Глава 49. Возвращение к телу

Первый день после ритуала закончился без решения. Это было почти оскорбительно. Малфой-мэнор не рухнул, Министерство не ворвалось в двери, Вейл не прислал нового послушного убийцу, мёртвые портреты не начали хором проклинать живых за дурной вкус в трагедиях. Дом просто пережил сутки: с влажной оранжереей, остывшим чаем, разбитой чашкой у ног Тео, холодными лентами на запястьях Драко и Гермионой, которая к вечеру поняла, что человеческое тело может устать от страха настолько, что страх перестаёт быть острым и становится фоном, как боль в давно сломанной кости перед дождём. Ночевали они не в спальне. Это было первое правило, которое никто не произнёс вслух, потому что оно и так лежало между ними тяжёлым предметом. Спальня Драко пахла слишком многим: их последней ночью перед протоколом, потом, кожей, кровью из сорванной губы, старым деревом, Гермиониными волосами на подушке и тем страшным утренним молчанием, когда он не мог смотреть ей в глаза. Там было слишком много тела и слишком мало воздуха. Оранжерея, при всей своей сырости, хотя бы не врала, что помнит нежность. Гермиона уснула под утро на стуле у двери, проснулась от того, что шея затекла, а Гарри, сидевший в коридоре, молча протянул ей одеяло. Она не спросила, спал ли он. По лицу было видно, что нет. У Гарри вообще была отвратительная привычка выглядеть так, будто он может выдержать ещё немного, даже когда это «немного» давно уже должно было убить нормального человека. — Иди поспишь, — сказала она. — Ты первая. — Не начинай. — Я не начинаю, я продолжаю. Она посмотрела на него так, что в другой ситуации он бы поднял руки и отступил. Сейчас только устало поправил очки. — Гермиона, я буду в соседнем крыле. Если что-то случится, я услышу. — Ты не услышишь всё. — Нет. Но я услышу достаточно, чтобы прибежать и сделать вид, что у меня есть план. Она почти улыбнулась. — Это звучит как вся наша жизнь. — Зато честно. Гарри ушёл после того, как она пообещала позвать его, если Драко начнёт вести себя «как полный Малфой» или если Тео начнёт вести себя «как Нотт, что примерно то же самое, но тише и противнее». Гермиона закрыла за ним дверь не до конца. Ей всё ещё нужен был зазор. Воздух. Возможность выйти. Возможность не быть запертой в комнате с двумя мужчинами, которых она любила и боялась разными способами. Драко уже не спал. Ленты с его запястий сняли утром. Следы от них остались тонкими бледными полосами, не ранами даже, а памятью холода. Он сидел на кушетке, опираясь спиной о подушки, в простой тёмной рубашке, которую домовики принесли вместо испорченной ритуальной одежды. Рубашка висела на нём неправильно: плечи остались прежними, острыми, породисто-надменными, но тело под тканью выглядело легче, будто из него действительно выжгли часть внутреннего веса. В этом была отдельная жестокость. Драко всегда занимал пространство не только ростом или голосом, а магией — той самой опасной плотностью, из-за которой воздух вокруг него становился чуть напряжённее. Теперь эта плотность провалилась. Не исчезла. Но стала рваной. Тео лежал на второй кушетке, не спал тоже и делал вид, что читает список Ливии, хотя лист лежал у него на груди вверх ногами. Правая рука была перебинтована до середины предплечья, пальцы свободны, чтобы он мог пытаться шевелить ими каждые несколько минут и каждый раз злиться так тихо, что от этого хотелось выбить из него всю эту сдержанность. Левая рука слушалась лучше, но тоже не идеально. Он теперь брал чашку двумя руками, как больной старик, и каждый раз после этого лицо у него становилось таким, что Гермиона предпочитала смотреть в окно. Маркус появился ближе к полудню. Выглядел он так, будто смерть за ночь заходила к нему на чай, не понравилась компания и ушла, хлопнув дверью. Рука у него была перевязана, под глазами — чёрные тени, голос сел. Он проверил Драко, потом Тео, потом Гермиону, хотя она сказала, что с ней всё в порядке. Маркус посмотрел на неё так выразительно, что она сама подняла руки. — Ладно. Не всё. — Какая неожиданность. — Не язви, ты сам выглядишь как воскресший медицинский труп. — Это мой обычный шарм. Он проверил порез на её щеке, след ожога на запястье, оставшийся от осколка голосового кристалла, и наконец сказал то, что все ждали, но никто не хотел слышать: — Прямого отката нет. Активных команд нет. Финальная ветвь сгорела. Но я не могу гарантировать, что не осталось остаточных реакций тела. Драко тихо усмехнулся. — Вот теперь звучит как вся моя личность. Маркус даже не посмотрел на него. — Если ты собираешься шутить каждый раз, когда слышишь плохую новость, я попрошу Поттера наложить на тебя временное молчание. — Попробуйте. Это будет милейшее нарушение прав выжившего. — Малфой, у тебя сейчас столько прав выжившего, сколько я разрешу после осмотра. Тео с кушетки сухо сказал: — Кажется, мне нравится его медицинский стиль. — Тебя я вообще должен был приклеить к кровати. — Слишком интимное предложение для дневного времени. — Нотт. — Молчу. — Поздно. Гермиона слушала их и вдруг с каким-то странным внутренним сдвигом поняла: жизнь пробирается обратно не через великие слова, а через эту мерзкую, усталую, почти бытовую перепалку. Через то, что Маркус всё ещё может злиться, Драко — хамить, Тео — быть невыносимым, а она — раздражаться на них всех, вместо того чтобы проверять пульс каждые десять секунд. Это не было исцелением. Скорее организм комнаты впервые после ритуала попытался сделать вдох. После осмотра Маркус велел Драко ходить понемногу, Тео — не вставать без помощи, Гермионе — поесть и перестать выглядеть так, будто она собирается магией удержать потолок. Все трое проигнорировали разные части его указаний с такой синхронностью, что он послал их к чёрту и ушёл спать дальше. К вечеру Драко встал. Не героически. Не красиво. Он сначала сел на край кушетки, слишком долго смотрел на собственные ноги, потом поставил ступни на каменный пол и несколько секунд не двигался, будто проверял, признаёт ли тело гравитацию. Гермиона осталась у двери. Тео — на своей кушетке. Никто не подошёл. Это было мучительно, но правильно. Драко сам попросил не превращать каждый его шаг в процедуру. Когда он всё-таки поднялся, его качнуло. Гермиона сделала движение вперёд и остановилась. Тео тоже дёрнулся, но его тело среагировало хуже: он попытался опереться на правую руку, пальцы не выдержали, и боль прошла по лицу так быстро, что он тут же спрятал её за злым вдохом. Драко увидел. — Сиди, — сказал он. Тео поднял взгляд. — Скажи иначе. Драко сжал зубы. — Пожалуйста, не падай на пол, потому что если я сейчас попытаюсь тебя поднять, мы оба будем выглядеть так жалко, что дом сам нас выселит. Тео помолчал. — Принимается. Драко сделал первый шаг. Потом второй. Держался он плохо, но упрямо. Правая рука немного дрожала у бедра, левая была сжата в кулак. Он прошёл от кушетки до кадки с чёрной землёй, остановился, выругался так тихо, что слова почти растворились в сыром воздухе, потом повернулся обратно. До Гермионы оставалось несколько шагов. Он не подошёл. Она тоже. Они стояли на расстоянии, которое вчера было спасением, а сегодня начало превращаться в новую клетку. — Я не сорвался, — сказал он. — Я вижу. — Тебя это радует? Гермиона посмотрела на него внимательно. — Да. — Тебя это успокаивает? — Нет. Он кивнул. — Правильно. — Драко. — Нет, это правда. Один нормальный шаг не отменяет того, что моё тело вчера пыталось закончить команду. — Один нормальный шаг — это тоже правда. — Очень маленькая. — Других у нас пока нет. Он почти улыбнулся. — Ты стала отвратительно практичной. — Это у нас заразное. Тео тихо кашлянул. — Я бы попросил не обвинять меня во всех полезных качествах. Драко повернул голову. — Не волнуйся. В бесполезных тоже обвиню. — Вот это уже похоже на тебя. Драко не ответил сразу. Гермиона увидела, как эта фраза прошла через него: «похоже на тебя». После ночи, когда он спрашивал, как узнать, что это был он, любое указание на «него» стало не утешением, а испытанием. Кто именно похож? Тот, кто хотел убить? Тот, кто остановился? Тот, кто потерял магию? Тот, кто всё ещё хамит, потому что иначе придётся говорить о пустоте в груди? — Надеюсь, — сказал он наконец. Тео отвёл взгляд. Драко вернулся к кушетке и сел, уже не скрывая усталости. Рубашка потемнела на спине от пота. Для другого человека несколько шагов ничего бы не значили. Для Драко это было поле боя, на котором не было зрителей, кроме двух людей, чьего взгляда он одновременно хотел и не выносил. Гермиона принесла ему воду. Не подошла вплотную. Поставила стакан на столик рядом. Он посмотрел на стакан. Потом на её руку, которая уже отодвинулась. — Ты боишься, что я схвачу тебя? — Иногда. Он кивнул. — А сейчас? Она подумала. Не потому что не знала ответа. Потому что теперь каждое «да» и «нет» имело вес. — Сейчас я боюсь, что если ты потянешься, я отшатнусь, и ты снова решишь, что лучше бы не выжил. Драко закрыл глаза. — Блядь. — Да. Тео очень тихо сказал: — Это можно проверить иначе. Гермиона повернулась к нему. Драко тоже. Тео выглядел так, будто уже пожалел, что заговорил, но отступать не собирался. — Не через резкое прикосновение. Не через «докажи, что не боишься». Через правила. Через маленькое действие, которое можно остановить до того, как станет слишком поздно. Драко смотрел на него долго. — Ты предлагаешь процедуру? — Нет. — Звучит как процедура. — Потому что я плохо умею говорить о близости, если она не замаскирована под систему. — Честно. — К сожалению. Гермиона медленно села на стул. Не между ними теперь. Чуть ближе к Драко, чем раньше. Её сердце начало биться быстрее, и от этого стало стыдно, хотя стыд не помогал. Она не хотела бояться. Хотела быть выше собственного тела, умнее, сильнее, справедливее. Но тело не интересовалось её моральными амбициями. Тело помнило барьер. Тело помнило его руку. Тело помнило собственную палочку, поднятую на человека, которого она любила. — Какие правила? — спросила она. Тео не ответил сразу. Посмотрел на Драко. — Не я задаю. Драко медленно перевёл взгляд на Гермиону. Вот оно. Не Тео как контролёр. Не якорь. Не человек, который знает, где у Драко срыв начнётся раньше всех. Теперь он отступил в сторону не физически, а по смыслу, и это было почти так же важно, как если бы он встал с больными руками и ушёл из комнаты. Он остался. Но не взял власть. Гермиона поняла. И от этого стало страшнее. — Я задаю, — сказала она. Драко кивнул. — Да. — Ты не касаешься меня первым. — Хорошо. Он сам вздрогнул. — Чёрт. — Оставь, — сказала она. — Слово не исчезнет. Мы не сможем вырезать половину языка. Он выдохнул. — Ладно. — Если я скажу «нет», ты сразу отступаешь. Не спрашиваешь почему в эту же секунду. Не споришь. Не обесцениваешь. Не делаешь лицо, будто я тебя убила. — У меня лицо такое по наследству. — Драко. — Да. Сразу отступаю. — Если ты чувствуешь злость, желание сделать резче, больнее, доказать, что не боишься, вернуть контроль, — ты говоришь до движения. Он смотрел на неё без улыбки. — Это будет неприятно слышать. — Знаю. — Тебе. — И тебе. — Да. Тео тихо добавил: — И мне, видимо, потому что я тоже зачем-то здесь. Гермиона не повернулась к нему, но услышала в его голосе не шутку, а вопрос. Зачем он здесь. На каком праве. Не якорь. Не контролёр. Не запасной тормоз. Не наблюдатель Брута. Не третий, которого позвали, чтобы всем было безопаснее. Она ответила ему, глядя на Драко: — Ты здесь, потому что я хочу, чтобы ты был здесь. Не чтобы контролировать его. Не чтобы объяснять. И не чтобы быть полезным. Тео молчал так долго, что Гермиона всё-таки посмотрела на него. Он сидел очень тихо. Лицо закрытое, но взгляд живой, почти обнажённый. Правая рука лежала на ткани, пальцы чуть согнуты, и в этой беспомощности вдруг не было прежнего унижения. Или оно было, но рядом с ним появилось что-то другое: возможность присутствовать не как функция. — Это опасная формулировка, — сказал Тео. — Сегодня у нас других нет. Драко смотрел на них обоих, и в его лице снова шевельнулась ревность. Не вчерашняя, не холодная и режущая. Более усталая. Человеческая. Он не спрятал её достаточно быстро. — Скажи, — сказала Гермиона. Он резко посмотрел на неё. — Что? — То, что сейчас сделал бы движением или ядом. Драко усмехнулся, но плохо. — Я ревную. Тео закрыл глаза. Гермиона не отвела взгляда. — К кому? — Да. Она почти улыбнулась. — Это не ответ. — Это самый честный ответ, который у меня есть. Я ревную тебя к нему, его к тебе, себя к тому, кем был до выжженного контура, вас обоих к версии меня, которая могла бы сейчас встать, подойти, взять то, что хочет, и не дрожать над каждым чёртовым пальцем. — Ты не возьмёшь. — Нет. — Потому что я запретила? — Потому что я не хочу снова узнать о себе что-то по твоему страху. Тишина после этой фразы была не пустой. Гермиона почувствовала, как внутри что-то очень медленно отпускает. Не страх. Нет. Но его край. Самый острый. Она встала. Драко не двинулся. Тео тоже. Гермиона подошла к кушетке Драко на расстояние вытянутой руки и остановилась. Не вплотную. В этом расстоянии было всё: барьер, ритуал, согласие, усталость, желание, которое не умерло от ужаса, и страх, который не исчез от желания. — Я положу руку тебе на плечо, — сказала она. — Сверху. Через рубашку. Не на шею. Не на грудь. Если мне станет плохо, я уберу. Драко кивнул. Пальцы его сжались на краю пледа, но он не поднял рук. — Если мне станет плохо, — сказал он, — я скажу. — Что именно? — Не знаю. — Придумай до. Он закрыл глаза на секунду. — «Пауза». Гермиона кивнула. — Подходит. Она коснулась его плеча. Через ткань. Обычное прикосновение. Почти смешное по сравнению со всем, что между ними уже было: с кровью у ворот, с ритуальным кругом, с ночами, где они целовались так, будто могли вырвать друг из друга правду зубами, с телами, которые уже знали слишком много. Но сейчас это простое движение стало таким большим, что Гермиона услышала собственное дыхание. Драко окаменел. Не от желания. От контроля. Плечо под её ладонью было тёплым, напряжённым, живым. Ткань рубашки чуть влажная после его попытки ходить. Под ней — кость, мышца, человек. Не команда. Не финальная ветвь. Не рука, ползущая к ней по полу. Просто плечо. Гермиона держала ладонь три секунды. Пять. Семь. Потом убрала. Драко выдохнул так, будто всё это время не дышал. — Нормально? — спросила она. Он открыл глаза. — Нет. Она отступила. — Пауза? — Нет. Ненормально не значит плохо. Тео тихо сказал: — Редкая мысль. Запишите кто-нибудь. Драко не повернулся, но угол его рта дрогнул. Гермиона снова положила руку ему на плечо. На этот раз дольше. Страх не исчез. Он стал другим. Менее похожим на приказ бежать. Более похожим на зверя, который всё ещё стоит в углу комнаты, но перестал бросаться на стекло. Драко поднял взгляд на неё снизу вверх, и в этом взгляде было столько усилия не попросить большего, что Гермиона почувствовала почти злость — не на него, а на Брут, на Вейла, на собственный голос в кристалле, на весь мир, где простая ладонь на плече стала испытанием на право быть рядом. — Можно? — спросил Драко. — Что? — Посмотреть на твою руку. Она не сразу поняла. Потом поняла. Руку с палочкой. Руку, которая была на её коленях всю ночь. Руку, которой она могла ударить. Гермиона протянула ему левую ладонь, раскрытую вверх. Остановила в воздухе между ними. — Не касайся. — Я понял. Он смотрел. На царапины, засохшие тонкие линии, след ожога у запястья, маленький порез на большом пальце. Смотрел так, будто это был не просто след ритуала, а список того, что он мог сделать и не сделал, чего боялся и чего не помнил. — Я хотел эту руку на своём горле в ночь перед протоколом, — сказал он тихо. Гермиона почувствовала, как Тео за ними едва слышно вдохнул. Драко продолжил, не глядя на него: — Не как команду. Не как фиксацию. Не как Брут. Тогда я думал, что если твоя рука будет на мне, я запомню, где настоящее. А вчера… — Он оборвал себя, челюсть напряглась. — Вчера эта же рука держала палочку против меня. — Да. — И была права. Гермиона не ответила. Потому что да. И потому что это было невыносимо. Драко посмотрел на неё. — Вот почему я боюсь касаться тебя. Не потому что я такой благородный, блядь, мученик, который теперь решил стать безопасным. Не потому что вдруг стал мягким. Я не стал. Во мне всё ещё есть то, что хочет сжать, взять, удержать, сделать больно, если боль кажется честнее слов. Программа не придумала во мне всё. Она просто вставила в это свои команды. И теперь, если я захочу причинить боль, это буду я. Не они. Гермиона медленно опустила руку. Тео молчал. Эта фраза не была красивой. И не была исцеляющей. Она не снимала страх, не возвращала магию, не исправляла ночь. Но в ней впервые после ритуала Драко не прятался за Брут. Не отдавал им всё. Не делал из себя только жертву. И от этого в комнате стало тяжелее, но честнее. — Повтори, — сказала Гермиона. Он поморщился. — Грейнджер. — Повтори. Он посмотрел ей в глаза. — Теперь, если я захочу причинить боль, это буду я. Не они. — И что ты с этим сделаешь? — Скажу до. — Даже если это унизительно? — Особенно если унизительно. — Даже если это испортит момент? Он усмехнулся. — Наши моменты и так выглядят как протоколы для людей с отвратительной биографией. — Драко. — Да. Даже если испортит. Гермиона кивнула. Потом, очень медленно, положила ладонь не на плечо, а на его щёку. Драко зажмурился. Не от боли. От слишком многого сразу. Его кожа была горячей, немного шероховатой от суточной щетины. Под её пальцами челюсть дрожала не заметно для глаз, но заметно для кожи. Он не повернул голову к ладони, не прижался, не взял. Только позволил. Гермиона почувствовала, как страх снова поднялся, потому что лицо ближе, чем плечо. Потому что его рот, его дыхание, его шея, его руки на пледе — всё это тело, которое вчера было угрозой. И одновременно это было тело, которое она знала в другое время: злое, желанное, живое, пугающее, не святое и не безопасное, но своё не в смысле собственности, а в смысле правды, которую уже невозможно развидеть. — Я хочу поцеловать тебя, — сказала она. Драко открыл глаза. — Не надо, если это проверка. — Это не проверка. — Если это жалость… — Я сейчас ударю тебя, и это точно не будет из жалости. Он почти улыбнулся. — Утешает. — Но это будет только поцелуй. Я первая. Ты не удерживаешь. Руки остаются на пледе. — Да. — Если я отстранюсь, ты не двигаешься следом. — Да. — Тео? Тео поднял глаза. Он всё это время смотрел в сторону, давая им хоть иллюзию приватности, хотя какая, к чёрту, приватность могла быть в комнате, где третий человек был частью их правды. — Я здесь, — сказал он. — Не как контроль. — Я знаю. — Не уверен, что я сам знаю. — Тогда учись плохо, — сказала она. Тео тихо усмехнулся. — Мерзкая женщина. Гермиона наклонилась и поцеловала Драко. Сначала почти невесомо. Так, как никогда раньше с ним не целовалась. Без укуса, без вызова, без злости, без попытки доказать, кто первым отступит. Его губы были сухими, треснувшими, с маленьким привкусом крови и горького зелья. Он не ответил сразу, и на миг Гермиона испугалась, что сделала ошибку, что это слишком рано, что прикосновение сейчас не возвращает тело, а снова вскрывает ритуал. Потом он выдохнул ей в рот так осторожно, будто боялся, что даже дыхание может стать захватом, и ответил. Не глубоко. Не резко. Просто ответил. Его руки остались на пледе. Гермиона чувствовала это почти так же сильно, как сам поцелуй: неподвижные руки, сжатые пальцы, вся его привычная жадность, удержанная не ремнями и не командой, а решением. Поцелуй получился не нежным в обычном смысле. В нём было слишком много боли, слишком много страха, слишком много контроля над контролем. Но он был их. Не Брута. Не кристалла. Не финальной ветви. Когда она отстранилась, Драко не двинулся следом. Только открыл глаза. В них была такая пустая, почти ужасная благодарность, что Гермиона сразу сказала: — Не смотри так. — Как? — Будто я вернула тебе право жить. Он закрыл глаза. — Прости. — Нет. Не извиняйся за взгляд. Просто не делай из меня святую. — Ужасно трудно. Ты стоишь надо мной и командуешь как богиня с плохим характером. — Я серьёзно. — Я тоже. Особенно про характер. Она отступила на шаг. Не резко. Драко позволил. Тео молчал слишком долго. Гермиона повернулась к нему. — Что? Он посмотрел на Драко, потом на неё. — Я хотел бы сказать что-то умное, но у меня, кажется, временно закончилась вся защитная херня. Драко тихо сказал: — Наконец-то потеря, которую можно считать полезной. Тео посмотрел на него. И впервые за всё время после ритуала улыбнулся не сухо, не как лезвием, а устало и почти открыто. — Иди нахер. — Уже лучше. Гермиона подошла к Тео. Он сразу напрягся. Не потому что боялся её. Потому что не знал, что делать, если его выбрали не за способность удерживать чужой срыв. Он всегда был готов к вопросам, к манипуляциям, к боли, к необходимости быть полезным. К простому «я хочу подойти» — нет. — Твои правила, — сказала она. Тео посмотрел на свои руки. — Сейчас это будет короткий список. — Тем более. — Правую не трогать. — Да. — Левую можно, но не пальцы. Запястье. Снаружи. — Да. — Не спрашивать каждые три секунды, больно ли. — Постараюсь. — Не целовать меня, если ты делаешь это только потому, что поцеловала его. Драко на кушетке едва заметно напрягся. Гермиона услышала, но не повернулась. — Я делаю это не поэтому. — Тогда скажи почему. Она долго смотрела на Тео. На его бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на рот, который вчера ещё язвил, сегодня сжимался от боли, на руки, которые временно или нет перестали быть его главным способом управлять миром. И поняла, что ответ не будет красивым. — Потому что ты здесь, — сказала она. — Потому что ты не контроль. Потому что я хочу, чтобы твоё тело тоже не было только местом отката. Тео закрыл глаза. Почти как Драко минуту назад. — Это очень опасная фраза. — Да. — Ты ими злоупотребляешь. — Мне уже говорили. Она коснулась его левого запястья. Снаружи. Как он сказал. Кожа там была холоднее, чем должна. Пульс под пальцами быстрый, неровный. Тео не пошевелился, но всё его тело стало вниманием. Не желанием даже — сначала вниманием. Как будто он пытался понять, что значит прикосновение, если за ним не надо сразу действовать, отвечать, управлять, подстраивать чужое дыхание. — Больно? — спросила она и тут же поморщилась. — Чёрт. Прости. Тео открыл глаза. — Да. Но терпимо. — Я уберу? — Нет. Драко смотрел на них. Гермиона чувствовала его взгляд спиной. В нём была ревность. Конечно. Но теперь она не была ядовитой первой реакцией. Она лежала рядом с болью, с усталостью, с тем новым правилом, по которому он должен говорить до. — Я ревную, — сказал Драко хрипло. Тео посмотрел на него. Гермиона не убрала руку с запястья Тео. — К кому? — спросила она. Драко усмехнулся. — Ты издеваешься. — Нет. Уточняю. Он посмотрел на её руку на Тео. Потом на лицо Тео. Потом обратно на Гермиону. — К тому, что ты можешь коснуться его и не отшатнуться. Тео дёрнулся почти незаметно. Гермиона медленно выдохнула. — Спасибо, что сказал. — Ненавижу это. — Знаю. — И это не значит, что ты должна убрать руку. Тео закрыл глаза. Гермиона почувствовала, как под её пальцами его пульс сбился. — Это было хорошо, — сказал Тео тихо. Драко устало выругался. — Я запрещаю вам обоим использовать эту фразу как похвалу моему моральному росту. — Принято, — сказала Гермиона. — И это тоже. Она улыбнулась. Маленькая улыбка. Почти без сил. Но настоящая. Потом наклонилась к Тео. Медленно, чтобы он мог отстраниться. Он не отстранился. Она поцеловала его не так, как Драко. И не так, как раньше, когда между ней и Тео близость была опасной игрой в правду, где он почти всегда знал, какую дверь она откроет сама. Сейчас он не знал. И она не знала. Поцелуй вышел осторожным, но не слабым, с солёным привкусом усталости, зелья и несказанных слов. Тео ответил неровно. Не рассчитал. Не выстроил темп. Просто на секунду перестал быть человеком, который заранее знает, где закончится чужое движение. Гермиона отстранилась первой. Тео остался с закрытыми глазами. — Я не могу красиво положить руку тебе на талию, — сказал он. — Я заметила. — Это бесит. — Знаю. — И это слово бесит. — Да. Драко с кушетки сказал: — Можем составить новый словарь. Первые десять страниц будут состоять из ругательств и жестов, которые Нотт пока не может показать. Тео открыл глаза. — Ты чудовищно заботлив. — Не оскорбляй меня. Гермиона вдруг поняла, что стоит между ними не как переводчик, не как судья, не как якорь вместо якоря. Просто между. И это «между» впервые не выглядело ловушкой. Оно всё ещё было опасным, неправильным, неготовым, полным ран, но в нём появился воздух. Она вернулась к Драко не сразу. Сначала села между кушетками на стул, который за ночь стал почти её местом. Посмотрела на одного, потом на другого. — Дальше не сегодня, — сказала она. Драко закрыл глаза. Не от облегчения только. От желания, которое пришлось остановить. — Да. Тео медленно кивнул. — Да. — Это не потому что я не хочу. Драко открыл глаза. Тео тоже. Гермиона почувствовала, как лицо стало горячее, но не отвернулась. — Я хочу, — сказала она. — И это тоже правда. Но сегодня мы не будем доказывать телами, что всё пережили. Не будем делать из близости обезболивающее. Не будем идти дальше только потому, что остановиться страшнее. Драко смотрел на неё так, будто эта фраза была хуже и лучше поцелуя одновременно. — Ты думаешь, я смогу остановиться? — спросил он. — Ты уже смог. — Это был поцелуй. — Это было решение. Он молчал. Потом кивнул. — Я хочу большего, — сказал он. — И хочу сделать больно. Не тебе. Не специально. Просто… — Он сжал зубы, подбирая слова так, будто каждое было битым стеклом. — Когда хочу сильно, во мне всё ещё есть привычка усилить. Схватить. Прижать. Проверить, где граница не словами, а телом. Это не команда. И это страшнее. Гермиона не отвела взгляд. — Спасибо. Он почти рассмеялся. — За что, блядь? — За «до». Драко закрыл лицо ладонью. — Мерлин. Тео тихо произнёс: — А я хочу быть не только тем, кто смотрит и разрешает вам не умереть. Гермиона повернулась к нему. — Ты не только он. — Пока я не очень понимаю, кто ещё, если руки не работают и связка молчит. Драко опустил ладонь. — Ты всё ещё невыносимый ублюдок. — Фундаментальная идентичность, конечно, сохранена, но я надеялся на более глубокий анализ. — Ты хотел поцеловать её и не смог красиво признаться. Достаточно глубоко? Тео посмотрел на него. — А тебя? Драко замер. Гермиона не вмешалась. Не потому что вопрос её не касался. Потому что касался слишком сильно, чтобы она опять стала щитом между ними. Драко смотрел на Тео долго. Вчера в этом месте он бы ударил словом, телом, чем угодно. Сегодня он лежал без прежней магии, с руками поверх пледа, после поцелуя Гермионы, после собственного признания, что желание причинить боль теперь принадлежит ему. Отступать стало некуда. — Да, — сказал он. Тео побледнел. Не красиво. Резко. Почти болезненно. Драко продолжил, глядя прямо на него: — И я не знаю, что с этим делать без старого шума. Тео закрыл глаза. — Скажи иначе. Драко выдохнул, почти сорвавшись на злость, но удержался. — Я хочу поцеловать тебя не для того, чтобы доказать ей, что ревную. Не для того, чтобы проверить, работает ли якорь. Не чтобы ударить. И не потому что Брут сделал из нас схему. Я хочу, потому что хочу. И это, возможно, самая мерзкая часть сегодняшнего дня. Гермиона почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Тео не открывал глаза. — Я не могу подняться. — Я знаю. — И руку красиво положить тоже не могу. — Мы уже установили трагедию твоей эстетики. — И если ты поцелуешь меня сейчас, это будет при ней. Драко перевёл взгляд на Гермиону. Она сказала: — Я здесь. Тео едва слышно усмехнулся. — Опасная фраза. — Да. Драко медленно сел ровнее. Это стоило ему усилия: лицо побледнело, дыхание сбилось, но он не попросил помощи. Гермиона почти поднялась, но он посмотрел на неё, и она осталась на месте. Не потому что он запретил. Потому что он попросил без слов дать ему сделать это самому. Он не встал. Только наклонился через расстояние между кушетками, насколько смог. Этого не хватило. Тео посмотрел на него. И впервые за весь день сам сделал движение навстречу. Плохо. Неловко. С помощью левой руки, опираясь на край кушетки, с болью, которую не удалось спрятать до конца. Но сделал. Не как якорь, который обязан. Не как Н-09, который знает протокол. Как человек, которому тоже страшно оказаться слишком далеко. Они встретились посередине. Поцелуй был короче, чем у Гермионы с каждым из них. Но тяжелее. Не удар, как тогда в столовой. Не вызов. Не признание, сорванное ревностью. Теперь не было зрителей в старом смысле, хотя Гермиона сидела рядом и смотрела. Не было Брута между ними в виде активной связки. Не было старого шума. Было два человека, которые вдруг не могли опереться на протокол боли и всё равно потянулись друг к другу. Драко не схватил Тео. Тео не перехватил контроль. Они просто поцеловались — неровно, устало, почти зло от самой возможности, но без попытки превратить это в доказательство. Когда отстранились, оба выглядели так, будто проиграли и выиграли одновременно. — Отвратительно, — сказал Драко. Тео открыл глаза. — Ты о качестве? — О честности. — Тогда да. Отвратительно. Гермиона не смогла удержаться и тихо рассмеялась. На этот раз смех был не истерикой. Просто смех. Они оба посмотрели на неё. — Что? — спросил Драко. — Вы ужасные. — Мы предупреждали. — Много раз, — добавил Тео. Гермиона встала, подошла к столу и налила воды в три стакана. Один поставила Тео, один Драко, третий оставила себе. Обычное действие. Вода. Стекло. Руки. Ничего символического, если очень постараться. Но после всего даже это выглядело как часть возвращения в тело: пить, дышать, сидеть, чувствовать боль не как приказ, а как усталость. Драко взял стакан сам. Рука дрожала, вода чуть плеснула на плед. Он выругался, но не швырнул стакан. Не обесценил. Просто сжал пальцы сильнее и сделал глоток. Тео не взял. Посмотрел на стакан. Потом на Гермиону. — Поможешь? Слово далось ему хуже, чем любые признания. Гермиона подошла, взяла стакан и поднесла к его левой руке так, чтобы он мог удержать вместе с ней. Не напоила как больного. Не отдала полностью. Они сделали это вместе, неловко, с паузой, с его раздражённым вдохом, когда пальцы снова плохо легли на стекло. Драко смотрел. — Я ревную, — сказал он устало. Гермиона не повернулась. — К стакану? — К тому, что он умеет просить. Тео едва не поперхнулся водой. — Это ложь такого уровня, что даже мне обидно. Драко пожал плечом и поморщился от боли. — Привыкай. Без половины магии я буду искать новые таланты. Гермиона поставила стакан обратно. — На сегодня достаточно возвращения к телу. Драко посмотрел на неё. — Это так теперь называется? — Да. — Звучит почти прилично. — Не волнуйся. К нам это не имеет отношения. Тео тихо сказал: — И всё же она права. Драко закрыл глаза. — Ненавижу, когда эта фраза применяется не ко мне. Вечер опустился на оранжерею медленно. Домовики принесли ужин. Никто почти не ел, но все сделали вид, что попытались. Гарри заходил дважды, оба раза смотрел слишком внимательно, оба раза ничего не спрашивал. Маркус проснулся, проверил их, сказал Драко, что тот идиот, если ещё раз попробует ходить без свидетеля, сказал Тео, что тот двойной идиот, если будет тренировать пальцы до судороги, сказал Гермионе, что она выглядит как человек, который руководит двумя идиотами и поэтому скоро станет главным идиотом, после чего ушёл с видом врача, окончательно разочаровавшегося в разумной жизни. Ночью Драко снова попросил удерживающий контур. Сам. Без того, чтобы кто-то начал. Фраза осталась прежней. Не приказ. Гермиона помогала Маркусу закреплять ленты, потому что Тео пока не мог работать руками точно. Это было странно и тяжело: её пальцы рядом с запястьями Драко, холодная магия контура, его взгляд, который не уходил от её лица, хотя ему явно хотелось смотреть куда угодно ещё. Когда всё было готово, она не отступила сразу. — Я могу поцеловать тебя на ночь, — сказала она. Драко закрыл глаза. — Можешь? — Да. — Хочешь? — Да. — Тогда да. Она поцеловала его. Так же осторожно, но уже без ощущения, что каждый миллиметр может взорваться. Руки его были в лентах, но теперь это не было Брутом. Не полностью. Это было его решение, их условие, их уродливый, некрасивый способ дать телу секунду до действия. Он ответил, не дёргаясь, и когда она отстранилась, сказал только: — Пауза. Она сразу отступила. — Что? Он дышал тяжело, но не сорвался. — Я хочу больше. Очень. И хочу сорвать эти ленты не потому, что команда, а потому что они мешают. Пауза. Гермиона кивнула. — Спасибо. — Не благодари за то, что я не веду себя как животное. — Я благодарю за то, что ты сказал до. Он отвернулся к стеклянной крыше. — Ладно. Это «ладно» было маленьким. Но живым. Потом Гермиона подошла к Тео. Он уже лежал на своей кушетке, руки уложены на подушки, лицо усталое до прозрачности. — Тебя? — спросила она. — Только если без трагического ритуала распределения внимания. — Невыносимый. — Стараюсь. Она поцеловала его в висок. Не в губы. Он замер от неожиданности. — Это что было? — Возвращение к телу без драматургии. — Слабая попытка. Я всё равно найду символизм. — Не сомневаюсь. Гермиона снова села на свой стул между ними. Не у двери теперь. Не вплотную к кому-то одному. Между. Дверь оранжереи осталась приоткрытой, но уже не потому, что она готовилась сбежать. Просто воздух в старом доме был тяжёлым, а ночь ещё не заслуживала полной закрытой двери. Драко лежал с лентами на запястьях и смотрел на неё. Тео лежал с больными руками и смотрел в потолок. Гермиона сидела между ними, чувствуя усталость, страх, желание, злость, нежность и всю невозможность того, что они пытались назвать жизнью после финального протокола. — Это не значит, что всё нормально, — сказала она в темноту. Драко тихо ответил: — Нет. Тео добавил: — Нормально нам не идёт. — И это не значит, что мы готовы. — Нет, — сказал Драко. — И не значит, что завтра не будет хуже. — Может быть хуже, — согласился Тео. Гермиона кивнула. — Но сегодня никто не соврал. Драко закрыл глаза. — И никто не умер. — Планка низкая, — пробормотал Тео. — Зато достижимая, — сказал Драко. Гермиона впервые за много дней выключила верхний свет не потому, что кто-то просил, а потому что сама захотела темноты. Оранжерея осталась в сером ночном полумраке, где стекло отражало не белую палату, а тёмные силуэты, живые, неровные, уставшие. На полу рядом с кушеткой Драко лежала его палочка, не в руке. У Тео на столике стоял стакан воды, который он не мог взять без помощи, но завтра, возможно, попробует снова. У двери, в коридоре, Гарри тихо сменил положение и остался рядом. Гермиона закрыла глаза не сразу. Она слушала их дыхание. Не как проверку. Не как обязанность. Просто слушала. Драко дышал неровно, но сам. Тео — тихо, с редкими сбоями, когда боль в руках возвращалась волной. Её собственное дыхание постепенно перестало подстраиваться под страх. Возвращение к телу оказалось не страстью, не победой и не красивым началом новой жизни. Оно оказалось ладонью на плече. Поцелуем, который можно остановить. Стаканом воды, удержанным вдвоём. Фразой «пауза», сказанной до того, как стало поздно. И человеком, который наконец признал: теперь, если он причинит боль, это будет он. Не они. Не Брут. Не команда. Он. А значит, впервые за всё это время у них появился не шанс на чистое спасение, а что-то труднее и честнее: возможность отвечать за собственные руки до того, как они снова станут чужими.