Глава 47. Сгоревшие блоки

Потом оказалось, что тишина после сгоревшей команды не была тишиной. Просто Гермиона несколько секунд ничего не слышала. Дуэльный зал расползался перед глазами, как мокрые чернила на плохом пергаменте: тёмный пол, разорванный круг, осколки кристалла, перевёрнутая серебряная подставка, кровь на ритуальной линии, Гарри у внешнего края, Маркус Кроу, сползший по стене с обожжённой рукой, и Тео, лежащий рядом с Драко так близко, будто даже откат не смог отбросить его достаточно далеко. За окнами шёл дождь. Он стучал по треснувшему стеклу ровно и буднично, как будто дом не был только что почти разорван изнутри чужой командой, как будто на полу не лежал человек, который остановил себя ценой собственной магии. Пульс у Драко был. Слабый. Неровный. Но был. Гермиона держала пальцы на его шее и боялась пошевелиться, потому что ей казалось: если она уберёт руку, этот тонкий, едва ощутимый удар под кожей исчезнет, и тогда всё, что он сделал, окажется не спасением, не выбором, не ужасной победой над протоколом, а просто ещё одной смертью, аккуратно оформленной чужими словами. — Он жив, — сказала она ещё раз. Голос у неё звучал плохо. Сухо, хрипло, почти без воздуха. Гарри поднялся первым. Не сразу, с трудом, как человек, у которого тело ещё не договорилось с разумом, что опасность не закончилась, а только сменила форму. Он подошёл ближе к разрушенному кругу, но не вошёл внутрь. Правильно. Даже сейчас, когда линии погасли, пол местами всё ещё пульсировал серым светом, и осколки рун подрагивали, будто остатки команды искали, за что зацепиться. — Гермиона, отойди от линии, — сказал Гарри. — Нет. — Она может ударить снова. — Тогда пусть ударит. — Не говори херню. Она резко подняла голову. Гарри выдержал её взгляд. Лицо у него было бледное, губа разбита, очки сидели криво, в глазах — тот самый страх, который он обычно прятал под злостью или приказом. Сейчас не спрятал. И от этого Гермиона почти ненавидела его меньше за то, что он прав. — Он жив, — повторила она. — Я слышал. — Значит, не говори мне отходить. — Я говорю тебе не умирать следом. Тео рядом с Драко тихо застонал. Не сказал ничего. Просто звук вышел сквозь зубы, короткий, сдавленный, и Гермиона резко повернулась к нему. Он пытался подняться на локоть, но рука не выдержала. Пальцы правой руки сжались, потом распрямились, потом снова согнулись странно, не до конца, как будто сухожилия забыли порядок движения. На коже от запястья к локтю шли тёмные линии — не руны Драко, не финальный протокол, а след отката, принятый через якорную связку. Они выглядели тонкими ожогами изнутри: кожа целая, но под ней что-то почернело и продолжало медленно тлеть. — Тео, — сказала Гермиона. Он открыл глаза. Несколько секунд смотрел не на неё. На Драко. — Пульс? — Есть. — Дыхание? Гермиона посмотрела на грудь Драко. Она не двигалась. Нет. Двигалась. Едва. Так мало, что если бы не красная полоса от сорванной петли на рёбрах, она бы не заметила. Вдох был неглубокий, ломкий, будто тело решало каждый раз отдельно, стоит ли продолжать. — Есть. Тео закрыл глаза. — Тогда не трогай его грудь. — Почему? — Финальная ветвь сгорела через центральный контур. Там может быть остаточный откат. — По-русски, Нотт, — сказал Гарри. Тео попытался повернуть голову к нему и не смог сразу. — Если полезете лечить напрямую, можете запустить второй ожог. Не кожный. Магический. Маркус Кроу у стены закашлялся. В кашле было что-то влажное и неприятное. Он прижал обожжённую руку к груди, другой опёрся о стену и всё-таки начал подниматься. Гарри резко повернулся к нему с палочкой. — Сиди. — Если я буду сидеть, он умрёт, — сказал Маркус. — Если ты встанешь и сделаешь что-то не то, я тебя сам положу обратно. — Поттер, — хрипло ответил Кроу, — у меня нет сил сделать что-то достаточно плохое, чтобы это впечатлило хоть кого-то в этой комнате. — Не проверяй. Гермиона не слушала их до конца. Она смотрела на Драко. На его лицо, слишком бледное даже для Малфоя, на кровь у губы, на волосы, прилипшие к виску от пота, на правую руку, вытянутую к выжженной центральной руне. Пальцы были обожжены магией. Не обычным огнём: кожа не пузырилась и не чернела, но под ней лежала серая сетка, тонкая и страшная, как трещины на фарфоре. Его ладонь всё ещё была полураскрыта, будто он так и не успел убрать её с места, где сжигал команду. Левая рука лежала на груди. Там, где он остановил себя второй раз. Гермиона смотрела на эту руку и не могла перестать видеть другое: как она тянулась к ней по полу, как пальцы скребли камень, как между ними оставалось меньше двух шагов, как он смотрел на неё не только командой, но и собой. Она знала, что он боролся. Видела. Слышала. Знала, что если бы не он, она, скорее всего, сейчас лежала бы на полу с его пальцами на горле или не лежала бы вообще. И всё равно тело не принимало простого вывода. Тело помнило, что он почти дошёл. Тело помнило его взгляд. Тело не интересовалось благородством финала. — Гермиона, — сказал Гарри тише. Она не ответила. — Дай Маркусу подойти. Я буду рядом. — Нет. Маркус уже стоял, шатаясь. Обожжённая рука выглядела плохо: кожа на ладони стала тёмной, края пальцев дрожали, по запястью вверх шла тонкая рунная сетка, похожая на грязный иней. Он посмотрел на Гермиону и не сделал шага, пока она не посмотрела на него. — Я не буду накладывать прямое лечение, — сказал он. — Только сниму остаточный контур с пола. Если он останется в линии, то потянет из него магию, пока не высосет всё, что ещё держится. — Насколько всё плохо? Кроу помолчал. Гермиона ненавидела паузы врачей, проклятийников и людей, которые знают ответ, но выбирают, как именно ударить. — Блоки сгорели, — сказал он. — Большая часть. Возможно, все активные. Но они были вшиты не поверх магии, а в неё. Когда он сжёг вход команды через собственное ядро, он выжег не только протокол. Гарри выругался. Гермиона смотрела на Маркуса. — Сколько? — Я не знаю. — Сколько магии он потерял? — Я не знаю, Грейнджер. — Предположи. Маркус посмотрел на Драко, потом на Тео, который всё ещё лежал рядом и, кажется, слишком хорошо понимал смысл этого разговора. — Достаточно, чтобы он проснулся другим, — сказал Кроу. Тео тихо рассмеялся. Плохо. Почти безумно. — Прекрасная формулировка. Очень медицинская. Почти утешает. — Нотт, молчи, — сказал Маркус. — Не могу. Это один из симптомов сохранённой личности. — У тебя откат по якорю. Если продолжишь говорить, потеряешь сознание раньше, чем сможешь помочь. — Я уже помог. — Вот именно. Гермиона посмотрела на Тео. — Что он имеет в виду? Тео не ответил. Маркус ответил за него, и Гермиона сразу поняла, что Нотт потом возненавидит его за это. — Он взял часть отката на себя, когда вошёл в круг и снял фильтр. Не всю. Иначе был бы мёртв. Но достаточно, чтобы финальная команда разорвалась на два направления и дала Малфою секунды для самосжигания входа. — Что с ним будет? — С Тео? — Да. Кроу посмотрел на Нотта с тем выражением, которое уже не было сухой профессиональностью. Скорее злостью человека, которому приходится говорить правду, потому что ложь в этой комнате стала бы особенно неприличной. — Руки могут отказать на время. Голос может сесть или пропасть. Якорная чувствительность, скорее всего, повреждена. Насколько — поймём позже. Гермиона перевела взгляд на Тео. Он смотрел на Драко. Не на свои руки. Не на Маркуса. Не на неё. — Тео. — Потом. — Нет. — Гермиона, — сказал он почти спокойно, и от этого спокойствия ей захотелось ударить его по лицу, чтобы хоть что-то наконец стало честным. — Если мы сейчас начнём обсуждать, сколько частей меня осталось в рабочем состоянии, Драко может не дожить до конца разговора. Гарри коротко сказал: — Он прав. — Ненавижу, когда вы все правы, — прошептала Гермиона. — Добро пожаловать в наш утренний клуб, — выдохнул Тео. Потом всё стало быстрым и вязким одновременно. Маркус снял остаточный контур с пола. Не красивым заклинанием. Не светлым кругом исцеления. Он опустился на колени у выжженной центральной руны, выругался сквозь зубы и начал вытягивать из неё серые нити, похожие на мокрые волосы из сливного отверстия. Каждая нить тянулась к Драко, дрожала, сопротивлялась, и когда Маркус разрывал её палочкой, тело Драко едва заметно вздрагивало, хотя он оставался без сознания. Гермиона сидела рядом и держала пальцы на его пульсе. Она не могла помочь. Это было отдельной пыткой. Её магия могла бы закрыть раны, остановить кровь, снять боль, укрепить дыхание. Она знала сотни заклинаний, выученных после войны, когда простой боевой магии оказалось мало, когда каждый второй знакомый ходил с травмами, которые не помещались в школьный курс. Но сейчас любое прямое вмешательство могло ударить по выжженному контуру и сделать хуже. Она могла только сидеть и чувствовать слабые удары под пальцами. Жив. Ещё жив. Пока жив. Тео отключился первым. Не драматично. Он просто замолчал на середине фразы, которую никто не понял, и его тело наконец отказалось делать вид, что воля может заменить кровь, нервы и магию. Голова опустилась на пол, пальцы правой руки остались согнутыми, как после судороги. Гарри шагнул к нему, но Тео вдруг открыл глаза и сказал, не поднимая головы: — Не трогай руки. — Ты только что потерял сознание. — На секунду. Не преувеличивай ради героизма. — Нотт, клянусь… — Гарри, — сказала Гермиона. Гарри замолчал. Непривычное имя в её устах ударило по комнате странно. Здесь, среди Драко, Тео, Кроу, Брута, команд и крови, Гарри вдруг стал не «Поттером», не аврором, не человеком у двери с правом разрыва, а её Гарри. Тем, кто мог остановить её, если она начнёт умирать вместе с теми, кого пытается спасти. Он понял. Подошёл к Тео осторожнее, не касаясь рук, проверил пульс у шеи, потом посмотрел на Маркуса. — Его тоже надо уносить. — Сначала Малфоя, — сказал Тео. — Ты в положении диктовать порядок только потому, что ещё разговариваешь, — ответил Гарри. — Не злоупотребляй. — Поздно. Драко снова вздрогнул. На этот раз сильнее. Гермиона резко наклонилась. — Драко? Он не проснулся. Но под кожей у горла прошла волна серого света. Не вспышка команды. Остаток. Неровный, слабеющий, как последняя судорога после удара током. Потом серый свет добрался до ключицы и погас, оставив под кожей тонкую тень. Маркус выругался. — Что? — Сгоревший блок отходит кусками. — Это плохо? — Это больно. — Он без сознания. Кроу посмотрел на неё устало и зло. — Тело всё равно знает. Гермиона хотела сказать что-то резкое, но не сказала. Потому что это была правда всей их истории. Тело знает, даже когда память стёрта. Тело знает белую палату. Тело знает голос. Тело знает ремни. Тело знает чужую руку на горле, даже если разум потом найдёт тысячу объяснений. Она увидела, что рука Драко начинает сжиматься. Левая. Та самая. Пальцы медленно согнулись, будто искали не её теперь, не цель, а способ за что-то удержаться. Гермиона инстинктивно протянула руку и остановилась в воздухе. Не смогла. Вот так просто. Не смогла взять его за руку. После всего, что было между ними, после ночей, после крови, после его «я люблю тебя», после того, как он сжёг себя, чтобы не убить её, она не смогла сразу коснуться руки, которая несколько минут назад ползла к ней по полу. И это увидел Гарри. И это увидел Маркус. И, хуже всего, это увидел Тео, хотя лежал почти без сил. Он ничего не сказал. От этого стало ещё хуже. Гермиона всё-таки заставила себя опустить ладонь на пол рядом с рукой Драко. Не на него. Рядом. На расстоянии нескольких дюймов. — Я здесь, — сказала она. Потом замолчала, потому что вдруг вспомнила: даже эта фраза могла когда-то быть крючком. Или стать им. Или оказаться слишком похожей на то, что нельзя обещать. Драко не услышал. Или услышал телом. Пальцы сжались сильнее, но не потянулись к ней. — Нужно переносить его, — сказал Маркус. — Сейчас. — Куда? — спросил Гарри. — В западную комнату. Не в спальню. Не туда, где были связки. Не туда, где он просыпался после приступов. Нужна нейтральная комната, без сильного личного фона, без зеркал, без белого света. — В оранжерею? — спросила Гермиона. — Там стекло и дождь. — Это плохо? — После Брута? Лучше, чем потолок без теней. Гарри кивнул. Они перенесли Драко не левитацией сразу. Сначала Маркус закрепил вокруг него защитную сетку, чтобы остаточные блоки не сорвались от движения; потом Гарри создал мягкое левитационное поле, а Гермиона шла рядом, продолжая держать пальцы на его пульсе, хотя это было неудобно, почти невозможно. Тео попытался подняться сам и почти упал лицом в пол. Гарри подхватил его за плечо. — Я могу идти. — Ты можешь заткнуться. — Это спорно. — Нотт, я сейчас не в настроении для твоей изящной самоуничтожающей херни. Тео медленно повернул к нему голову. — Поттер, ты почти стал грубым. — Я почти стал человеком, который несёт тебя на руках, если ты не пойдёшь нормально. — Угроза слабая, но неприятная. — Работает? — К сожалению. Гермиона услышала это, но не обернулась. Если обернётся, увидит, как плохо Тео держится на ногах. Если увидит — придётся выбирать, на кого смотреть. Она не могла. Пока не могла. Драко плыл перед ней в магическом поле, без сознания, с серыми трещинами под кожей и свободными руками, которые больше никто не связывал. Свободными. Это слово теперь не выглядело победой. В оранжерее было холодно. Старые зимние растения давно убрали, но запах влажной земли остался в каменных плитах и деревянных кадках. Дождь бил по стеклянной крыше, тёк по мутным панелям, собирался в неровные струйки у металлических рёбер. Свет здесь был серым, живым, с тенями. Не белым. Не больничным. Гермиона подумала об этом с такой странной, почти безумной благодарностью, будто тень действительно могла спасти человека, если положить его под правильным углом. Драко опустили на широкую низкую кушетку, которую домовики принесли по приказу Гарри. Не Гермионы. Она не могла приказывать дому. Дом, кажется, слушал всех, кроме неё, и это было почти облегчением. Не вся ответственность лежала в её горле. Маркус работал над ним почти час. Или десять минут. Или всю жизнь. Время после ритуала потеряло форму. Он не лечил ожоги полностью. Только закрывал кровь, снимал остаточные нити, удерживал дыхание, проверял магическое ядро, чернел лицом всё сильнее и наконец сказал, не поднимая головы: — Часть магии ушла. Гермиона сидела на полу у кушетки. Тео — в кресле напротив, потому что Гарри почти силой посадил его туда и пригрозил приклеить к обивке. Правая рука Нотта лежала на подлокотнике ладонью вверх. Пальцы подрагивали. Он смотрел на Драко так, будто пытался услышать его через пространство и не слышал. Гарри стоял у окна. Очень прямо. Слишком прямо. — Часть — это сколько? — спросил он. Маркус убрал палочку от груди Драко. На коже уже не горели линии. Только серые следы, тонкие, неровные, уходящие под ключицы, к рёбрам, к горлу. Финальная ветвь больше не пульсировала. Но место, где Драко прижал левую ладонь к груди, выглядело темнее остального, будто там под кожей остался отпечаток собственной руки. — В обычном смысле не измерить, — сказал Маркус. — Это не резерв, который можно посчитать в процентах. У него выжжены дорожки, через которые шли команды. Вместе с ними пострадали нормальные каналы. Сила может вернуться частично, если ядро не разрушено глубже. Может не вернуться. — Он сможет колдовать? — спросила Гермиона. Маркус помолчал. — Не знаю. — Скажи нормально. — Я не знаю, Грейнджер. И если ещё раз заставишь меня притвориться, что у магии есть удобные ответы, я выйду в сад и лягу лицом в грязь, потому что это будет честнее. Она закрыла глаза. — Прости. — Потом извиняйся. Сейчас слушай. Блоки больше не активны. По крайней мере, я не вижу ни одного целого активного контура. Но это не значит, что он свободен в красивом смысле. У него выжжен путь команды, повреждены защитные связки, сорван голосовой слой, якорный контур оборван резко, не снят. Память может вернуться кусками или провалиться. Тело будет ждать боли там, где её больше нет. Магия может не слушаться, потому что привыкла идти через запрет. Он может проснуться и не понять, почему не чувствует то, что чувствовал раньше. Тео тихо спросил: — А якорь? Маркус не сразу посмотрел на него. — Тебе тоже надо лечь. — А якорь? — Повреждён. — Насколько? — Нотт. — Насколько? Маркус резко выдохнул. — Я не чувствую активной связки между вами. В оранжерее стало слышно только дождь. Гермиона посмотрела на Тео. Вот теперь его лицо изменилось. Не сильно. Не театрально. У Тео вообще всё самое страшное происходило маленькими движениями: слишком медленный вдох, пальцы, которые перестали дрожать не потому, что стало лучше, а потому что он полностью зажал реакцию, взгляд, который стал пустым в одном конкретном месте. — Совсем? — спросил он. Маркус не ответил сразу. — Она могла уйти в глубокий слой. Могла перегореть временно. Могла… — Совсем? — повторил Тео. — Я не знаю. Тео кивнул. Один раз. Будто ему сообщили расписание поезда. — Понятно. Гермиона хотела сказать, что это не конец. Что связь не обязана быть магической, чтобы быть настоящей. Что они найдут способ. Что после всего, что пережили, отсутствие якорного фона не отменяет их. Хотела — и не сказала, потому что любая такая фраза сейчас прозвучала бы дешёвой открыткой на месте ампутации. Драко лежал между ними. Живой. Свободный от активной команды. Возможно, с искалеченной магией. И, возможно, больше не связанный с Тео тем способом, который когда-то удерживал его от белого света. Цена была не символической. У этой победы были конкретные зубы. Через час Маркус потерял сознание. Сначала просто сел на пол, прислонившись к ножке стола, и сказал: «Дайте минуту». Потом минута стала пустотой. Гарри подхватил его до того, как он ударился головой, позвал домовиков, выругался, когда те появились слишком резко, и приказал перенести Кроу в соседнюю комнату. Маркус попытался возразить, не приходя в сознание, что было бы смешно, если бы Гермиона ещё умела смеяться. Тео отказался ложиться. Потом встал. Потом почти упал. Потом всё-таки позволил Гарри наложить на него стабилизирующее заклинание, но только после того, как Гарри сказал: — Если ты свалишься здесь, он проснётся и первым делом увидит тебя на полу. Ты правда хочешь начать новую жизнь без команд именно так? Тео посмотрел на него с тихой ненавистью. — Это было манипулятивно. — Учусь у лучших. — У худших. — Разница декоративная, как сказала бы Гермиона. — Не смей цитировать нас против нас. — Поздно. Тео сел обратно. Гермиона не вмешивалась. Она сидела рядом с Драко и смотрела на его лицо. Иногда проверяла пульс, хотя Маркус сказал, что больше не нужно каждые десять секунд. Она всё равно проверяла. У Драко было слабое дыхание, горячая кожа, серые следы под ключицами и тишина там, где раньше под кожей всегда что-то спорило с миром. Даже без прикосновения она чувствовала это: вокруг него стало меньше магии. Не совсем пусто. Нет. Но меньше. Как будто огромный, опасный, искалеченный дом внутри него выгорел, и теперь в нём остались стены, дым и несколько комнат, в которые ещё не вошли. Гермиона пережила почти убийство. Эта мысль пришла не сразу. Сначала она думала о нём. О пульсе. О блоках. О Тео. О Маркусе. О том, что нужно собрать осколки кристалла и запечатать их, что Гарри надо написать безопасным людям, что нижнее хранилище, вероятно, почувствовало сгорание финального протокола, что Вейл, если ещё жив и на свободе, уже мог знать. Мозг пытался работать, потому что работа была привычной формой не развалиться. А потом рука Драко дёрнулась во сне. Всего на секунду. Пальцы согнулись. Не к ней. Просто судорога. Гермиона отпрянула. Резко. Так резко, что ударилась плечом о край низкого столика и сбила чашу с водой. Вода разлилась по полу, домовик пискнул где-то у двери и исчез, не дожидаясь приказа. Гарри повернулся. Тео открыл глаза. Драко не проснулся. А Гермиона сидела на полу, в нескольких футах от кушетки, и смотрела на его руку так, будто та могла снова поползти к ней. Никто ничего не сказал. И за это она была им благодарна. Потом Тео тихо произнёс: — Это нормально. Она почти рассмеялась. — Нормально? — Нет. Но закономерно. — Спасибо за точность. — Она у меня вместо утешения. — Знаю. Слово вышло само. Гермиона вздрогнула, но не потому что слово было их общим крючком. Потому что оно прозвучало живым. Просто живым. Не команда. Не Брут. Не кристалл. И всё равно горло сжалось. Гарри подошёл к ней, присел рядом, не касаясь. — Ты не обязана сидеть у него вплотную. — Обязана. — Нет. — Гарри. — Нет, Гермиона. Ты можешь любить его, можешь хотеть быть рядом, можешь считать, что если отойдёшь, предашь то, что он сделал. Но он почти дошёл до тебя. Не в теории. Не в метафоре. Он ломал барьер, пока ты стояла с другой стороны. Твоё тело имеет право помнить это раньше, чем ты решишь, как правильно относиться к его жертве. Она закрыла лицо руками. Ненадолго. Потом убрала. — Я подняла на него палочку. — Да. — Я бы ударила. — Да. — Часть меня хотела, чтобы ты ударил раньше. Гарри помолчал. — Я знаю. Она посмотрела на него. — Откуда? Он криво усмехнулся. — Потому что часть меня хотела ударить раньше. И часть меня до сих пор думает, что надо было. Тео тихо сказал: — Спасибо за честность, Поттер. Отвратительно, но полезно. Гарри не повернулся. — Я не для тебя старался. — Тем более ценно. Гермиона медленно поднялась. Ноги дрожали. Спина болела от удара о пол, на щеке засохла кровь от осколка кристалла, руки были липкими — чужая кровь, своя, вода, пыль, сгоревшая магия. Она подошла к кушетке, но не села вплотную. Остановилась у края, оставив между собой и рукой Драко небольшое расстояние. Не красивое. Не романтичное. Честное. — Когда он проснётся, — сказала она, — он увидит это. Тео открыл глаза. — Что? — Что я боюсь. — Да. — И это его убьёт. — Нет, — сказал Тео. — Это не убьёт. Но он захочет, чтобы убило. Гермиона посмотрела на него. Тео выглядел ужасно. Бледный, почти прозрачный, с тёмными линиями под кожей рук, с воротником, расстёгнутым там, где фильтр так и остался лежать где-то на полу дуэльного зала. Без фильтра он казался не свободнее, а более голым, лишённым последней аккуратной защиты. Его пальцы всё ещё слушались плохо. Он держал правую руку левой, будто боялся, что она начнёт жить отдельно. — Ты чувствуешь его? — спросила Гермиона. Тео посмотрел на Драко. Долго. — Нет. Одно слово. Без украшений. Гермиона почувствовала, как это слово ударило по комнате сильнее, чем если бы он закричал. — Совсем? — Есть пустое место, где обычно был шум. — Может, это временно. — Да. — Ты не веришь. — Я пока ничего не чувствую, чтобы верить. Гарри тихо выругался у окна. Гермиона хотела подойти к Тео, но не подошла. Не потому что не хотела. Потому что поняла: если сейчас дотронется до него из жалости, он либо рассыплется, либо сделает вид, что всё контролирует, и оба варианта будут хуже. Драко проснулся ближе к ночи. Не красиво. Не с резким вдохом, как в дешёвых пьесах, не с драматическим «Гермиона», не с мгновенным узнаваньем комнаты. Сначала изменилось дыхание. Стало чаще, глубже, болезненнее. Потом пальцы правой руки согнулись, и Гермиона, несмотря на все разговоры с Гарри, всё равно напряглась. Потом Драко открыл глаза. Серые. Мутные. Непонимающие. Он смотрел вверх, на стеклянную крышу оранжереи, по которой стекал дождь. Несколько секунд просто смотрел. Потом резко вдохнул и попытался подняться. Тело не послушалось. Не потому что было связано. Потому что было слабым. Это, кажется, испугало его сильнее ремней. — Не вставай, — сказал Гарри. Драко повернул голову на голос. Медленно. — Поттер? — Да. — Почему ты в моей оранжерее? — Длинная история. Драко моргнул. Взгляд стал чуть яснее. Потом он увидел Тео. Тео сидел в кресле рядом, слишком прямо, слишком бледный, с руками на коленях. Без фильтра. Без привычного безупречного вида. И Драко тут же попытался повернуться к нему. Не смог. — Тео. Голос у Драко был почти уничтожен. Хриплый, сухой, с болью на каждом звуке. Тео наклонился вперёд. — Здесь. Драко смотрел на него, и Гермиона увидела, как в его лице появляется первая настоящая паника. — Почему я не… Он оборвал себя. Тео понял. Гермиона поняла тоже. Драко не чувствовал якорь. И это осознание вошло в него почти так же страшно, как финальная команда. — Почему тихо? — спросил Драко. Тео не ответил сразу. — Откат повредил связку. — Насколько? — Не знаем. Драко попытался поднять правую руку. Рука дрогнула и упала обратно. Он посмотрел на неё с недоумением, потом с ужасом. Как будто его собственное тело стало чужим не от приказа, а от пустоты. — Что с моей магией? Никто не ответил сразу. Драко перевёл взгляд с Тео на Гарри, потом на Гермиону. И замер. Он увидел её. Она стояла не рядом с кушеткой. Не близко. У края. На расстоянии. Этого хватило. Гермиона увидела, как воспоминания пытаются вернуться к нему, но не находят целой дороги. На лице сначала непонимание, потом боль, потом страх. Он посмотрел на её щёку с тонким порезом. На её руки. На палочку в её пальцах. Потом на свою левую руку. — Я дошёл? — спросил он. Гермиона не смогла ответить сразу. Гарри сказал: — Нет. Драко не посмотрел на него. — Я не тебя спросил. Гермиона заставила себя вдохнуть. — Нет. — Я тронул тебя? — Нет. — Врёшь? — Нет. Он смотрел на неё так, будто пытался найти на её теле доказательства. Синяки на шее. Следы пальцев. Любую правду, которая была бы хуже слов. Не нашёл. Но расстояние между ними нашёл сразу. — Ты боишься. Гермиона закрыла глаза на секунду. Открыла. — Да. Драко почти улыбнулся. Не потому что смешно. Потому что это было заслуженно. — Умная девочка. — Не надо. — Что? — Не прячься туда. Он отвернулся к стеклянной крыше. Дождь шёл по ней кривыми линиями. — Я помню кристалл, — сказал он. — Помню, как ремень лопнул. Помню Поттера у твоей руки. Помню Тео в круге. Помню, что хотел… — Его горло сжалось. — Помню, что хотел идти к тебе. Потом кусками. Свет. Боль. Руна. Я не помню, остановился ли сам. Тео тихо сказал: — Сам. Драко повернул голову к нему. — Ты мог сделать так, чтобы я поверил. — Мог. — Сделал? — Нет. — Врёшь? Тео посмотрел на свои руки. — Хотел бы. Драко долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на Гарри. — Поттер? Гарри стоял у окна, с палочкой в руке, и выглядел так, будто этот вопрос ему не простят ни в одном варианте ответа. — Ты остановился сам, — сказал он. — Я ударил тебя до этого, но не остановил. Гермиона подняла палочку, но не ударила. Тео вошёл в круг, но не взял команду на себя. Ты сжёг её через себя. Драко молчал. — Очень по-идиотски, — добавил Гарри. — Если тебе важно моё мнение. — Не важно. — Я всё равно сказал. Драко закрыл глаза. — Я не помню. Гермиона почувствовала, как внутри всё проваливается. Вот она, новая пропасть. Он не помнит выбора, который спас ей жизнь. Она помнит каждую секунду его руки, которая почти дошла до неё. Он проснулся в пустоте, где не уверен, убийца он или нет. Она стоит у края и боится подойти. Тео больше не чувствует его через старый якорный шум. Гарри впервые сказал правду, которую Драко, возможно, не сможет принять. А блоки сгорели. Не превратились в свет. Не снялись красивым освобождением. Сгорели, оставив дым, слабость и вопрос, который Драко задал почти без голоса: — Если я не помню, как узнать, что это был я? Никто не ответил. Потому что ответа не было. Только дождь. Только стекло. Только тело, которое выжило. Только три человека вокруг него, живые, грязные, сломанные, и одна правда, от которой не становилось легче: Драко Малфой остановился сам, но теперь ему предстояло поверить в выбор, который его память не удержала. Гермиона медленно сделала шаг ближе. Не до кушетки. Не до его руки. Просто ближе. Драко открыл глаза. Увидел. Не потянулся к ней. И это маленькое отсутствие движения почему-то ударило сильнее любого жеста. — Я не могу сейчас коснуться тебя, — сказала она. Его лицо стало пустым. — Знаю. — Но я здесь. Он поморщился. — Опасная фраза. — Да. — И всё равно? — И всё равно. Драко смотрел на неё долго. Потом едва заметно кивнул. — Тогда стой там. Гермиона кивнула. — Буду. Тео закрыл глаза. Гарри отвернулся к окну. А Драко лежал под стеклянной крышей, свободный от финальной команды, с выжженной магией, с пустым местом вместо якоря и с женщиной, которую почти убил, стоящей на расстоянии, которое теперь было не наказанием, а единственной честной формой остаться.