потому, что иначе его унесёт в белую комнату. Хотел, чтобы он сказал моё имя не как ориентир. И ненавидел себя за это так сильно, что иногда действительно мечтал о болевом отклике. С ним было проще. Драко открыл глаза. — Ты никогда не говорил. — А что бы я сказал? «Малфой, когда тебя в следующий раз приволокут после срыва, постарайся не прижиматься ко мне так, будто это единственное место без света, потому что у меня от этого очень некрасивые мысли»? — Нотт. — Что? Слишком честно? — Слишком ты. Тео усмехнулся без улыбки. — Ужасная характеристика. Гермиона не двигалась. Ей нужно было задать следующий вопрос. И она ненавидела себя за то, что хочет его услышать. — А ты? — спросила она Драко. Он посмотрел на неё. Потом на Тео. Потом на свою перевязанную наполовину руку. — Я не знаю. Тео отвёл взгляд так быстро, что это выглядело почти как удар. Драко увидел. — Не в этом смысле. — А в каком? — спросил Тео ровно. — Не делай вид, что тебе всё равно. — Я не делаю. Я просто выбираю, где упасть. Драко провёл здоровой рукой по лицу и поморщился от боли в ребрах. — Я не знаю, где там было желание, а где ненависть к тому, что мне вообще кто-то нужен. Я помню кусками. Пол. Стену. Твои руки. То, что ты всегда был холодный, как мёртвый, и я злился, потому что мне было жарко от рун, а ты сидел рядом и говорил, будто у тебя под кожей не ад. Я помню, что иногда хотел оттолкнуть тебя так, чтобы ты больше не подходил. И что когда ты не подходил, становилось хуже. Я помню, что один раз ты заснул сидя, а я проснулся и не сразу понял, где я. У тебя голова была на стене, рука на полу рядом со мной. Я смотрел на неё минут десять, наверное. И думал, что если возьму — это будет жалко. Если не возьму — тоже. Гермиона почти не дышала. Тео смотрел на него уже без маски. — И? Драко усмехнулся. — Взял. Тео закрыл глаза. Это было короткое движение, но оно сказало слишком много. Драко продолжил, уже тише: — Потом ты проснулся и сказал: «Если это попытка задушить меня через ладонь, техника слабая». Я назвал тебя ублюдком. Ты сказал «стабильно». Я хотел ударить тебя. И, кажется, хотел… — Он оборвал себя, челюсть сжалась. — Мерлин, это звучит отвратительно. — Говори, — сказала Гермиона. Он посмотрел на неё зло. Но не ушёл. — Хотел, чтобы ты не отнимал руку, — сказал он Тео. Тео очень медленно открыл глаза. Между ними повисло не признание даже, а то, что много лет пролежало под признанием, не имея нормальной формы. Гермиона вдруг поняла: они оба не знали, как называется то, что произошло. Возможно, потому что нормальные слова действительно не выдерживали Брута. Нельзя назвать нежностью руку на полу после процедуры. Нельзя назвать желанием тело, которое ещё помнит фиксаторы. Нельзя назвать любовью зависимость, если её измеряли кураторы и записывали в таблицы. Но нельзя и вычеркнуть всё это как чистую функцию, потому что тогда ты сам отдаёшь им последнее — право решать, что было настоящим. — Был поцелуй? — спросила Гермиона. Тео открыл рот. Драко ответил первым: — Да. Тео посмотрел на него резко. — Ты помнишь? — Теперь — да. Вода продолжала течь. Где-то за стеной глухо стукнула труба. Гермиона почувствовала, что ей нужно сесть, но не села. Драко смотрел не на неё, а на тёмную мраморную стену. Голос у него стал странно ровным. — Не как сегодня. Не как в круге. Тогда не было зрителей, кроме, возможно, чёртового регистратора за стеклом, но я не уверен. Меня вывели из белой палаты после голосового блока. Не источника Г. Другого. Отцовского. Там было хуже, потому что его голос они подделали плохо, но тело всё равно пыталось верить. Я был в смежной комнате. Меня трясло. Ты сидел рядом и считал предметы с тенью. Я сказал, что если ты назовёшь ещё один грёбаный стул, я тебя убью. — Ты был очень неблагодарен к мебели, — сказал Тео тихо. — Ты сказал, что тогда останутся только стены, а они скучнее. Я повернулся к тебе, чтобы сказать что-то мерзкое. Не помню что. Ты был слишком близко. Тео почти не двигался. — Ты поцеловал меня, — сказал он. Драко посмотрел на него. — А ты ответил. — Да. — Потом ударил. — Ты укусил. — Ты заслужил. — Разумеется. Гермиона закрыла глаза на секунду. Не потому что не хотела слушать. Потому что слышать это было почти физически больно. Не из-за самого поцелуя. Из-за того, что в этом воспоминании было всё: боль, раздражение, желание, насилие, смешная реплика про стул, укус, удар, двое взрослых людей, которым не дали нормального языка, и они собрали его из того, что было под рукой. — Куратор видел? — спросила она. Тео кивнул. — Возможно. На следующий день меня не пустили в смежную комнату. У него был сильный откат. Драко резко повернулся. — Из-за этого? — Не только. — Ты знал? — Да. — И не сказал? — Тебе стерли почти весь следующий день. А мне сказали, что если физическая фиксация якоря усилит сексуально-агрессивный контур М-17, меня переведут в отдельный блок. Драко побелел. — Что? Тео положил щипцы на раковину слишком аккуратно. — Теперь ты знаешь. — Они угрожали перевести тебя? — Да. — Из-за меня? — Из-за протокола. — Не смей. — Из-за тебя и протокола, если тебе нужна более болезненная формулировка. Драко встал. Слишком резко. Рёбра ударили болью, и он почти сразу опёрся ладонью о край ванны. Гермиона дёрнулась, но не успела подойти: Тео уже поднялся тоже. Их лица оказались близко, не как в круге, не как перед ударом, а как в комнате, где наконец закончились зрители и стало страшнее. — Ты должен был сказать, — произнёс Драко. — Ты должен был помнить. Фраза была жестокой. Оба это поняли. Тео не забрал её. Драко смотрел на него так, будто удар действительно пришёлся в грудь. — Это нечестно. — Да. — Мне стирали память. — А мне оставляли. Гермиона тихо сказала: — Тео. Он не посмотрел на неё. — Нет, Гермиона. Не смягчай. Он должен это услышать. Ему стирали, да. Его ломали, да. Но я семь лет жил с воспоминаниями, которые он мог назвать несуществующими, если ему становилось удобно. С тем, что его тело помнило меня, а голова иногда выбирала пустоту. С письмами, которые не дошли. С фильтром, который я носил, чтобы не просыпаться от его снов. С тем, что он мог смотреть на меня как на функцию, потому что так ему было менее унизительно, а я должен был быть достаточно умным, чтобы понять и не требовать невозможного. Драко молчал. Тео дышал тяжело. — Я не требую, чтобы ты любил меня, Малфой, — сказал он тише. — Я даже не уверен, что слово подходит. Но не смей делать вид, что я был только тем, кто стоял у стены. Я стоял, потому что если делал шаг, меня били по рукам. А иногда всё равно делал. Драко выглядел так, будто не знает, куда деть собственные руки. Правая была перевязана плохо, кровь просачивалась через бинт. Левая сжалась в кулак, потом разжалась. Он хотел привычно ударить словом, но после услышанного любой удар выглядел бы трусостью даже для него. — Я помню не всё, — сказал он наконец. — Я знаю. — Но то, что помню… — Он запнулся, выругался тихо, почти беззвучно. — Я делал вид, что это только боль, потому что если не только, то они видели слишком много. Тео смотрел на него. — Да. — И если это не только боль, значит, они не всё забрали. — Да. Это «да» было очень тихим. Гермиона почувствовала, как внутри у неё что-то меняется окончательно. Больно, но правильно. Она больше не могла стоять между ними как переводчик, судья, спасатель или женщина, через которую они наконец решат, что были друг другу. Она могла быть рядом. Могла говорить, где её границы. Могла хотеть обоих. Могла ревновать. Могла злиться. Но не могла присвоить себе право назвать их связь за них, даже если их молчание ранило её. — Я не центр этого, — сказала она. Оба повернулись к ней. Драко нахмурился. — Что? — Я не центр вашей связи. И не хочу им быть. — Грейнджер… — Нет, дослушай. Я вошла позже. Как голос. Как вина. Как желание. Как человек, которого вы оба по-разному хотите и по-разному боитесь. Но между вами было что-то до меня. Брут пытался это использовать, да. Испачкал, исказил, записал в протоколы, сделал из прикосновений функцию. Но он не создал всё. И я не создала. Это ваше. Ужасное, больное, местами мерзкое, местами… — она остановилась, подбирая слово, которое не будет лгать, — живое. Тео опустил взгляд. Драко смотрел на неё слишком внимательно. — Тебе больно, — сказал он. — Да. — Ты ревнуешь. — Да. — И всё равно говоришь? Она усмехнулась. — Отвратительно взросло, помнишь? Он почти улыбнулся. Не смог. Гермиона сделала шаг ближе, но остановилась так, чтобы не оказаться между ними. — Я не буду выбирать за вас то, что вы сами боитесь назвать. Тишина после этой фразы оказалась самой тяжёлой за весь вечер. Не потому что в ней не было ответа. Потому что ответов было слишком много. Драко первым отвёл взгляд. Тео — вторым. И в этом тоже было что-то почти смешное: оба опасные, умные, живучие, способные спорить с Министерством, ломать протоколы, драться в подпольном круге и манипулировать людьми на уровне искусства, но перед простой возможностью не прятаться за Гермиону оба выглядели так, будто им предложили добровольно лечь обратно на стол. — Я не знаю, как назвать, — сказал Драко. Тео ответил не сразу. — Я тоже. — Врёшь. — Да. Я знаю слишком много слов. Просто ни одно не выдерживает. — Вот видишь. Бесполезный словарь. — Мы составим новый, — сказала Гермиона. Драко посмотрел на неё. — Это звучит почти оптимистично. — Не привыкай. — Поздно. Тео тихо усмехнулся, но тут же поморщился от рассечённой скулы. Гермиона взяла чистую салфетку и протянула ему. Он принял. Драко смотрел на это движение без той острой ревности, которая рвала его в столовой. Не потому что ревность исчезла. Потому что теперь она лежала рядом с другим знанием: Тео не был украден у него Гермионой, как и Гермиона не была украдена у него Тео. Они вообще не были вещами, хотя всем троим иногда было проще думать именно так, потому что вещь не может выбрать уйти. — Сядь обратно, — сказала Гермиона Драко. — Я не закончила с рёбрами. — Приказывать вошло в привычку? — Да. — Опасно. — Сядь. Он сел. Тео тоже сел, но теперь уже не на расстоянии, а рядом, достаточно близко, чтобы плечи почти соприкасались. Драко заметил. Не отодвинулся. Гермиона тоже заметила. Не сказала ничего. Она взяла зелье от переломов, дала Драко выпить половину, вторую половину оставила на потом, потому что после такого количества магических ударов нельзя было заливать тело всем сразу. Он скривился от вкуса, выругался, но выпил. Тео держал салфетку у скулы и, кажется, впервые за вечер позволил себе просто сидеть. — Они называли это сексуально-агрессивным контуром, — сказал Драко вдруг. Гермиона подняла глаза. — Что? Он смотрел в пол. — То, что случилось после поцелуя. После… нескольких эпизодов. Не только с ним. С источником Г тоже. Желание, агрессия, стыд, защита, неповиновение. Они всё складывали в одну мерзкую схему, будто если назвать желание опасным импульсом, то человек уже не человек, а бомба с приличной родословной. Тео тихо добавил: — А если желание к якорю усиливало стабилизацию, они считали это перспективным, но рискованным. Потому что якорь становился не только точкой возврата, но и точкой конкурирующего выбора. — Конкурирующего с чем? — спросила Гермиона. — С командой, — ответил Тео. — С куратором. С источником. С любой внешней властью. Если объект хочет якорь не только как функцию, он может выбрать его вместо приказа. Для программы это было опасно. Гермиона медленно поставила флакон на край раковины. — Значит, ваша связь могла мешать им. — Да, — сказал Тео. Драко хмыкнул. — Прекрасно. Мы были не только травматическим материалом, но и технической неполадкой. — По-моему, это почти комплимент, — сказал Тео. — У тебя отвратительный вкус к комплиментам. — У меня вообще сложная история со вкусом. Драко посмотрел на него. Слишком долго. Гермиона увидела, как этот взгляд изменился. Там всё ещё была злость, стыд, боль, но больше не было попытки немедленно ударить. Вместо неё появилась опасная, неуверенная честность человека, который впервые смотрит на старое желание без протокольной рамки и не знает, что с ним делать. — Не сейчас, — сказал Тео тихо. Драко вздрогнул, будто тот прочитал мысль. — Я ничего не сказал. — Я услышал. — Ненавижу это. — Знаю. Оба замолчали. Потом Тео, не дожидаясь реакции, поправился: — Слышу. Драко устало закрыл глаза. — Оставь. Сегодня пусть будет это слово. Гермиона смотрела на них и понимала: это тоже шаг. Маленький, уродливый, почти незаметный снаружи. Но после дня, где «остановись», «хорошо», «знаю», «объект», «якорь» и «триггер» могли делать с телами больше, чем заклинания, разрешить одному слову существовать снова было почти безрассудством. Она закончила перевязку ребер. Тео помог наложить стабилизирующую ленту, Драко позволил. Потом Гермиона всё-таки обработала скулу Тео полностью, и Драко смотрел на это уже не как на кражу, а как на больной факт мира, в котором Гермиона имела право касаться Тео, Тео имел право принимать это прикосновение, а Драко имел право злиться, но не превращать злость в приказ. Это было неприятно. И необходимо. — Перси, — сказал Тео, когда зелье на скуле подсохло. Гермиона сразу покачала головой. — Нет. — Час почти прошёл. — Пройдёт ещё двадцать минут. — Он может… — Гарри позовёт, если станет хуже. — Гарри не знает, на что смотреть. — Я поставила маркеры. Тео посмотрел на неё почти с уважением. — Когда? — Перед тем как идти за вами в Лютный. — Ты не сказала. — Ты был занят тем, что собирался принести себя в жертву. Драко тихо произнёс: — Он часто. — Я заметила. Тео посмотрел на них обоих. — Очень трогательно, что моя дурная привычка наконец стала общей темой. — Не льсти себе, — сказал Драко. — У нас много тем, где ты выглядишь ужасно. — И всё же ты взял мою руку. Драко замер. Гермиона тоже. Тео, кажется, сам не ожидал, что скажет это вслух. Но сказал. И теперь уже не мог вернуть. Драко медленно поднял на него глаза. — Да. — Почему? — Потому что не хотел падать. — Врёшь. Драко усмехнулся. — Да. Тео кивнул, как будто получил не ответ, а подтверждение, что язык всё-таки начинает работать. — Я тоже ответил на поцелуй не потому, что ты меня держал. Гермиона почувствовала, как воздух в ванной снова стал плотным. Драко не отвёл взгляда. — Зачем ты это говоришь? — Потому что если не скажу сейчас, потом назову это боевой реакцией, и мы снова потратим семь лет. Драко молчал. Потом сказал очень тихо: — Я не знаю, что делать с этим. — Я тоже. — Прекрасно. — Да. Мы великолепно неподготовлены. Гермиона вытерла руки полотенцем, хотя они были почти чистые. — Тогда сегодня ничего не делайте. Они оба посмотрели на неё. — Не в смысле «ничего не было», — уточнила она. — А в смысле не пытайтесь немедленно превратить это в действие. Не целуйтесь как доказательство. Не деритесь как замена разговору. Не называйте это функцией, если боитесь назвать иначе. Просто оставьте факт фактом до завтра. Драко устало сказал: — Ты понимаешь, что звучишь невыносимо разумно? — Да. — И что это раздражает? — Очень надеюсь. Тео прикрыл глаза. — Факт фактом до завтра, — повторил он. — Неплохая временная конструкция. — Не делай из этого термин. — Поздно. Драко почти улыбнулся. Почти. И этого оказалось достаточно, чтобы у Гермионы внутри что-то болезненно отпустило. Не простило. Не зажило. Просто перестало сжиматься так, будто все ответы должны быть найдены до следующего вдоха. За дверью послышались шаги. Гарри постучал. Один раз. Глухо. — Гермиона? Она сразу выпрямилась. — Что? — Перси проснулся. Он просит тебя. И… он сказал имя. Тео поднялся так резко, что Драко автоматически схватил его за запястье. Не сильно. Просто остановил. — Не беги, — сказал Драко. Тео посмотрел на его пальцы. Потом на лицо. — Я не бегу. — Врёшь. — Да. Гермиона взяла палочку. — Какое имя, Гарри? За дверью была пауза. Потом Гарри ответил: — Элиас Вейл. Ванная снова стала холодной. Драко отпустил запястье Тео. Все слова, которые они только что почти научились возвращать себе, снова отошли в сторону. Снаружи ждала программа, живые списки, Перси, Вейл, нижнее хранилище, Министерство, где правильные люди всё ещё умели превращать чужие тела в аргументы. Но теперь Гермиона знала чуть больше. Не только о Бруте. О них. О себе. Она открыла дверь первой, потом остановилась и обернулась. Драко сидел на краю ванны, бледный, перевязанный, злой, слишком живой для человека, который несколько часов назад пытался превратить себя в чужой удар. Тео стоял рядом, с рассечённой скулой, дрожащей рукой и фильтром у горла, который он так и не снял. Между ними оставалось расстояние в полшага. Не большое. Не маленькое. Настоящее на сегодня. — Идём, — сказала Гермиона. — Это приказ? — спросил Драко. Она посмотрела на него. — Нет. Тео тихо добавил: — Тогда что? Гермиона подумала. И впервые за вечер слово не показалось украденным. — Выбор. Никто не ответил сразу. Потом Драко тяжело поднялся, Тео шагнул рядом не вперёд и не за ним, а именно рядом, и Гермиона поняла: они всё ещё не знают, как назвать то, что между ними было. Но, возможно, впервые не отдали это право Бруту.