Глава 44. Пока тела ещё свои

Позже Гермиона будет думать, что финальный протокол начался не тогда, когда она взяла футляр с голосовыми кристаллами и сказала «начинаем». Он начался раньше. В библиотеке, где на столе лежала палочка Драко, а рядом — схема, на которой они зачеркнули номера и написали имена. В тот момент воздух уже стал другим: не предритуальным даже, а последним. Таким бывает воздух в комнате, где все ещё живы, все ещё способны говорить своим голосом, касаться по собственной воле, злиться, отворачиваться, говорить гадости, хотеть, не хотеть, отступать, соглашаться — и при этом каждый понимает, что через несколько часов это «своё» может стать роскошью, которую больше нельзя будет доказать. Они разошлись не сразу. Гарри ушёл отправлять патронуса Невиллу и Джинни, мрачный, злой, с лицом человека, который готов выполнять чужой план только потому, что свой ещё хуже. Маркус Кроу остался в малой гостиной под наблюдением домовиков и двух защитных чар, которые Драко поставил так сухо, будто закрывал не союзника, а подозрительный шкаф с семейной заразой. Тео ещё несколько минут сидел над схемой, переписывая внешний контур удержания, и Гермиона видела, как его пальцы срываются с линии, как он злится на собственную руку, как тут же делает лицо ровным и возвращает перо туда, где руна должна быть не красивой, а точной. Драко стоял у камина. Не у двери. Не у окна. У камина, в месте, где за спиной было тепло, перед глазами — стол, а сбоку — оба выхода. Гермиона уже достаточно хорошо знала эти мелочи, чтобы понять: он не выбирал позу случайно. Сейчас он вообще ничего не делал случайно. Даже молчал с расчётом, будто экономил не силы, а остатки себя. — Перестань на меня смотреть, — сказал он, не поворачивая головы. Гермиона сложила листы медицинского контура в папку. — Не получается. — Потрясающая дисциплина. — Я не твой санитар. Он усмехнулся. — Нет. Санитары обычно врали хуже. Тео не поднял глаз от схемы. — Это потому, что у них была государственная зарплата, а не личная мотивация. — Нотт, если ты сейчас продолжишь шутить про пытки, я, возможно, начну скучать по твоему молчанию. — Это пройдёт. — Надеюсь, нет. Молчаливый ты менее раздражающий. — Зато опаснее. Драко наконец повернулся. — Ты и разговаривающий не подарок. — Я никогда не обещал быть подарком. Максимум — плохо упакованным предупреждением. Гермиона закрыла папку чуть резче, чем собиралась. Звук вышел сухой, неприятный, почти как удар ладонью по столу. Оба посмотрели на неё. — Простите, что прерываю вашу восхитительную традицию разговаривать так, будто любое чувство можно забить сарказмом до потери сознания, — сказала она. — Но у нас меньше двух часов до ритуала, который может убить одного из нас, заставить другого убить меня или оставить всех в состоянии, при котором ваши шутки станут самым малозначимым из последствий. Драко смотрел на неё с раздражением. Тео — с усталой внимательностью. — Тебе нужно сказать что-то конкретное? — спросил Тео. — Да. Она сама не знала, что именно, пока не произнесла. Вот в этом и была проблема. Всё, что до сих пор помогало ей выживать — точность, структура, план, список действий, — сейчас упиралось в вещь, которую нельзя было аккуратно оформить. Ей нужно было не доказательство, не ещё один контур, не схема. Ей нужно было понять, как смотреть на Драко через час, когда его свяжут по его просьбе, если сейчас они все сделают вид, что тело не имеет значения. Драко понял первым. Наверное, потому что тело для него давно стало местом, где правда появлялась раньше слов. Он отвернулся от камина и медленно подошёл к столу. Не к Гермионе. К столу, где лежала его палочка на чёрной ткани. — Нет, — сказал он. Гермиона подняла глаза. — Я ещё ничего не сказала. — Ты подумала. — Это теперь доказательство? — В твоём случае почти. Тео положил перо. — Драко. — Не начинай. — Я ещё не знаю, что именно начинаю. — Врёшь. Ты всегда знаешь раньше меня, за что я хочу тебя ударить. Тео посмотрел на Гермиону. — Он понял, что ты хочешь не разговора. Гермиона почувствовала, как у неё внутри всё сжалось, но не от стыда. От того, что Тео сказал вслух слишком близко к правде и всё равно не попал до конца. — Я хочу, чтобы завтра, когда это начнётся, он не был для нас только телом в круге. Драко усмехнулся. — Очень вдохновляюще, Грейнджер. Почти хочется лечь заранее. — Заткнись. — Уже лучше. — Я серьёзно. — Я тоже. Просто у меня, как ты заметила, ограниченный набор способов не развалиться прямо посреди аристократического паркета. Она сделала шаг к нему. Он не отступил, но взгляд стал жёстче. — Я не хочу прощальную ночь, — сказала Гермиона. — Не хочу красивую сцену перед смертью, не хочу делать вид, что секс всё исправит, не хочу превращать страх в романтику. Это было бы мерзко. — Рад, что мы совпали в эстетических предпочтениях. — Но я хочу помнить тебя своим. Слова вышли грубее и тише, чем она планировала. Не нежно. Правильно. Драко перестал усмехаться. Тео тоже замолчал. В комнате вдруг стало слышно, как в камине оседают угли. Как за окнами по стеклу скребёт мелкий дождь. Как где-то глубоко в доме скрипнула старая балка, будто Мэнор тоже неудачно вдохнул. — Своим, — повторил Драко. — Не принадлежащим мне, — сказала она сразу. — Не в этом смысле. — А в каком? — В том, что завтра программа попытается доказать, что любое твоё движение можно объяснить командой, любым желанием можно управлять, любое прикосновение можно превратить в риск, любую фразу — в проверку. Я хочу, чтобы до этого у нас было что-то, что ты выбрал. Не как доказательство любви, не как спасение, не как ритуальная необходимость. Просто потому что хочешь. Драко смотрел на неё так долго, что Гермиона почти пожалела, что сказала. Почти. Потом он перевёл взгляд на Тео. — А ты? Тео не стал делать вид, что вопрос не к нему. — Я хочу остаться. Драко коротко рассмеялся. — Как неожиданно полезно. — Не полезно. Эгоистично. Это прозвучало настолько сухо, что Гермиона сначала не поняла, насколько фраза честная. Драко понял. — Объясни. — Не хочу. — Именно поэтому объясни. Тео откинулся на спинку стула, но не расслабился. У него вообще не получалось расслабляться красиво. Даже усталость у Нотта выглядела как продуманная позиция, пока вдруг не становилась слишком человеческой, и тогда хотелось отвернуться, чтобы не видеть лишнего. — Завтра я буду якорем, контуром, голосом за пределами круга, человеком, который не подходит, даже если ты зовёшь. Я уже согласился. Я сделаю это. Но сегодня я не хочу быть только функцией, которая держит тебя на безопасном расстоянии от неё. И от себя тоже. Драко посмотрел на него без привычной насмешки. — Ты умеешь говорить мерзкие вещи почти красиво. — Это моя последняя роскошь. — Нет, Нотт. Твоя последняя роскошь — делать вид, что ты не просишь. Тео замолчал. Вот так. Без удара. Без проклятия. Без поднятой палочки. Драко попал. Гермиона увидела, как у Тео дрогнула правая рука на столе, и в этот раз он не стал поправлять её левой. Просто оставил дрожь видимой. От этого фраза Драко стала ещё жестче, потому что не отскочила от маски, а легла прямо туда, где Тео и так был раскрыт. — Я не умею просить, — сказал Тео наконец. — Врёшь. — Да. Умею. Просто плохо переношу, когда слышу собственный голос. Гермиона подошла к столу и положила ладонь на схему, закрывая слово Драко в центре круга. — Тогда не называем это просьбой. Называем честностью. У нас она сегодня по расписанию вместо сна. Драко медленно выдохнул. — Это ужасная идея. — Да. — Она может всё ухудшить. — Да. — Если что-то сработает… — Мы остановимся, — сказала Гермиона. — Любое «нет». Любая «пауза». Без споров. Без доказательств. Без того, чтобы кто-то делал вид, что знает лучше чужое тело. Тео тихо добавил: — Без попытки лечить сексом. Гермиона посмотрела на него. — Да. Драко чуть скривился. — Спасибо за убийство последней иллюзии, что в этой комнате может остаться хоть что-то непроанализированным. — Не за что. — И всё равно, — Драко посмотрел на Гермиону, потом на Тео, — если это будет последнее, что я запомню своим, я не хочу, чтобы вы оба смотрели на меня как на умирающего. — Тогда не веди себя как умирающий, — сказала Гермиона. Он почти улыбнулся. — Справедливо. — И не как пациент. — Сложнее. — И не как объект. — Это уже наглость. — Я не обещала быть деликатной. — Нет. Именно этим ты и раздражаешь. Он подошёл ближе. Не резко. Не с тем давлением, которым раньше занимал пространство, заставляя её тело решить за голову, отступать или нет. Сейчас он остановился на расстоянии, где мог бы коснуться, но не касался. В этом был весь ужас последних дней: даже близость стала процедурой, если не проговорить каждый шаг. Но именно проговаривание сейчас делало её нестерпимо настоящей. — Скажи, что хочешь, — произнёс Драко. Гермиона подняла на него глаза. — Ты. — Слишком просто. — Тебя, пока ты сам. Он вздрогнул. Едва заметно. Но вздрогнул. Тео отвернулся к окну, будто дал им секунду, хотя сам оставался в комнате каждой линией плеч. — А его? — спросил Драко. Гермиона не стала делать вид, что не поняла. — Тоже. На лице Драко прошла старая ревность. Холодная, злая, знакомая. Но в этот раз она не стала оружием сразу. Он держал её. Не красиво. Тяжело. Как держат горячий металл голой рукой, потому что отпустить — значит дать ему упасть кому-то на кожу. — Ненавижу это, — сказал он. — Знаю. — И хочу. — Тоже знаю. — Не будь слишком умной, Грейнджер. Это портит драму. — Нам не нужна драма. — А что нам нужно? Она посмотрела на его рот, потом на руны у горла, потом снова в глаза. — Память, которую не они сделали. Драко не ответил. Он просто поцеловал её. Не так, как в первые разы. Не как срыв, не как драка, не как попытка доказать, что он может взять власть быстрее, чем она успеет назвать её проблемой. Поцелуй всё равно был резким — Драко не умел становиться мягким по чужому расписанию, да и Гермиона уже не хотела от него этой фальшивой мягкости. Но в нём была пауза перед каждым новым движением. Секунда, в которой он ждал, не оттолкнёт ли она. Секунда, в которой она могла сказать «нет» и он бы отступил, возможно, злой, возможно, униженный, но отступил бы. Она не сказала. Она подняла руку и коснулась его лица. Не руны. Не горла. Щеки. Обычное место. Обычный жест. Драко выдохнул ей в рот так, будто именно обычность ударила сильнее всего. Тео оставался у окна. Гермиона не видела его лица, но слышала, как изменилось дыхание. Не громко. Не демонстративно. Просто человек, который привык быть нужным в момент чужого срыва, вдруг стоял лишним там, где хотел остаться. Эта мысль была почти невыносимой. Она отстранилась от Драко первой. — Тео. Он повернулся не сразу. — Я здесь. — Я не это спросила. — Знаю. Драко стоял перед ней, напряжённый, с пальцами у её талии, но не сжатыми. Он мог бы сказать что-нибудь мерзкое. Мог бы превратить паузу в ревность. Мог бы сделать Тео виноватым за то, что Гермиона сама его позвала. Не сделал. Это был маленький, некрасивый подвиг. — Иди сюда, Нотт, — сказал он вместо этого. — Пока я не решил, что благородство мне не к лицу. Тео усмехнулся. — Тебе многое не к лицу. Благородство не худшее. — Не испытывай судьбу. — Она и так занята. Тео подошёл. Медленно. Не к Гермионе первым. К Драко. Это тоже было важно, хотя никто не сказал. Он остановился рядом, слишком близко для людей, которые ещё недавно прятали всё за руганью и протоколами, и посмотрел Драко в лицо. — Нет, если это опять доказательство, — сказал Тео тихо. — Не доказательство. — Не вызов? — Немного вызов. — Драко. — Я же сказал — немного. Не требуй от меня святости за два часа до возможной смерти. Это неприлично. Гермиона резко сказала: — Не смерти. Драко повернул голову к ней. — Возможной. — Не смерти. Он хотел возразить, но, кажется, увидел в её лице что-то такое, с чем сейчас лучше не спорить. — Ладно. До возможного катастрофического исхода с элементами убийства и тяжёлой психологической хуйни. Так лучше? — Ненамного. — Я старался. Тео вдруг коснулся его руки. Не запястья. Не пальцев. Тыльной стороны ладони, где под кожей не было активной руны. Маленькое, почти сухое прикосновение. Драко посмотрел вниз, будто не сразу понял, что это произошло не в палате, не в контуре, не в момент срыва. — Что ты делаешь? — спросил он. — Не знаю. Ответ Тео прозвучал так непривычно, что Драко тихо рассмеялся. — Потрясающе. Запишите дату. Нотт не знает. — Не привыкай. — Поздно. Гермиона смотрела на их руки и чувствовала, как ревность проходит через неё уже иначе. Не как желание вырвать, занять место, доказать, что она не третья. Скорее как боль от того, что они оба дошли до этой простоты через такое количество грязи, что обычное прикосновение теперь выглядело почти невозможным. Она шагнула ближе и положила свою ладонь поверх их рук. Три руки. Не символ. Не красивая картинка. Просто тёплая кожа, дрожь, старые шрамы, свежие порезы, сжатые пальцы, невозможность точно понять, где заканчивается страх и начинается желание. Драко закрыл глаза. — Если завтра я забуду это… — Не забудешь, — сказал Тео. — Не обещай. — Тогда тело запомнит. Драко открыл глаза. — У нас с телом сложные отношения. — У всех присутствующих, — сказала Гермиона. Он посмотрел на неё. — Ты правда хочешь это? Не потому что завтра. Не потому что я могу умереть, сорваться, убить тебя или стать ещё одной трагической историей для твоей будущей комиссии. — Не произноси это так, будто пытаешься сделать себя настолько неприятным, чтобы мне стало легче отказаться. — А если пытаюсь? — Плохо получается. — Обидно. — Переживёшь. Тео тихо сказал: — Она хочет. Я хочу. Ты хочешь. Этого достаточно, пока кто-то не скажет иначе. Драко смотрел на него несколько секунд. — Ты становишься пугающе прямым. — Временное состояние. После ритуала, если выживем, я вернусь к манипуляциям. — Утешает. — Я старался. Драко поцеловал его. Не как в столовой. Там был удар. Ревность, злость, вызов, желание заставить Гермиону увидеть и Тео ответить. Сейчас поцелуй всё ещё не стал нежным в привычном смысле, но из него убрали зрителя. Гермиона стояла рядом и видела не представление, а разговор, который они слишком долго заменяли ударами. Драко держал Тео за ворот не грубо, но так, будто боялся, что тот привычно отступит в полезность. Тео ответил сразу, без той секунды демонстративного контроля, которая раньше была у него вместо защиты. Их дыхание сбилось почти одновременно, и Гермиона почувствовала, как в ней снова поднимается желание — не аккуратное, не красивое, не удобное для моральных выводов. Живое. Она не стала его стыдиться. Не сегодня. Когда Драко отстранился, на лице Тео впервые за долгое время не было готовой фразы. — Вот, — сказал Драко хрипло. — Так лучше. Когда ты молчишь. — Наслаждайся. Это редкость. Гермиона потянула Драко к себе. На этот раз он позволил. И, возможно, это было самым сильным из всего: не то, как он целовал, не то, как его руки наконец перестали держаться осторожно и легли на неё увереннее, не то, как он всё равно спрашивал взглядом перед каждым новым шагом, а то, что он позволял направлять себя без попытки немедленно вернуть власть. Его пальцы скользнули по её спине, сжали ткань, потом отпустили, когда она чуть напряглась, и это «отпустил» ударило ей под рёбра сильнее любого грубого движения. — Не делай из меня хорошего, — сказал он ей в губы. — Не делаю. — Врёшь? — Нет. Он почти улыбнулся. — Тогда ладно. Они ушли из библиотеки не сразу. Сначала Гермиона закрыла футляр с кристаллами и убрала его в защитный ящик. Тео запечатал схему так, чтобы никто, кроме них, Гарри и Маркуса, не мог коснуться ритуального круга. Драко взял свою палочку, подержал её несколько секунд, потом снова положил на стол, будто проверял, может ли отпустить её сейчас, до круга, до ремней, до команды. Получилось не сразу. Но получилось. Комнату выбрали не спальню Драко. Это было его первое условие. — Не там, — сказал он. — Слишком много дома. Слишком много портретов за стенами. Слишком много того, что моя мать будет знать даже под тканью. — Тогда где? — спросила Гермиона. — Зимняя комната. Тео поднял бровь. — Оранжерея? — Рядом. Там нет белого света. И там пахнет землёй. Зимняя комната оказалась небольшой гостиной у старой оранжереи, где когда-то держали растения, не переживавшие английскую сырость без магической помощи. Теперь в ней стояли низкий диван, широкий ковёр, несколько пустых кадок, старый столик с треснувшей мраморной столешницей и большое окно, за которым дождь полосовал стекло. Пахло мокрой землёй, деревом, старым камнем и слабыми остатками каких-то сухих трав. Не спиртом. Не чистящими чарами. Не больницей. Драко вошёл первым и остановился у окна. — Здесь. Гермиона закрыла дверь. Тео поставил на столик маленькую лампу с тёплым огнём. Не яркую. Свет лёг низко, оставив углы комнаты тёмными, живыми, неровными. В этом свете руны на коже Драко казались не медицинскими схемами, а шрамами, которые всё ещё принадлежали человеку. — Правила, — сказала Гермиона. Драко повернулся. — Ты невозможна. — Да. Правила. — Любое «нет» — стоп, — сказал Тео. — Любая «пауза» — пауза, — добавила Гермиона. — Никаких кодовых фраз. Никаких «хорошо» как оценки. Никаких попыток доказать, что кто-то сильнее, правильнее, нужнее. Никакого «остановись» без необходимости. Драко скривился. — Великолепно. Мы составили инструкцию к последней человеческой ночи. — Не последней, — сказала Гермиона. Он посмотрел на неё. — Грейнджер. — Не последней. Тео тихо сказал: — Сегодня лучше не спорить с ней по этому пункту. — Ты боишься? — Её? Да. Драко почти рассмеялся. — Разумно. Гермиона подошла к нему и начала расстёгивать его рубашку. Медленно. На первой пуговице он замер. Не от нежелания. От привычки напрячься раньше прикосновения. Она остановилась сразу. — Пауза? — Нет. — Тогда скажи, где ты. Он закрыл глаза, и на секунду она увидела, как ему ненавистно это упражнение именно сейчас. В момент, который должен был быть телом, желанием, выбором, им всё равно приходилось проверять реальность, как старую рану на гной. — Зимняя комната. Дождь. Тёмное окно. Земля. Ты передо мной. Тео слева и, судя по дыханию, делает вид, что не смотрит. — Я не делаю вид, — сказал Тео. — Ещё хуже. Гермиона расстегнула вторую пуговицу. Потом третью. На этот раз он не замер. Когда рубашка раскрылась, она не стала сразу касаться рун. Провела пальцами по ткани, по краю воротника, по плечу — тем местам, где кожа ещё не была картой чужого вмешательства. Драко смотрел на неё сверху вниз, и в его лице было столько сдержанного желания, что она почти разозлилась. Не на него. На то, что даже сейчас им приходилось быть осторожными там, где хотелось быть жадными. — Я не хочу быть осторожной всё время, — сказала она. Он тихо выдохнул. — Я тоже. — Но будем. — Да. — Ненавижу. — Да. И это «да» вдруг стало не согласием с протоколом, не старым ядом, а общей злостью. Тео подошёл сзади не к Драко — к Гермионе. Остановился достаточно близко, чтобы она почувствовала тепло его тела за спиной, но не коснулся, пока она сама не откинула руку назад и не зацепила его пальцы. Он понял. Конечно, понял. Его ладонь легла ей на талию, не властно, не направляя, а обозначая присутствие. Драко увидел. Ревность прошла по его лицу быстро, привычно, почти больно. Гермиона уже открыла рот, но он сам сказал: — Я вижу. Тео замер. — Что? — Ревность. Блок. Свою мерзкую привычку хотеть решить это зубами. Я вижу, Нотт. Не делай лицо, будто готовишься меня стабилизировать. Тео медленно выдохнул. — Я не делал. — Делал. — Да. Драко чуть наклонился к Гермионе. — Я не хочу, чтобы он убрал руку. Она смотрела на него, не дыша. — Правда? — Не заставляй повторять так, будто это признание в Министерстве. Да. Правда. Я хочу ударить его за это. И хочу, чтобы он не убирал. Тео очень тихо сказал: — Я не уберу. Драко закрыл глаза. — Блядь. Гермиона потянулась и поцеловала его в открытую кожу у ключицы, не там, где руна, а рядом. Он вздрогнул, и Тео удержал её сзади чуть крепче — не оттаскивая, а словно напоминая ей, что она тоже здесь, тоже не должна исчезнуть в попытке быть для Драко всем сразу. То, что было дальше, не стало красивой прощальной сценой. Они слишком часто останавливались. Слишком много спрашивали. Иногда зло, иногда хрипло, иногда почти шёпотом, потому что любое «можно?» звучало одновременно нелепо и жизненно необходимо. Драко ругался, когда собственное тело вздрагивало от невинного движения. Гермиона злилась, когда ловила себя на желании торопить, потому что страх пытался превратить близость в запас, который нужно набрать перед катастрофой. Тео несколько раз уходил в эту свою мёртвую точность, начинал говорить слишком правильно, и Драко, уже без рубашки, с разлохмаченными волосами и красным следом от её зубов на плече, сказал ему: «Ещё одна терапевтическая формулировка — и я сам тебя раздену исключительно из ненависти к канцеляриту». Тео ответил: «Угроза сомнительная, но мотивация понятна». А потом Драко действительно потянул его ближе. Не как угрозу. Не как доказательство Гермионе. Просто потому что хотел. И это сломало в комнате что-то последнее, что ещё держало их в безопасном расстоянии от правды. Они не торопились становиться мягкими. В них вообще было мало мягкого. Были руки, которые иногда сжимали слишком сильно и тут же отпускали. Были поцелуи, в которых злость не исчезала, а просто переставала быть единственным языком. Были неловкие паузы, когда кто-то слышал не тот вдох, не то слово, не ту интонацию. Был момент, когда Драко резко отстранился от Гермионы, потому что её голос слишком близко к уху попал в старый контур, и он несколько секунд стоял у окна, упершись ладонью в стекло, пока Тео тихо называл ему комнату, а она молчала так крепко, что губы заболели. Потом он вернулся. Сам. — Я здесь, — сказал он, не глядя ни на одного из них. — Где? — спросил Тео. — В зимней комнате. С вами. Не в Бруте. Не в круге. Ещё не. Гермиона подошла первой только после этого. Он позволил. И если бы кто-то потом спросил её, что именно она запомнила, она бы не смогла рассказать прилично и последовательно. Не потому что было стыдно. Потому что память держалась не сценой, а кусками: тёплый свет лампы на шее Тео; пальцы Драко на её запястье, остановившиеся сразу, когда она сказала «медленнее»; шрам на спине Тео под её ладонью; рот Драко у её плеча; короткий, почти злой смех, когда они втроём неудачно сдвинулись на узком диване и он пробормотал, что даже в потенциально последнюю ночь их преследует бытовая некомпетентность; тихое «не уходи» без адреса, потому что оба поняли; дождь по стеклу; мокрая земля за окном; собственное дыхание, которое наконец не звучало как команда. Ближе к концу они оказались на ковре. Не потому что так было красиво, а потому что диван действительно оказался узким, а никто из них не хотел уходить в спальню. Ковёр был старый, плотный, пах пылью и травами, и Гермиона потом будет помнить его грубую фактуру под коленом почти так же ясно, как руки на своей коже. Драко лежал на спине, не связанный, не удержанный, и это стало самым страшным и самым важным. Руки свободны. Палочки нет. Команд нет. Он мог подняться, уйти, сорваться, потянуть к себе, оттолкнуть. Он выбрал остаться. Тео сидел рядом, спиной к низкому дивану, с расстёгнутой рубашкой, с лицом человека, которому наконец стало некуда спрятать усталость. Гермиона устроилась между ними, не как центр, не как награда, а как часть узла, который уже нельзя было развязать, не разорвав кожу. Драко долго молчал. Потом сказал: — Если завтра я скажу, что люблю тебя, не верь сразу. Гермиона закрыла глаза. — Ты уже говорил. — Тогда повторю, чтобы испортить настроение качественно. — Получается. Он повернул голову к ней. Но не посмотрел в глаза. — Если скажу это сейчас? Тео стал неподвижным. Гермиона почувствовала, как тишина снова изменилась. — Сейчас я спрошу, зачем ты это говоришь, — ответила она. Драко тихо усмехнулся. — Ужасная женщина. — Да. — Я не знаю, люблю ли правильно. — Правильно — не критерий. — Удобно. — Нет. Страшно. Он наконец посмотрел на неё. Недолго. Слишком быстро отвёл взгляд. — Я знаю, что хочу тебя не только потому, что они вшили твой голос мне под кожу. — Я тоже знаю. — Не перебивай. Мне трудно быть отвратительно честным, когда меня поддерживают. Она замолчала. — Я знаю, что хочу его, — продолжил Драко, и слово далось ему почти физически, — не только потому, что он был якорем. И это бесит сильнее, потому что на тебя я хотя бы могу злиться за голос, за войну, за всё, что удобно лежит между нами. А с ним… — Он выдохнул, глядя в потолок. — С ним слишком много мест, где я не знаю, что было до программы, что после, что она испортила, а что просто вытащила наружу и перемазала кровью. Тео молчал. Гермиона тоже. Драко повернул голову к нему. — Скажи что-нибудь, пока я не решил, что умер от собственной откровенности. Тео смотрел на свои руки. — Я хотел тебя до того, как понял, что это можно использовать против нас. Драко застыл. — Когда? — Не делай вид, что тебе нужен календарь. — Нужен. Для страдания. Тео почти улыбнулся. — В школе. Иногда. Не так, как потом. Без понимания. Без планов. Просто… ты был громкий, злой, красивый в своей отвратительной уверенности, и мне хотелось посмотреть, что будет, если тебя сбить с ритма. Драко закрыл глаза. — Мерлин. — Потом всё стало хуже. — У тебя талант к романтическим признаниям. — Я предупреждал, что не умею. — Нет, продолжай. Это ужасно, но я уже лежу. Тео поднял на него глаза. — В Бруте я перестал понимать, где желание, а где задача удержать тебя живым. Иногда мне казалось, что если я хочу коснуться тебя, это только потому, что так ты дышишь ровнее. Иногда — что я использую стабилизацию как повод не признать, что хочу. Потом я решил, что это неважно. Это была удобная ложь. — А сейчас? Тео посмотрел на Гермиону. Потом обратно на Драко. — Сейчас не удобно. Драко рассмеялся. Очень тихо. Не счастливо. Но живо. — Отлично. Значит, прогресс. Гермиона положила голову ему на плечо, туда, где не было активной руны. Драко напрягся, потом заставил себя выдохнуть. Тео с другой стороны коснулся его свободной руки, но не взял, пока Драко сам не повернул ладонь. Это было всё, что они смогли. Не клятвы. Не «я люблю вас обоих» в красивом порядке. Не обещания после ритуала, потому что после было слишком сомнительным словом. Просто свободные руки. Тёмная комната. Дождь. Тела, которые на несколько часов не были ни функциями, ни доказательствами, ни оружием. Не полностью. Никто из них не был настолько наивен. Программа не исчезала от прикосновения. Травма не уходила потому, что кто-то наконец сказал правду. Секс не лечил, не очищал, не отменял финальный протокол. Но он оставлял след. И этот след был их. Под утро они не спали. Драко лежал с открытыми глазами и смотрел в сторону окна. Гермиона поняла это по тому, что его дыхание не стало сонным ни на минуту. Она тоже не спала. Тео, возможно, задремал на короткое время, но даже во сне держал пальцы рядом с краем ковра, будто проверял, где пол и где выход. Когда в комнате стало серо, Драко осторожно убрал руку из-под Гермионы. Она не остановила. Он сел, медленно, с той осторожностью, которую человек обычно оставляет для раненого тела. На спине у него были следы ковра, на плече — её рот, на запястье — отпечаток его собственного сжатия, потому что в какой-то момент он слишком сильно держал себя, чтобы не схватить её иначе. Всё это было живое. Некрасивое. Настоящее. Гермиона тоже села. — Уже? — Да. Голос у него был сухой. Тео открыл глаза сразу. — Сколько? — Меньше часа, — сказал Драко. Никто не спросил, откуда он знает. Наверное, тело считало время с той минуты, как они решили не умирать красиво. Гермиона потянулась к его руке. Он отдёрнул не резко, но достаточно быстро. И тут же замер. — Прости. Она опустила ладонь. — Не надо. — Надо. — Тогда не сейчас. Он кивнул. Не глядя на неё. Вот тогда она поняла: утро уже забрало часть ночи. Не стерло. Нет. Но накрыло её тяжёлым знанием того, что сейчас он снова будет вынужден стать телом в круге, объектом для ритуала, носителем финального протокола. И после ночи, где он позволил им обоим видеть себя живым, это было стыднее, страшнее, почти невыносимее. Не потому что близость была ошибкой. Потому что теперь связывать его будет больнее. Драко поднялся. Не посмотрел Гермионе в глаза. Он нашёл рубашку, надел её, застегнул не с первой попытки, выругался вполголоса, расстегнул снова, застегнул правильно. Тео поднялся следом, молча, с лицом, которое уже начинало возвращать привычную собранность, но не до конца. На его шее остался маленький красный след, и Драко увидел его в отражении окна. Задержался взглядом. Потом отвернулся. — Не смотри на меня так, — сказал Тео. — Я вообще на тебя не смотрю. — Врёшь. — Да. Гермиона почти улыбнулась. Почти. Драко услышал, но на неё всё равно не посмотрел. Это было хуже любой жестокости с его стороны. Обычно он бил словами первым, чтобы не дать подойти к месту, где больно. Сейчас он молчал, и в молчании было слишком много того, что нельзя сказать перед ремнями. — Драко, — позвала она. Он остановился у двери. Спиной к ней. — Что? — Посмотри на меня. Пауза. Долгая. Потом он повернулся, но взгляд остановил не на её глазах. На щеке. На волосах. На губах. На плече, где ткань платья ещё не легла ровно. Где угодно, только не прямо. — Не могу, — сказал он. Честно. Без грубости. Гермиона почувствовала, как внутри всё сжалось. — Почему? Он усмехнулся почти беззвучно. — Потому что если посмотрю сейчас, до круга, я могу попросить не начинать. И это буду я. Не блок. Не протокол. Я. Тео закрыл глаза. Гермиона медленно выдохнула. — Тогда не смотри. Драко кивнул. Его лицо на секунду стало старым, малфоевским, холодным. Защитным. — Спасибо. — Не благодари. — Тогда пошла ты. Она почти рассмеялась. Почти заплакала. Не сделала ни того, ни другого. — Лучше. Они вышли из зимней комнаты втроём. Не держась за руки. Не как любовники после красивой последней ночи. Слишком уставшие для красоты, слишком испуганные для иллюзий, слишком честные, чтобы назвать это прощанием. Драко шёл первым, потому что иначе мог не пойти. Тео рядом, но на полшага позади, не стеной и не якорем, а человеком, который уже пообещал не подходить, даже если его позовут. Гермиона замыкала их маленькую, сломанную процессию и несла в ладони то, что осталось от ночи: тепло чужой кожи, запах дождя, грубую фактуру ковра, его «не могу» у двери и своё собственное решение не превращать любовь в повод нарушить его просьбу. В дуэльном зале Гарри уже ждал у двери. Маркус стоял у стены. Ремни лежали у круга. К утру всё стало техническим. Именно поэтому было страшнее. Драко сам снял рубашку, сам лёг в круг, сам позволил им начать с лодыжек, сам сказал «не подходи», сам повторил их имена. Он делал всё правильно. Слишком правильно для человека, который ещё час назад был тёплым, живым, злым, желанным, свободным хотя бы настолько, насколько мог. Когда Гермиона закрепляла грудную петлю, её пальцы на секунду коснулись того места у его плеча, где ночью остался след её зубов. Драко резко вдохнул. Но не посмотрел на неё. Даже тогда. Особенно тогда. Когда удержание завершилось и она взяла футляр с голосовыми кристаллами, он смотрел не на неё, а в потолок дуэльного зала, где серый рассвет оставлял тени между балками. — Начинайте, пока я ещё могу жалеть о своих решениях сам, — сказал он. Гермиона открыла футляр. Внутри кристаллы дрогнули, узнавая её магию. — Начинаем, — произнесла она. Драко закрыл глаза. Не потому что боялся её голоса. Потому что если бы открыл и посмотрел на неё сейчас, он мог бы вспомнить ночь слишком живо. А ему нужно было пережить утро.