Глава 46. Устранить главный триггер

Первое, что поняла Гермиона: он не двинулся быстро. Это было страшнее, чем если бы он рванулся как зверь. Драко потянулся к ней медленно, с той выверенной, почти спокойной точностью, которая не имела ничего общего с паникой. Свободная правая рука поднялась от пола, кровь с запястья стекла к ладони, оставила тёмную полосу по внутренней стороне предплечья, пальцы разжались и снова согнулись, будто он проверял, насколько тело слушается. Левую руку всё ещё держал ремень, грудную петлю — центральный контур, лодыжки — двойной замок, но теперь всё это выглядело уже не удержанием, а задержкой. Временной. Хрупкой. Смешной. Он смотрел на Гермиону. Не моргал. И в этом взгляде команда была почти спокойнее человека. — Не двигайся, — сказал Гарри. Голос у него был низким, сорванным на краю. Он стоял у двери с пластиной разрывного контура, но уже не у двери, а на два шага ближе к кругу, и Гермиона не помнила, когда он успел подойти. На лице Гарри было то выражение, с которым он однажды шёл в лес умирать: слишком молодое и слишком старое одновременно, только теперь он смотрел не на собственную смерть, а на необходимость остановить человека, которого ненавидел половину жизни и всё равно не хотел убивать. Драко повернул к нему голову. Медленно. Улыбнулся. — Поттер, — сказал он, и голос вышел почти обычным. Почти. — Ты опять опаздываешь на героический момент. Гарри поднял палочку. — Малфой, не заставляй меня. — Поздно. Слово было его. И не его. Гермиона увидела, как под ним двигается другой слой. Как команда прогоняет через знакомую интонацию нужное направление, заставляя человеческую речь работать прикрытием. Драко всё ещё мог шутить. Всё ещё мог узнавать Гарри. Всё ещё мог ненавидеть. Но вся эта живая грязь уже использовалась протоколом, как ремни, как круг, как её голос. — Драко, — сказала она. Он резко повернул голову обратно. И в эту секунду Гермиона поняла, что ошиблась: не надо было звать. Не потому что он не услышал. Потому что услышал слишком хорошо. Его тело рванулось к ней с такой силой, что левый ремень на запястье ударил по креплению. Серебряная нить внутри замка вспыхнула, грудная петля натянулась, лодыжки удержали, но весь круг сдвинулся в ответ, линии под полом пошли волнами. Он не поднялся. Ещё нет. Но стал ближе на дюйм. Всего на дюйм. И этот дюйм заставил Гарри выругаться так грязно, что в другой ситуации Драко бы, возможно, оценил. — Не называй его, — резко сказал Тео. Гермиона повернулась к нему. — Что? — Не называй по имени, если не можешь удержать интонацию. Финальная команда цепляется за любое личное обращение. — Тогда что мне делать? — Говорить так, чтобы он мог не слушать. — Как, блядь? Тео посмотрел на Драко, потом на неё, и впервые за весь ритуал Гермиона увидела на его лице не контроль, не расчёт, не холодную точность, а почти голую беспомощность. — Я не знаю. Кристалл у подставки зазвенел, хотя был уже треснут. Внутри него свет не горел ровно, а пульсировал, будто сердился. — Устрани главный триггер. Драко коротко вдохнул. Потом начал тянуться снова. Теперь быстрее. Свободная рука скользнула по полу, пальцы вцепились в край ритуальной линии, не в саму Гермиону ещё, но в границу между ними. Магия шарахнула по его коже. Не как защитный удар, не как наказание, а как обратная волна: круг был рассчитан на то, чтобы держать его внутри, а финальный протокол заставлял тело использовать удержание как опору. Он сжал край линии, и Гермиона увидела, как кожа на ладони белеет от напряжения, как кровь смешивается с чёрным свечением, как мышцы предплечья дрожат не от слабости, а от усилия. — Он использует круг, — сказал Маркус Кроу у стены. Голос у него был хриплый от боли. Ритуальный ключ обжёг ему ладонь, кожа на пальцах почернела по краям, но он всё ещё держал артефакт. — Команда переводит удержание в рычаг. Ремни не остановят, если он сломает центральную линию. — Тогда укрепи её! — крикнул Гарри. — Укреплю — она сильнее ударит по нему. — Он сейчас убьёт Гермиону! — Я знаю! — Хватит говорить обо мне так, будто меня уже нет, — сказала Гермиона. Слова вышли тихо. Но все услышали. Даже Драко. Его взгляд дёрнулся. Не команда. Он. На секунду. Очень короткую. Так коротко, что если бы Гермиона не смотрела прямо в глаза, она бы пропустила. — Уходи, — выдохнул он. Потом губы снова искривились. — Подойди. Гермиона не двигалась. На самом деле всё её тело хотело отступить. Не разумно, не благородно, не красиво. Просто животный, честный страх. Ей хотелось сделать шаг назад, второй, третий, спрятаться за Гарри, за стену, за любую взрослую ложь про «мы всё контролируем». Потому что Драко был не символом, не трагедией, не любимым человеком в красивом кошмаре, а сильным взрослым мужчиной, частично вырвавшимся из удержания, с командой в крови и взглядом, который уже считал расстояние до её горла. Она боялась его. И это было правильно. Если бы она перестала бояться, значит, начала бы врать себе так же, как все, кто называл насилие любовью, защитой, необходимостью, стабилизацией. — Я не подойду, — сказала Гермиона. Драко улыбнулся. — Умница. Кристалл тут же повторил её голосом, чужим, склеенным: — Подойди. — Нет, — сказала она. — Подойди. — Нет. — Устрани главный триггер. Драко резко дёрнулся, и левый ремень лопнул. Не полностью — верхняя полоса осталась на месте, но крепление у запястья отлетело в сторону, ударилось о пол и заскользило по тёмному камню. Освобождённая левая рука дернулась к груди, будто тело ещё не поняло, что она свободна, потом резко опёрлась о мат. Теперь у него были обе руки. Грудная петля всё ещё держала. Лодыжки держали. Центральный контур держал. Но руки были свободны. Гарри ударил оглушающим. Тео успел выкрикнуть что-то — не запрет, не формулу, просто его имя, — но заклинание уже сорвалось с палочки. Красный свет вошёл в круг и рассыпался на внешнем слое, как вода о раскалённое железо. Часть удара дошла до Драко. Не оглушила. Только сбила дыхание и заставила его повернуть голову к Гарри. Очень медленно. — Плохой выбор, Поттер. — У меня сегодня выбор вообще хреновый. Драко усмехнулся. — Убей меня. Гарри застыл. — Что? — Убей меня, если такой полезный. — Заткнись. — Не можешь? Тогда не мешай. Он толкнулся обеими руками. Грудная петля впилась в тело, магический контур пошёл белой вспышкой, и Драко закричал так, что Гермиона почувствовала этот крик не ушами, а костями. Не от команды. От того, что удержание всё-таки удержало. На секунду. Его рёбра напряглись под петлёй, плечи ушли вперёд, мышцы живота сократились так резко, что старая руна у нижнего края грудного контура вспыхнула и треснула, как перегретое стекло. Запах палёной магии стал сильнее. Уже не тонкий. Грубый, горький, как после дуэли в тесном помещении. — Центральный контур рушится, — сказал Маркус. — Сколько? — спросила Гермиона. — Меньше минуты. — До чего? Он посмотрел на неё. И не ответил. Не нужно было. Меньше минуты до того, как человек, которого они связали по его просьбе, окажется на ногах с финальной командой в крови. Тео поднялся. Не вошёл в круг. Но стал у самой линии. — Драко. Тот не повернул голову. — Драко, если слышишь меня, не смотри на неё. — Поздно. — Смотри на меня. — Нельзя. — Почему? — Потому что если посмотрю, остановлюсь. Тео замер. В комнате стало очень тихо. Даже кристалл на секунду будто сбился. Драко сказал это без злости. Почти спокойно. И именно поэтому Гермиона поняла: это правда. Не вся. Но настоящая. Где-то под командой он всё ещё знал, что Тео может стать задержкой. Не спасением. Не отменой. Просто задержкой. И команда знала это тоже, поэтому не давала. — Тогда смотри на пол, — сказал Тео. — Отъебись. — С радостью после ритуала. — Ритуала не будет. — Будет. — Я убью её. Голос сорвался на последнем слове. Вот там был он. Не команда. Он услышал, что сказал. И на лице появилось такое выражение, что Гермиона сделала шаг вперёд прежде, чем успела остановить себя. Гарри схватил её за локоть. — Нет. Она резко повернулась. — Отпусти. — Нет. — Гарри. — Я не дам тебе подойти. — Он слышит себя. — И всё равно рвётся. — Он слышит! — А если этого мало? Гермиона не ответила. Потому что ответа не было. Драко смотрел на руку Гарри на её локте. Сначала просто смотрел. Потом его лицо изменилось. Не ревность. Не прежняя, человеческая, грязная, знакомая. Хуже. Команда увидела физическое препятствие рядом с целью. Препятствие имело имя, тело, палочку, историю. Угроза. Не главный триггер, но помеха к устранению. — Убери руку, Поттер, — сказал Драко. Гарри не убрал. — Нет. — Убери руку от неё. — Малфой, ты сейчас не в том положении, чтобы требовать. Драко улыбнулся. — А ты уверен? Он ударил по полу ладонью. Не кулаком. Ладонью, прямо по ритуальной линии. Магия вспыхнула чёрным и ушла вбок, как трещина по стеклу. Одна из внешних дуг круга сорвалась, ударила Гарри по ногам, и тот отлетел назад на два шага, не упал, но руку с локтя Гермионы убрал. Гермиона осталась стоять у линии одна. Драко использовал удар не чтобы выбраться. Чтобы убрать Гарри. Команда училась слишком быстро. — Блядь, — сказал Тео. Очень тихо. Почти спокойно. Потом он вошёл в круг. Не полностью. Одной ногой за линию. Ритуальная защита ударила сразу. Не по Драко — по Тео. Чёрная дуга прошла по его ботинку, поднялась к колену, и он согнулся, но не вышел. Гермиона услышала, как он резко втянул воздух через зубы. Не крикнул. От этого стало хуже. — Нотт! — рявкнул Драко. Вот теперь он повернулся. Команда повернула его к препятствию. А он услышал боль. Одновременно. — Выйди, — сказал Драко. — Нет. — Выйди из круга! — Нет. — Я сломаю тебя. — Ты уже пытался. Не впечатлил. — Тео, выйди! — крикнула Гермиона. Он даже не посмотрел на неё. — Если я выйду, он дойдёт до тебя. — Ты не выдержишь контур! — Скорее всего. — Тео! — Я сказал нет. Драко рванулся к нему. И это спасло ей жизнь на несколько секунд. Он повернул корпус не к Гермионе, а к Тео. Грудная петля держала его, но центральный контур уже был повреждён, и при новом рывке одна из нижних линий лопнула. Лодыжки остались закреплены, но теперь он смог подняться на локти, потом на ладони, почти сесть, выгибаясь против петли. Кровь с правого запястья капнула на мат. На левом уже появилась ссадина от ремня. Лицо было белое, губы почти бесцветные, глаза слишком яркие. — Ты не должен быть здесь, — сказал Драко. — Знаю. — Тебя опять ударит. — Уже. — Выйди. — Нет. — Это приказ. Тео тихо усмехнулся, хотя его лицо перекосило от боли в ноге. — Не работает. Кристалл тут же ожил: — Подчинись. Драко закрыл глаза. — Заткнись. — Подчинись. — Заткнись! — Устрани главный триггер. Он открыл глаза. Снова Гермиона. Снова цель. Тео стоял между ними не телом полностью — круг не позволял, он не мог пройти дальше без того, чтобы контур не сорвал его на пол, — но достаточно, чтобы поле команды начало конфликтовать. Гермиона видела, как руны на Драко вспыхивают разными цветами: чёрно-синий финальный протокол, грязно-белый голосовой слой, серый якорный отклик. Они не сливались. Они дрались под кожей. Маркус Кроу вдруг сказал: — Вот оно. Гермиона резко повернулась. — Что? — Конфликт команд. Якорь мешает финальному протоколу не потому, что стабилизирует, а потому что переводит защиту на себя. Если усилить это… — Нет, — сказал Драко. Он смотрел на Кроу. Так, что Маркус замолчал. — Не смей. Даже думать не смей. — Это может остановить тебя, — сказал Маркус. — Это убьёт его. Тео повернул голову к Маркусу. — Насколько? — Если грубо — может сжечь якорный контур. — Насколько? — повторил Тео. — Серьёзный откат. Руки, голос, память связки. Возможно, магия. Драко рассмеялся. — Нет. Тео посмотрел на Гермиону. — Делай. — Нет, — сказала она. Драко рванулся так, что грудная петля треснула. — Нет! Вот теперь это был он. Полностью. На секунду. Не оружие. Не команда. Не М-17. Драко Малфой, живой, злой, в ужасе, почти сидящий в разрушенном круге, с кровью на руках и рвущимися рунами под кожей. — Не трогайте его, — сказал он. Тео тихо ответил: — Тогда остановись сам. Драко замер. Гермиона почувствовала, как эта фраза вошла в зал глубже любого заклинания. Не как просьба. Не как команда. Как невозможное условие. Остановись сам. Драко смотрел на Тео, и в его лице было всё: ненависть, страх, любовь, если это слово вообще ещё можно было произносить рядом с ними без тошноты, старая палата, руки за спиной, «смотри на меня», письма, которых он не получил, зимняя комната, её голос, его собственная жестокость, всё, что Брут пытался назвать схемой, потому что человек в схеме не кричит так громко. — Я не могу, — сказал он. Тео не дрогнул. — Врёшь. — Не сейчас. — Сейчас особенно. — Нотт… — Ты можешь не остановиться красиво. Можешь не остановиться вовремя. Можешь остановиться так, что мы потом будем собирать тебя по кускам. Но если ты оставишь это мне, я сделаю. И ты потом возненавидишь меня за то, что я снова стал функцией. Драко задыхался. Кристалл шептал: — Устрани. Устрани. Устрани. Гермиона стояла у края круга и понимала, что сейчас происходит не ритуал. Ритуал сорвался. Схемы сгорели. Контуры врали. Кристаллы склеивали её голос с чужими командами. Гарри держал палочку, готовый ударить так, чтобы остановить уже не аккуратно. Маркус у стены был готов пожертвовать Тео как якорем, потому что так работала логика схемы. А Драко должен был сделать то, чего программа годами добивалась невозможным: выбрать боль не как наказание и не как подчинение, а как способ не причинить боль другому. И это было чудовищно несправедливо. — Драко, — сказала она. Тео резко повернул к ней голову. Но она уже поняла, как говорить. Не удерживать. Не вести. Не просить. — Я боюсь тебя. Драко смотрел на неё. Кристалл замолчал на долю секунды. — Сейчас, — сказала Гермиона. — Не теоретически. Не красиво. Не как часть доверия. Я правда боюсь, что ты дойдёшь до меня. Я знаю, что это команда. Знаю, что она в тебе. Но если ты дойдёшь, это всё равно будут твои руки на моём горле. И потом ты будешь жить с этим, если выживешь. Он вздрогнул. Сильно. — Не надо. — Надо. — Не говори. — Я не прощаю заранее то, что ещё не произошло. Гарри закрыл глаза на секунду. Тео побледнел сильнее. Драко смотрел так, будто она действительно воткнула нож. — Жестоко, — прошептал он. — Да. — Ты сука, Грейнджер. — Да. — Я люблю тебя. Она не ответила. Не потому что не хотела. Потому что он сам просил не верить сразу. И он понял. Понял именно это. Лицо у него сломалось. Не от обиды. От узнавания. Она услышала его. Даже сейчас. Даже когда он сказал то, что могло быть его последней живой фразой или последней командной ложью. — Спасибо, — выдохнул он. Кристалл взвыл её голосом: — Устрани главный триггер. Драко сделал движение к ней. Грудная петля лопнула. Не вся. Верхний замок сорвался, ремень хлестнул по полу, оставив красную полосу на коже у рёбер. Лодыжки ещё держали, но он уже был почти сидя, почти на колене, почти вне положения жертвы. Правая рука потянулась к Гермионе, и между ними оставалось меньше двух шагов. Гарри ударил. Заклинание попало в плечо Драко и сбило его вбок, но не остановило. Он сорвался на ладонь, кровь размазалась по ритуальной линии, и команда использовала боль как топливо. Драко поднял голову, оскалился, и на секунду Гермиона увидела то, во что он мог бы стать, если бы его не ломали, не лечили, не любили, не останавливали: чистую, холодную, страшную волю причинить вред. Не монстра из Брута. Не объект. Его собственную способность к насилию, которую программа не создала, а теперь пыталась оседлать. Вот почему было страшно. Потому что он был не пустой куклой. Он был собой. И команда сидела верхом на нём. — Гарри, не бей по голове! — крикнула Гермиона. — Я не выбираю красиво! — Не по голове! Драко рванулся снова. Левый ремень на лодыжке выдержал, правый — нет. Нога освободилась, он ударил коленом в пол, поднялся выше, рука уже пересекла внутреннюю границу круга. Воздух между ним и Гермионой вспыхнул защитным барьером, поставленным ею заранее. Барьер должен был остановить заклинание, не тело. Драко ударил в него ладонью. С первого удара барьер треснул. Гермиона не отступила. Второй удар был сильнее. Пальцы Драко оставили кровавый след на невидимой поверхности. Он смотрел на неё через барьер, так близко, что она видела каждую прожилку в серых глазах, каждую каплю пота у виска, кровь на губе, которую он, видимо, прикусил, когда Гарри ударил по плечу. — Уйди, — сказал он. Потом ударил снова. — Уйди! Барьер дрогнул. — Уйди, блядь! Четвёртый удар пошёл уже не ладонью, а всей магией. Барьер раскололся на светящиеся куски и осыпался между ними, как стекло без звука. Теперь между ними ничего не было. Кроме двух шагов. И его последнего лодыжечного ремня. Драко посмотрел вниз. На ремень. Потом на Гермиону. И улыбнулся безумно спокойно. — Один. Гермиона поняла. Один рывок. Один. И он будет свободен достаточно, чтобы дотянуться. Гарри поднял палочку обеими руками. — Малфой, я предупреждаю. Драко не смотрел на него. — Я тоже. Тео сделал шаг глубже в круг. Контур ударил его в грудь. Он рухнул на одно колено. — Тео! — крикнула Гермиона. Драко резко повернул голову. И вот это было ошибкой команды. Потому что на секунду главный триггер перестал быть единственным. Тео стоял внутри круга, согнувшись, с ладонью на полу, и чёрные линии уже ползли по его руке вверх, цепляясь за старые якорные шрамы. Лицо было серым, рот открыт на коротком вдохе, который он не позволял превратить в крик. Он подставился не как герой, не красиво, не с жертвенной улыбкой. Он просто вошёл туда, где боль гарантированно возьмёт его, потому что знал: Драко повернётся. Драко повернулся. — Выйди. — Сам. — Я убью её. — Значит, остановись. — Я не могу! — Тогда смотри. Тео поднял правую руку. И расстегнул фильтр у горла. Гермиона поняла слишком поздно. — Нет! Фильтр упал на пол маленькой тёмной пуговицей. Якорная связь раскрылась полностью. Воздух в круге схлопнулся. Драко закричал, но теперь не только от своей боли. Тео тоже согнулся, наконец не выдержав, и звук всё-таки вырвался — короткий, сорванный, человеческий. Чёрно-синие линии финального протокола пошли от Драко к нему, не полностью, не как передача команды, а как удар по связке. Драко рванулся к Тео всем телом, и последний ремень на лодыжке почти лопнул от этого движения. Не к Гермионе. К Тео. — Закрой! — крикнул Драко. — Закрой фильтр, идиот! Тео поднял голову. Глаза у него были мокрые от боли, но голос остался почти ровным. Почти. — Остановись сам. — Я не могу! — Можешь. — Не так! — Как получится. Драко смотрел на него. Кристалл снова завыл: — Устрани главный триггер. Голова Драко дёрнулась к Гермионе. Тело — к ней. Магия — к команде. Но руки… Руки потянулись к полу. Гермиона увидела это движение и не сразу поняла, что он делает. Он не тянулся больше к ней. Не к Тео. Не к ремню. Его свободная правая рука нашла центральную руну финального протокола — ту самую, которая горела под его кровью, где команда входила в удержание и превращала его тело в рычаг. — Драко, нет, — сказал Маркус. Он не услышал. Или услышал и выбрал. Драко положил ладонь на центральную руну. Потом ударил по ней своей магией изнутри. Не заклинанием. Не палочкой. Собственным ядром. Всё случилось сразу. Руна вспыхнула чёрным, потом белым, потом таким ярким серым, что Гермиона на секунду ослепла. Драко выгнуло назад, словно круг ударил не по коже, а по позвоночнику. Запах палёной магии стал невыносимым. Не мясо, не обычный ожог — что-то глубже, хуже, как если бы горела сама связь между телом и волей. Его крик оборвался на половине, потому что дыхание сорвалось. Ладонь осталась прижата к руне, пальцы вцепились в пол, и Гермиона увидела, как по его руке вверх пошла трещина света. Не внешняя рана. Внутренняя. Магическая. — Он сжигает вход команды, — сказал Маркус, и голос у него дрогнул. — Он сжигает её через себя. — Останови! — крикнул Гарри. — Нельзя! — Что значит нельзя?! — Если вырвать сейчас, команда останется активной без носителя. — По-русски, Кроу! — Она ударит в ближайший голосовой источник! Гарри повернулся к Гермионе. — Нет. Тео поднялся с колена. Почти упал. Но удержался. — Драко! Драко не мог ответить. Он держал ладонь на руне, и всё тело дрожало так, будто его одновременно пытались поднять, согнуть, разорвать и вернуть в палату. Последний ремень на лодыжке лопнул сам — не от рывка, а от перегруза. Он был свободен. Полностью. И не двигался к Гермионе. Потому что прибил себя к центральной руне собственной рукой. Это было не красиво. Не героически. Это было страшно и почти уродливо: человек, которого всю историю учили останавливаться через боль, сейчас нашёл единственный доступный способ остановиться и превратил старую логику пытки против команды. Боль не как наказание. Боль не как послушание. Боль как последний грубый рычаг, чтобы тело не дошло до чужого горла. — Скажи ему отпустить! — крикнул Гарри Гермионе. Она не могла. Не имела права. Если скажет «отпусти», команда может взять слово. Если скажет «остановись», старый контур вспыхнет. Если скажет «я верю тебе», он сам просил не говорить. Любое красивое слово было заражено. Любая просьба могла стать командой. Всё, что у неё осталось, — стоять у края, бояться его и не лгать. — Ты не обязан умирать, чтобы не убить меня, — сказала она. Драко дрогнул. Губы шевельнулись. Сначала без звука. Потом хрипло: — А если обязан? — Нет. — Врёшь? — Нет. Он рассмеялся, но смех стал кашлем. Кровь выступила у него на губе — от прикушенной щеки, от сорванного горла, от всего сразу. Гермиона не знала и не хотела знать, потому что если начнёт думать о крови, побежит к нему, а это убьёт их обоих. Тео шагнул к нему. Круг ударил снова. Он почти упал рядом, но всё-таки добрался до внутренней линии, не касаясь Драко. Между ними оставался фут или меньше. Тео тянул руку, но не дотрагивался. Не имел права. Любое прикосновение могло дать команде новый путь или сорвать якорный откат. — Драко, — сказал он. — Смотри на меня. Драко медленно повернул голову. Не отпуская руну. — Поздно. — Нет. — Руки не слушаются. — Одна слушается. Драко посмотрел на свою левую руку. Она лежала на полу, свободная, дрожащая, пальцы судорожно сгибались, будто искали цель. Гермиона увидела, как команда всё ещё пытается поднять её. Медленно. Упрямо. Даже пока правая рука сжигала вход, левая тянулась к ней. Драко тоже увидел. И ужаснулся. Настояще. До пустоты в лице. — Нет. Левая рука дёрнулась к Гермионе. Всего на несколько дюймов. Гарри поднял палочку. — Не бей! — крикнула Гермиона. — Она тянется! — Я вижу! Драко застонал и прижал правую ладонь к руне сильнее. Свет пошёл выше, до локтя. Его тело выгнулось, но левая рука всё равно ползла по полу, как чужая. Пальцы скребли камень. Не хватали. Пока. Но направление было очевидно. Гермиона вдруг поняла, что если сейчас он всё же дойдёт, она не сможет сказать потом, что это была только команда. Потому что он боролся. Вот так. До саморазрушения. И если команда всё равно победит, это не отменит того, что его рука сомкнётся на ней. Травма не очищает действие. Боль не делает последствия меньше. Любовь не отменяет синяки, смерть, ужас. Она подняла палочку. На Драко. Рука дрожала. — Прости, — сказала она. Драко увидел. И улыбнулся. Своей улыбкой. Страшной, поломанной, но своей. — Вот теперь… умница. Она почти не смогла. Почти. Но заклинание уже было на языке. Не смертельное. Сильное. Грубое. Достаточное, чтобы сломать движение, если попадёт в плечо или руку. Достаточное, чтобы потом у него, возможно, никогда не восстановилась часть магии. Достаточное, чтобы он возненавидел её, если выживет. Тео вдруг сказал: — Подожди. — Тео… — Он остановится. — Он не может! — Он уже останавливается. Гермиона посмотрела. Левая рука Драко дрожала в нескольких футах от неё. Пальцы судорожно сгибались и разгибались. Команда толкала их вперёд. Он держал правую ладонь на руне. Свет уже дошёл до плеча, по коже шли серые трещины, лицо стало почти прозрачным от боли. И левая рука… Остановилась. Не упала. Не расслабилась. Остановилась в воздухе. Дрожащая, кровавая, страшная. Но остановилась. Драко смотрел на неё, как на чудовище, которое наконец удалось удержать за горло. — Не… моё, — выдавил он. Тео резко сказал: — Твоё. Драко зажмурился. — Нет. — Твоё. Поэтому ты можешь остановить. — Ненавижу тебя. — Потом. — Ненавижу вас обоих. — Потом. — Я хочу… Он не договорил. Лицо исказилось, потому что команда попыталась воспользоваться началом фразы. Гермиона почувствовала, как магия в кристалле снова собирается, как остаток записи тянет её голос к его незавершённому «хочу». Она ударила по кристаллу. Не формулой расщепления. Просто ударила магией так, как когда-то била врагов на войне. Кристалл разлетелся. Осколки посыпались по подставке, по полу, по краю круга. Один порезал ей щёку, но она даже не сразу почувствовала. Голос замолчал. Не потому что команда исчезла. Но потому что источник перестал кормить её повторением. В тишине остался только Драко. Его дыхание. Треск рун. Тео, который стоял на коленях в круге и не мог дотронуться. Гарри, готовый ударить. Маркус, с обожжённой рукой. И Гермиона с палочкой, направленной на человека, которого она любила и боялась. Драко медленно повернул голову к ней. Левая рука всё ещё была поднята. Между ними оставалось меньше двух шагов. — Я сейчас, — сказал он. Голос был почти не слышен. — Что? — Сам. Тео резко вдохнул. — Драко, нет. — Заткнись. — Не так. — Нотт. В этом одном слове было столько усталой нежности и злости, что Тео замолчал. Драко опустил левую руку. Не к Гермионе. На собственную грудь. Туда, где под кожей горела центральная ветвь финального протокола. Он не бил себя, не рвал кожу, не делал ничего театрального. Просто положил ладонь на грудь, прямо поверх руны, и надавил магией с двух сторон: правой рукой через центральную руну круга, левой — через собственный контур. Маркус крикнул что-то на языке формул. Гарри бросился вперёд. Тео всё-таки схватил Драко за плечо. И в эту секунду финальный протокол сгорел. Свет был не белый. Белый принадлежал Бруту. Этот свет был серый, грязный, рваный, как дым после пожара. Он вырвался из-под кожи Драко, из ритуальной линии, из осколков кристалла, из места, где Тео коснулся его плеча, и ударил по залу такой волной, что Гермиону отбросило назад. Она ударилась спиной о каменный пол, воздух вышибло из лёгких. Гарри упал рядом, выронив пластину. Маркус врезался в стену. Окна дуэльного зала треснули, но не разбились, и дождь снаружи вдруг стал слышен слишком громко. Гермиона попыталась подняться. Не смогла сразу. Перед глазами плыло. В ушах звенело. Она видела только круг. Тёмный мат. Оборванные ремни. Тео, лежащего наполовину внутри круга, наполовину у края, с рукой, всё ещё судорожно сжатой на плече Драко. И Драко. Он лежал на боку, не двигаясь. Правая рука была вытянута к центральной руне, пальцы обожжены магическим светом, запястье в крови. Левая лежала на груди, там, где больше не горела чёрно-синяя линия. На коже остались серые трещины, тонкие, неровные, уходящие под рёбра и к горлу. Грудь не двигалась. Гермиона поползла к нему. Не встала. Поползла, потому что ноги не слушались. — Драко. Гарри что-то сказал за спиной, но она не услышала. — Драко. Тео поднял голову первым. Лицо у него было белым, губы серые, глаза пустые от боли. Он посмотрел на Драко, потом на Гермиону, и Гермиона поняла: он тоже не чувствует. Или чувствует слишком много. Якорь сгорел вместе с откатом, и теперь даже Тео не знает, жив ли человек, которого он всегда находил раньше дыхания. — Нет, — сказал Тео. Очень тихо. Потом громче: — Нет. Гермиона добралась до края круга. Руки дрожали так сильно, что она не могла сразу коснуться Драко. Глупо. После всего. После того, как он почти дошёл до неё, после того, как она сама подняла палочку на него, после того, как он сжёг себя, чтобы не сомкнуть пальцы на её горле. Она боялась прикоснуться и не найти дыхания. Тео уже полз к нему с другой стороны, но рука сорвалась, он упал на локоть и выругался сквозь зубы, уже не остроумно, не красиво, просто грязно и беспомощно. Гермиона положила ладонь на шею Драко. Кожа была горячей. Слишком горячей. Под пальцами — ничего. Потом слабый удар. Ещё один. Неровный. Живой. — Есть, — сказала она. Тео закрыл глаза. Гарри где-то позади выдохнул так, будто до этого вообще не дышал. Гермиона склонилась ниже. — Драко, слышишь меня? Он не ответил. — Драко. Ничего. Только слабый, неправильный пульс. Только запах палёной магии. Только кровь на запястье. Только тишина без голоса кристалла. Тео дотянулся до его руки и замер, не решаясь взять. — Он остановился, — сказал Гарри. Гермиона подняла голову. Гарри стоял на коленях у разрушенного внешнего круга, бледный, с разбитой губой, с палочкой в руке. Он смотрел на Драко так, будто впервые за много лет увидел не школьного врага, не бывшего Пожирателя, не проблему, а человека, который только что сделал невозможное самым ужасным способом. — Сам, — добавил Гарри хрипло. Гермиона посмотрела на Драко. На его свободные руки. На два шага, которые он не прошёл. На её собственную палочку, всё ещё зажатую в пальцах. — Да, — сказала она. Слово вышло пустым. Не победным. Не светлым. Да. Он остановился сам. И теперь никто из них не знал, что именно от него осталось.