Глава 48. Не сразу после

Утро не пришло как облегчение. Оно просто стало светлее. Дождь за ночь не закончился, только устал: теперь он не бил по стеклянной крыше оранжереи, а стекал по ней длинными мутными полосами, собирался у металлических рёбер и срывался вниз тяжёлыми каплями. В сером свете растения, которых давно не было, оставили после себя только пустые кадки, чёрную землю, запах сырости и старые деревянные подпорки, похожие на кости. Малфой-мэнор стоял тихий, но это была не сонная тишина дома, пережившего бурю. Это была тишина после того, как дом понял: внутри него что-то сломалось так глубоко, что даже стены больше не знают, как себя вести. Драко не спал. Гермиона поняла это не сразу, потому что он почти не двигался. Лежал на кушетке под тёмным пледом, который домовики принесли ночью, с лицом, повернутым к стеклянной крыше, и свободными руками поверх ткани. Свободными — по-прежнему неправильное слово. Их никто не связывал, но он держал их так осторожно, будто они были не его, а оставленным рядом оружием, которое может выстрелить само, если забыть о нём хоть на секунду. Тео тоже не спал. Он сидел в кресле у дальней кадки, где когда-то росло что-то зимнее, белое и, наверное, дорогое. Теперь там была только тёмная земля и тонкая палка с привязанной к ней выцветшей лентой. Правая рука Тео лежала на колене ладонью вверх, пальцы неестественно прямые, левые пальцы осторожно удерживали запястье, не сжимая. Маркус наложил на него несколько стабилизирующих чар, но они не вернули нормальное движение, только убрали судороги. Это было почти хуже: когда пальцы дрожали, хотя бы казалось, что тело ещё пытается спорить. Теперь рука выглядела спокойной и чужой. Гарри ушёл ближе к рассвету, потому что кто-то должен был проверить внешнюю защиту, запечатать остатки круга и отправить сообщения тем, кому ещё можно было доверять. Перед уходом он долго стоял у двери оранжереи, смотрел на Гермиону так, будто хотел сказать не одну фразу, а все двадцать лет их дружбы сразу, и в итоге сказал только: — Я буду рядом. Она кивнула. — Я знаю. Он поморщился от слова так же, как все они теперь морщились от обычных слов, если те случайно задевали старый крючок. Потом всё-таки ушёл, оставив после себя запах мокрой ткани, крови, аврорского защитного зелья и странное ощущение, что мир снаружи ещё существует, хотя в это трудно поверить. Маркус спал в соседней комнате под чарами восстановления. Или был без сознания. Разница после ночи стала декоративной. В оранжерее остались трое. И это тоже не было облегчением. Гермиона сидела на низком стуле между Драко и Тео, но не рядом ни с одним из них. Так получилось не случайно. Ночью она несколько раз пыталась изменить положение: подойти к Драко ближе, сесть к Тео, проверить его руки, хотя Маркус запретил трогать, наклониться к Драко и убедиться, что дыхание стало ровнее. Каждый раз тело упиралось во что-то невидимое. Не в страх даже. В правду, с которой пока нельзя было спорить. Она могла оставаться. Могла говорить. Могла смотреть. Но не могла сделать вид, что после почти убийства, после сгоревшей магии и разорванного якоря расстояние между ними было просто мебелью. Драко первым нарушил молчание. — Ты всю ночь сидела так, будто ждала, что я снова начну ползти по полу. Голос был хриплым и низким, будто горло внутри выскребли наждаком. Он не повернул головы. Смотрел вверх, на стекло, по которому текла вода. Гермиона не стала врать. — Да. Тео закрыл глаза. Драко тихо усмехнулся. Звук вышел сухой, почти без голоса. — Очень бодрит. — Хочешь, чтобы я сказала иначе? — Нет. Я хочу, чтобы хоть кто-то в этом доме сегодня соврал достаточно хорошо, чтобы я смог его возненавидеть. — Тогда не ко мне. — Заметил. Он попытался повернуть голову к ней и остановился на середине движения. Не из-за боли, хотя боль была: это видно по тому, как напряглась челюсть, как пальцы на пледе едва заметно согнулись. Он остановился, потому что движение привело его взгляд к её рукам, лежащим на коленях. К её палочке рядом. К тонкому порезу на щеке от осколка кристалла. К расстоянию между её стулом и кушеткой. Этого оказалось достаточно. — Я не помню, как барьер треснул, — сказал он. Гермиона почувствовала, как грудь сжалась. — Я помню. — Расскажешь? Тео открыл глаза. — Сейчас не надо. Драко повернул к нему взгляд. Медленно. С усилием. — Я спрашивал не тебя. — А я отвечаю, потому что у тебя сейчас мозг работает как разбитый хрустальный бокал: звучит дорого, режет всё подряд и не держит воду. — Как образно. Потеря якоря пошла тебе на пользу, Нотт, ты становишься почти поэтом. Тео побледнел. Гермиона резко посмотрела на Драко. Он тоже понял. Сразу. Лицо дёрнулось, но извинение не вышло. Не потому что он не хотел. Потому что гордость, стыд и боль снова встали в горле пробкой. — Не делай этого, — сказала Гермиона. — Чего? — Не бей первым туда, где у него ампутация, только потому что у тебя самого отрезали часть тела. Драко закрыл глаза. На секунду ей показалось, что он скажет что-то жестокое. Очень жестокое. В старой манере, из тех, где слово сначала выбирает самое больное место, а потом делает вид, что случайно туда попало. Но он только выдохнул, долго, с дрожью. — Прости. Слово вышло почти неслышно. Тео не ответил сразу. В обычной комнате это могло бы быть простым моментом: один человек сорвался, другой принял извинение, разговор пошёл дальше. Здесь всё было иначе. Извинение Драко лежало между ними рядом с выжженным контуром, потерянной связкой, недошедшими письмами и тем фактом, что Тео больше не слышал его сквозь магию. Нельзя было просто сказать «ничего страшного». Страшное было. И оно никуда не делось. — Принято, — сказал Тео наконец. Драко поморщился. — Не канцелярщина. — Другого пока нет. — Понятно. И снова тишина. Гермиона смотрела на них и понимала, что раньше их тишина всегда была чем-то наполнена: старым якорным шумом, вниманием Тео, раздражением Драко, той напряжённой связью, которая заставляла одного повернуться раньше, чем второй успевал вдохнуть иначе. Теперь тишина стала настоящей. Не пустой в мирном смысле, а провальной. Тео не чувствовал Драко. Драко не чувствовал Тео внутри привычного контура. Оба находились в одной комнате и впервые за много лет, возможно, были вынуждены искать друг друга глазами, голосом, словами, а не тем повреждённым магическим нервом, который Брут когда-то сделал функцией. Это было почти интимнее, чем прикосновение. И страшнее. Драко поднял правую руку. Всего на несколько дюймов. Кисть дрожала. Пальцы слушались плохо, с задержкой, будто движение проходило через мокрую ткань. Он смотрел на руку с таким лицом, что Гермиона на секунду забыла собственный страх. Не жалость. Хуже. Понимание. Человек, привыкший быть опасным, сильным, точным, человеком, чья магия всегда была продолжением гордости, теперь смотрел на собственную кисть как на доказательство, что победа может выглядеть как кастрация силы. Он сжал пальцы. Не до конца. Снова. Опять не до конца. Потом опустил руку на плед. — Сколько? — Маркус не знает, — сказала Гермиона. — Не Маркус. Ты. — Я тоже не знаю. — Предположи. — Нет. — Почему? — Потому что ты сейчас хочешь цифру, чтобы возненавидеть конкретнее. Он почти улыбнулся. — Неплохое предположение. — Я не буду помогать тебе превращать потерю магии в новую форму самонаказания. — Как благородно. — Нет. Просто я слишком устала обслуживать чужие казни. Тео тихо сказал: — Вот это было хорошо. Гермиона повернулась к нему. — Не оценивай меня сегодня. — Привычка. — Ломай. — Всё сразу? Я и так продуктивно провёл ночь. Драко фыркнул. Звук был почти живой. Потом он резко закашлялся, согнулся насколько мог, и Гермиона уже встала, прежде чем успела вспомнить, что не подходит. Тео тоже дёрнулся вперёд, но его правая рука сорвалась с колена, пальцы свело, и он выругался сквозь зубы так грязно и бессильно, что Гермиона замерла между ними двумя, не зная, к кому двигаться. Драко поднял левую руку. Ладонью наружу. Не к ней. Против неё. — Не подходи. Фраза ударила хуже, чем если бы он попросил. Гермиона остановилась. — Я просто хотела… — Я знаю. — У тебя кровь. Он провёл языком по нижней губе. Там действительно выступила кровь: кашель сорвал зажившее место. Драко посмотрел на красное пятно на пальце, когда всё-таки дотронулся до губы, и усмехнулся. — Какая новость. — Драко. — Не подходи, Грейнджер. На этот раз он сказал мягче. И хуже. Не приказом. Не злостью. Страхом. Гермиона медленно села обратно. Ноги подгибались. — Хорошо. Он вздрогнул от слова, но не стал поправлять. Видимо, сил больше не было. Тео в кресле пытался разогнуть пальцы правой руки левой. Получалось плохо. Слишком плохо для человека, который всю жизнь строил контроль на точных жестах, маленьких движениях, своевременной паузе, пальцах на чашке, на воротнике, на чужом запястье. Теперь эта точность предала его. Он смотрел на руку почти без выражения, но Гермиона видела: если сейчас кто-нибудь скажет ему «ничего, восстановится», он, возможно, впервые за всю их историю действительно ударит. — Болит? — спросила она. — Нет. — Врёшь. — Да. — Сильно? — Не настолько, чтобы красиво страдать. — Тео. Он поднял на неё глаза. В них было слишком мало маски. — Сильно. И хуже не боль. Хуже то, что я не понимаю, где заканчивается рука. Она есть, я её вижу, но ощущение идёт с задержкой. Как письмо, которое снова не доставили. Драко закрыл глаза. Гермиона глубоко вдохнула, но воздух в оранжерее был влажный, холодный и пах землёй, а не спасением. — Маркус сказал, это может быть временно. — Маркус сказал много приятной бесполезной херни, потому что иначе нам пришлось бы признать, что он тоже не знает, как собрать то, что никогда не должно было существовать. — Якорную связку? Тео усмехнулся. — Нас. Связку хотя бы можно нарисовать на схеме. Драко тихо сказал: — Ты свободен. Тео повернул к нему голову. Медленно. И в этом медленном движении было что-то настолько опасное, что Гермиона невольно выпрямилась. — Не надо. — Что? — Делать из моей потери свою милость. Драко посмотрел на него почти устало. — Я сказал правду. — Нет. Ты сказал фразу, в которой тебе удобно выглядеть тем, кто наконец отпустил. Очень красиво, если не знать, что у меня сейчас внутри пустота на месте, где семь лет был твой срыв, твой сон, твоё дыхание, твоя чёртова способность просыпаться за стеной и портить мне ночь. — Значит, теперь будешь спать лучше. — Иди нахер. Гермиона впервые за утро услышала в голосе Тео не сухость и не иронию. Злость. Живую. Грубую. Без оболочки. Драко открыл глаза. — Вот теперь похоже на свободу. — Не смей, — сказал Тео. — Не смей превращать это в подарок. Не смей лежать там, почти мёртвый, без половины магии, и говорить мне, что отсутствие тебя в моей голове — это хорошая новость. Я не просил Брут сделать меня якорем. Не просил чувствовать тебя. Не просил просыпаться от твоих кошмаров и ненавидеть себя за облегчение, когда ты жив. Но оно было. Это было частью меня. Повреждённой, мерзкой, вшитой через боль, да. Но моей тоже. И если её сожгло, это не освобождение. Это ампутация. Драко молчал. Гермиона тоже. Тео дышал чаще обычного. Слишком часто. Правая рука снова начала дрожать, и он прижал её левой к колену, как будто мог удержать не только пальцы, но и весь распадающийся контроль. — Прости, — сказал Драко. Второй раз за утро. Уже громче. И от этого почему-то стало страшнее. Тео закрыл глаза. — Я не знаю, что с этим делать. — С извинением? — С тобой без шума. Драко отвернулся к стеклу. — Я тоже. Эти слова повисли в оранжерее тяжелее любых признаний. Гермиона смотрела на них и вдруг поняла: вот это и есть «не сразу после». Не объятия. Не страстное доказательство, что все живы. Не секс как способ заткнуть трещину между телами. Не красивые руки на шрамах. Не «мы пережили» и не «теперь всё иначе». Иначе — да. Но иначе не значит лучше. Иногда иначе значит, что старый механизм пытки наконец сломался, а вместе с ним сломались и костыли, на которых люди каким-то образом ходили. Дверь оранжереи тихо открылась. Вошёл Гарри. В руках — поднос с тремя чашками, пузырьком зелья и таким выражением лица, будто он провёл последние полчаса, споря с домовиками, домом, остатками ритуального круга и собственным желанием выйти на улицу и орать в дождь. Он поставил поднос на столик, посмотрел на всех троих по очереди и сразу понял, что вошёл в комнату после очередного внутреннего взрыва. — Я принёс чай, — сказал он. Драко едва заметно усмехнулся. — Поттер. Спаситель. Чайный фронт. — Малфой, я на таком уровне усталости, где могу случайно стать добрым, так что не провоцируй. — Угроза слабая. — Зато чай крепкий. Гарри подал одну чашку Гермионе. Она взяла, хотя не хотела пить. Пальцы обхватили горячий фарфор, и только тогда она поняла, как замёрзла. Вторую он поставил рядом с Драко, но не в руку. Правильно. Третью поднёс Тео, остановился, посмотрел на его руки и без лишних комментариев поставил чашку на широкий подлокотник. Тео сказал: — Спасибо. — Не делай вид, что это трагедия. — Что именно? — То, что я не засунул тебе чашку в нерабочую руку, чтобы проверить твою гордость на прочность. Тео посмотрел на него с неожиданным интересом. — Ты развиваешься. — Все мы сегодня проклято растём над собой. Гермиона почти улыбнулась. Почти. Потом Гарри повернулся к ней, и почти-улыбка исчезла. Он увидел слишком много. Она знала этот взгляд. Гарри мог быть вспыльчивым, упрямым, иногда слепым в самых очевидных местах, но её он видел лучше, чем большинство. Не всегда понимал. Но видел. — Можно тебя на минуту? — спросил он. Драко напрягся. Едва. Не ревностью. Не приказом. Просто страхом, что если она выйдет, то может не вернуться. Гермиона увидела. Тео увидел. Гарри, кажется, тоже. — Я выйду, — сказала Гермиона Драко. — На несколько минут. Он посмотрел на неё. — Ты не обязана отчитываться. — Я не отчитываюсь. Я предупреждаю. — Чтобы я не сорвался? — Чтобы ты не решил, что я исчезла без слов. Он закрыл глаза. — Хуже. — Что? — Это хуже, потому что теперь я не могу красиво злиться. — Переживёшь. — Сомнительно. Но он кивнул. Гермиона вышла с Гарри в коридор. Не далеко. Дверь оранжереи осталась приоткрытой, и через щель был слышен дождь. Коридор западного крыла выглядел после ночи слишком обычным: тёмные панели, ковёр, портреты, которые притворялись спящими, настенная лампа с зелёным стеклом. Гермиона прислонилась спиной к стене и только теперь позволила себе выдохнуть так, будто внутри всё это время держала чужую грудную петлю. Гарри стоял напротив. — Ты можешь уйти, — сказал он. Она закрыла глаза. — Не начинай. — Я не говорю навсегда. Я говорю — сейчас. На час. На день. К Молли. Ко мне. В любой дом, где человек, который почти убил тебя, не лежит в соседней комнате и не смотрит так, будто ты должна быть доказательством его человечности. — Он не просит. — Нет. Но ты сама можешь начать. Гермиона открыла глаза. — Я знаю. — Знаешь? — Да. — И? — И я не знаю, где граница между «остаться, потому что я выбираю» и «остаться, потому что если уйду, он развалится». Гарри кивнул. Не победно. Тяжело. — Вот поэтому я говорю. — Если я уйду сейчас, он решит, что был прав. Что его надо держать подальше. Что любой его выбор не имеет значения, потому что финальная команда всё равно была сильнее. — А если ты останешься только ради этого, ты решишь, что твой страх не имеет значения, потому что его жертва важнее. Гермиона отвернулась. Портрет на стене сделал вид, что не слушает, но у него дрогнул нарисованный подбородок. — Я ненавижу тебя, когда ты прав. — Сегодня это популярная реакция. — Я не могу бросить их. — Я не прошу бросать. Я прошу не хоронить себя рядом, чтобы им было теплее. Гермиона долго молчала. За дверью что-то тихо звякнуло — возможно, Тео всё-таки попытался взять чашку. Потом послышался голос Драко, хриплый и раздражённый: — Нотт, если ты сейчас разобьёшь фарфор моей матери, я буду аплодировать, но недолго, потому что рука не поднимается. Тео ответил что-то слишком тихо, Гарри фыркнул почти беззвучно, а Гермиона вдруг почувствовала, что сейчас заплачет. Не красиво. Не тихо. Просто организм, кажется, решил, что раз никто прямо сейчас не умирает, можно попробовать разложить её на части. Она не заплакала. Только прижала ладонь ко рту, переждала волну и сказала: — Я не хочу делать вид, что всё нормально. — Тогда не делай. — Но они оба ждут, что я скажу, как теперь жить. — Потому что ты всё время говоришь, как теперь жить. — Иди нахер, Гарри. — Вот. Уже лучше. Она почти рассмеялась. Смех не вышел. — Я скажу им, — произнесла Гермиона. — Сейчас. Пока мы не начали строить новую ложь поверх старой. Гарри внимательно посмотрел на неё. — Хочешь, я останусь? — Нет. — Уверена? — Да. Но будь рядом. — Всегда. Он сказал это просто. И на секунду слово «всегда» не было ловушкой. Когда Гермиона вернулась в оранжерею, Драко сразу посмотрел на неё. Тео тоже. Оба слишком быстро. Оба сделали вид, что не ждали. Она закрыла дверь за собой, но не до конца, оставив узкую щель. Не для побега. Для воздуха. — Нам нужно поговорить, — сказала она. Драко тихо выдохнул. — Если фраза начинается так, дальше обычно кто-то умирает социально. — Не шути. — Я пытаюсь. — Я вижу. Тео посмотрел на неё внимательно. — Говори. Гермиона осталась стоять. Не села, потому что если сядет, разговор может стать мягче. А мягкости сейчас нельзя было доверять. — Я не могу сделать вид, что ничего не произошло, — сказала она. — И не буду. Ты почти дошёл до меня, Драко. Не в красивом смысле. Не «почти потерял контроль» где-то внутри. Ты ломал барьер, а я стояла с другой стороны и понимала, что если ты пройдёшь два шага, мне придётся ударить тебя или умереть. Я знаю, что это была команда. Я знаю, что ты остановился сам. Я знаю, что ты сжёг себя, чтобы не дойти. Всё это правда. Но правда и то, что я боялась тебя. Боюсь сейчас. И если мы сделаем вид, что твоя жертва автоматически стирает мой страх, я уйду. Драко не двигался. Только лицо постепенно становилось белее. Тео смотрел в пол. Гермиона продолжила, потому что остановиться было нельзя. — Я не останусь в истории, где любовь снова называют причиной терпеть. Я не буду спать рядом с человеком, которого боюсь, чтобы доказать ему, что он не чудовище. Не буду касаться тебя, пока тело отшатывается, только чтобы тебе стало легче. Не буду давать Тео разваливаться молча, потому что всем удобнее считать его функциональным даже после того, как у него отняло руки и якорь. И не буду позволять нам троим превращать эту ночь в миф о том, как всё было ужасно, но красиво, потому что мы выжили. Было не красиво. Было страшно. Было грязно. И выжить — это не то же самое, что исцелиться. Драко закрыл глаза. Тео тихо сказал: — Справедливо. — Нет, — Гермиона повернулась к нему. — Не прячься за «справедливо». Я сейчас не судья. И ты не обвиняемый, который может красиво принять приговор. Я говорю тебе тоже: я не смогу быть рядом, если ты будешь делать вид, что потеря связки — это просто неудобство. Если ты будешь продолжать говорить «потом», когда у тебя не слушаются руки. Если ты снова попытаешься стать полезным вместо живого. Тео поднял глаза. В них мелькнула злость. Хорошо. Живая реакция лучше пустоты. — А если я не умею иначе? — Тогда учись плохо. Медленно. С ошибками. Но не ври мне, что это контроль. Драко хрипло спросил: — А мне что делать? Гермиона повернулась к нему. И вот это было тяжелее всего. Он лежал под пледом, слабый, выжженный, с серыми следами на горле и груди, с глазами человека, который хотел бы принять любую казнь, лишь бы она имела форму. Ему было бы проще, если бы она сказала: уходи. Или: я прощаю. Или: всё неважно. Любая крайность дала бы роль. Чудовище. Жертва. Герой. Любимый. Проклятый. Ему нужны были стены. Она не дала. — Не трогать меня, пока я сама не скажу, что могу, — сказала Гермиона. — Не просить доказательств, что я не боюсь. Не называть себя чудовищем так, чтобы мне пришлось тебя утешать. Не требовать от Тео чувствовать тебя вместо того, чтобы ты сам говорил словами. Не превращать потерю магии в повод умереть красиво. И если ты захочешь причинить боль — мне, ему, себе, кому угодно — ты говоришь. Не после. Не когда уже поздно. До. Драко смотрел на неё. — Как в последней главе дешёвого пособия для повреждённых ублюдков. — Да. Очень некрасиво. Поэтому, возможно, сработает. — А если не сработает? — Тогда мы будем решать дальше. — Ты останешься? Гермиона почувствовала, как Тео замер. Драко, видимо, тоже понял, что спросил слишком прямо. Без защиты. Без сарказма. Без яда. И теперь не мог забрать обратно. — Сегодня — да, — сказала она. — Не в твоей постели. Не рядом с кушеткой всю ночь. В доме. В другой комнате, если смогу. В коридоре, если не смогу. Но я останусь сегодня. Завтра я не обещаю красивых вечностей. Только завтра. Драко медленно кивнул. — Это больше, чем я заслужил. — Не начинай. — Ладно. Тео тихо усмехнулся. — Прогресс. Он согласился не страдать вслух целых три секунды. Драко повернул к нему голову. — У тебя рука не работает, а ты всё ещё нарываешься. — Я компенсирую. — Чем? — Отвратительным характером. — Он и раньше был. — Значит, стабильность сохранена. Гермиона закрыла глаза на секунду. Это не было облегчением. Но было дыханием. Потом Драко сказал: — Свяжите мне руки на ночь. Тишина вернулась сразу. Гермиона открыла глаза. — Нет. — Я не тебе предложил ролевую игру, Грейнджер. — Не смей даже рядом с этим шутить. Он поморщился. — Плохая попытка. — Ужасная. — Принято. Тео смотрел на него очень внимательно. — Зачем? Драко усмехнулся. — Потому что я не в восторге от перспективы проснуться и обнаружить, что моё тело решило продолжить с того места, где команда остановилась. — Активных контуров нет, — сказал Тео. — Ты не чувствуешь меня. Фраза ударила. Тео замолчал. Драко продолжил уже тише: — Маркус не знает. Ты не чувствуешь. Я не помню. Она боится. Поттер за дверью, вероятно, готов снести мне голову при первом неверном движении, и впервые в жизни меня это почти утешает. Так что да. Я хочу, чтобы мне связали руки. Не потому что мне нравится быть связанным. Не потому что я хочу наказания. А потому что если я проснусь и не пойму, где нахожусь, мне нужна секунда между желанием и действием. Гермиона почувствовала, что спорить стало труднее. Потому что это было не самонаказание. Не полностью. Это была просьба о безопасности, произнесённая человеком, который ненавидел каждую её букву. — Не ремнями, — сказала она. Драко посмотрел на неё. — Нет. — Не как в Бруте. — Нет. — Не так, чтобы ты не мог снять, если будешь в сознании и скажешь заранее выбранную фразу. Тео медленно кивнул. — Добровольный удерживающий контур. Мягкий. На запястья, не на грудь. С аварийным снятием через внешнюю фразу и внутренний жест. — Жест не получится, если руки… — Получится, — сказал Тео. — Мы подберём такой, который получится. Драко смотрел на него. — «Мы»? Тео не отвёл глаз. — Я не чувствую тебя. Это не значит, что я разучился думать. Драко долго молчал. — Хорошо. Все трое вздрогнули. Драко закрыл глаза. — Блядь. Гермиона неожиданно рассмеялась. Коротко. Хрипло. Совсем не весело. Но рассмеялась. Тео посмотрел на неё так, будто это был самый странный звук утра. Драко тоже открыл глаза. Несколько секунд они оба просто смотрели на неё, и Гермиона поняла, что смех уже почти превращается во что-то другое, в слёзы, в истерику, в обрыв. Она остановила его ладонью у рта. — Простите, — сказала она. Драко тихо ответил: — Не за что. В нашей общей катастрофе наконец появился достойный саундтрек. — Заткнись. — Да. И это «да» тоже не убило. Не спасло. Просто прошло. Они сделали контур ближе к вечеру. Не в спальне. В той же оранжерее, где свет к закату стал темнее, а дождь наконец превратился в туман над стеклом. Маркус проснулся достаточно, чтобы проверить схему и обругать всех за то, что они вообще обсуждают удержание пациента, который едва не сгорел изнутри. Потом выслушал условия, посмотрел на Драко, на Гермиону, на Тео, сказал «вы все ненормальные, но это хотя бы не самое тупое из ваших решений» и помог настроить контур. Руки Драко не привязали к кушетке. Запястья обвели тонкими тёмными лентами, зачарованными не на боль и не на неподвижность, а на задержку. Если он попытается резко поднять руки во сне, ленты удержат движение на три секунды и разбудят его холодом, не ударом. Если он будет в сознании, сможет снять их сам, произнеся фразу и сделав короткое движение большим пальцем. Если не сможет говорить, Тео или Гермиона смогут снять внешним ключом. Если никого не будет рядом, контур распадётся через двадцать минут. — Фраза? — спросил Маркус. Драко посмотрел на Гермиону. Потом на Тео. — Не приказ. Тео опустил глаза. Гермиона почувствовала, как что-то в груди болезненно дрогнуло. — Подойдёт, — сказал Маркус. Когда ленты легли на запястья Драко, он не дрогнул. Гермиона знала, чего это стоило. Тео тоже знал. Драко смотрел на стеклянную крышу, пока Маркус закреплял последний слой, и лицо у него было таким спокойным, что Гермиона почти испугалась. Потом он тихо сказал: — Я ненавижу это. — Знаю, — ответила она. — Но хочу. — Знаю. — Это не делает меня послушным. Гермиона подошла на один шаг ближе. Не к рукам. Не к кушетке вплотную. Просто ближе. — Нет. Это делает тебя человеком, который предупредил до. Он закрыл глаза. — Чёрт. — Что? — Это почти утешило. — Ничего. Пройдёт. Тео тихо сказал: — Ужасная женщина. Гермиона повернулась к нему. — Ты тоже ложишься. — Я сижу. — Ты ложишься. — У меня не сгорела финальная команда. — У тебя не работают руки. — Преувеличение. В этот момент чашка, которую он попытался переставить левой рукой, соскользнула с края столика и разбилась о каменный пол. Никто не сказал ничего сразу. Осколки разлетелись у его ботинок. Чай расплылся тёмным пятном. Тео смотрел на разбитую чашку так, будто это был не фарфор, а окончательный медицинский отчёт о нём. Драко резко вдохнул, но не поднялся. Ленты на запястьях едва заметно потемнели, уловив движение. Гермиона подошла к Тео. Медленно. Остановилась перед ним и присела на корточки, не трогая его рук. Он не смотрел на неё. — Тео. — Не надо. — Я не буду говорить, что это ничего. — Великодушно. — Это не ничего. Его лицо дрогнуло. — Я знаю. — И ты всё равно ложишься. — Командуешь? — Да. Он наконец посмотрел на неё. — Осторожно, Грейнджер. Я могу начать слушаться из вредности. — Сегодня меня устроит любой мотив. Драко с кушетки тихо сказал: — Ложись, Нотт. Тео повернул голову. В комнате вдруг стало очень тихо. Не из-за слов. Из-за того, как они прозвучали. Не приказ. Не просьба. Не якорь. Просто Драко, слабый, связанный добровольным контуром, без прежнего магического шума между ними, всё равно нашёл способ сказать так, чтобы Тео услышал. Тео долго смотрел на него. — Скажи иначе. Драко понял. Гермиона тоже. После всего, что было, даже простое «ложись» могло оказаться слишком близко к старым формам. Драко медленно выдохнул. — Мне будет спокойнее, если ты ляжешь. Не как функция. Как человек, который выглядит так, будто сейчас рухнет в чайные осколки и будет потом невыносимо этим гордиться. Тео закрыл глаза. — Отвратительно длинно. — Я потерял много магии, но не чувство стиля. — Спорно. — Ложись, Тео. На этот раз Тео кивнул. Не сразу. Но кивнул. К ночи оранжерея стала похожа на полевой госпиталь, устроенный людьми, которые слишком устали признавать, что им страшно. Драко лежал на кушетке с мягкими лентами на запястьях. Тео — на второй, принесённой домовиками, с руками, уложенными на тёмной ткани, чтобы не провисали пальцы. Маркус спал за стеной. Гарри сидел в коридоре у приоткрытой двери, хотя делал вид, что просто проверяет защиту. Гермиона стояла между двумя кушетками и никак не могла выбрать место. Не рядом с Драко. Не рядом с Тео. Не у двери. Наконец она принесла себе стул и поставила его так, чтобы видеть обоих. Драко заметил. — Дипломатическая позиция. — Практичная. — Ложь. — Да. Тео с закрытыми глазами сказал: — Семейная привычка. — Не начинай, — ответили Драко и Гермиона одновременно. В другой день это стало бы шуткой. Сегодня просто осталось в воздухе. Ночью они не спали долго. Не говорили постоянно. Иногда молчали по двадцать минут, слушая дождь, редкие шаги Гарри за дверью, дыхание Маркуса из соседней комнаты, скрип старого металла в крыше. Иногда Драко спрашивал коротко, что именно известно о потере магии, и Гермиона отвечала только то, что сказала бы в отчёте, без смягчений и без лишней жестокости. Иногда Тео пытался пошевелить пальцами, не получалось, он матерился тихо и некрасиво, а Драко делал вид, что не слышит, потому что слышать было слишком больно. Иногда Гермиона ловила себя на том, что смотрит на ленты на запястьях Драко и ненавидит их, хотя сама согласилась. Около полуночи Драко вдруг сказал: — Я не буду просить тебя лечь рядом. Гермиона подняла глаза. — Спасибо. Он усмехнулся. — Мерлин. Это прозвучало жалко. — Нет. Это прозвучало нормально. — Нормальность мне не идёт. — Сейчас придётся потерпеть. — А если я очень красиво пострадаю? — Тео украл эту роль, разбив чашку. Тео не открыл глаз. — Я не украл. Я расширил репертуар. Драко почти улыбнулся. Потом улыбка исчезла. — Я хочу тебя коснуться, — сказал он Гермионе. — И от этого мне хочется отрезать себе руки. Ленты на его запястьях слегка потемнели, будто услышали фразу раньше людей. Гермиона не пошевелилась. — Не отрезай. Просто не касайся. — Ты говоришь так, будто это просто. — Нет. Я говорю так, будто это необходимо. — А если однажды ты не захочешь, чтобы я касался вообще? Вопрос был тихий. Почти детский в своей голой жестокости. Гермиона могла сказать «так не будет». Могла дать обещание, которое он просил не давать. Могла утешить, потому что он лежал связанный добровольными чарами, без половины магии, с памятью, которая не удержала его единственный свободный выбор. Она сказала правду. — Тогда нам придётся жить с этим. Драко закрыл глаза. Лицо стало неподвижным. Тео тихо выдохнул. Гермиона продолжила: — Но не сегодня. Сегодня я не знаю. Сегодня моё тело боится, а я всё равно здесь. Это всё, что у меня есть. Драко не открыл глаз. — Это мало. — Да. — И всё равно больше, чем я думал. — Да. Он молчал долго. Потом сказал: — Не уходи ночью без слова. — Не уйду. — Даже если выйдешь? — Скажу. — Даже если я сплю? — Да. — Даже если ты решишь уйти насовсем? Гермиона почувствовала, как горло сжалось. — Особенно тогда. Драко кивнул едва заметно. — Спасибо. Это слово тоже не стало красивым. Просто легло рядом с остальными обломками. Позже, когда Тео всё-таки уснул — не спокойно, а провалившись в усталость так резко, будто тело выключили, — Гермиона пересела чуть ближе к двери. Не к Драко. Не к Тео. К выходу. Гарри увидел через щель и ничего не сказал. Только чуть откинул голову к стене, показывая, что он здесь. Драко не спал. — Ты у двери, — сказал он. — Да. — Чтобы уйти быстрее? — Чтобы помнить, что могу. Он открыл глаза. Несколько секунд смотрел на неё без злости. Без защиты. Почти без лица. — Это честно. — Я пытаюсь. — Не слишком старайся. Честность в больших дозах делает из людей Нотта. — Слишком поздно. Он уже заразен. Тео во сне тихо шевельнулся, будто услышал своё имя, но не проснулся. Драко посмотрел на него. Долго. — Я не слышу его, — сказал он. — Знаю. — Раньше он всегда был где-то… — Драко поморщился, подбирая слово, и Гермиона поняла, насколько непривычно ему описывать не протокол и не злость, а отсутствие. — Сбоку. Как заноза под кожей. Ужасно раздражающая. Иногда я думал, что если это когда-нибудь исчезнет, станет легче. — Не стало? — Нет. Он повернул голову обратно к стеклянной крыше. — Там пусто. И я не знаю, это потому что его больше нет во мне или потому что меня меньше. Гермиона не ответила сразу. — Ты всё ещё здесь. — Опасная фраза. — Да. — Ты сегодня злоупотребляешь опасными фразами. — Сегодня безопасных почти нет. Он едва заметно кивнул. В оранжерее снова стало тихо. За дверью Гарри сменил положение, скрипнула половица. Где-то в доме глухо ударили часы. Гермиона не считала удары. Время всё равно перестало работать правильно. Через несколько минут Драко сказал: — Если я попрошу тебя уйти, ты уйдёшь? — Из комнаты? — Из дома. Гермиона посмотрела на него. — Нет. Он повернул к ней голову, и она подняла ладонь, останавливая вопрос до того, как он стал ядом. — Не потому что ты не имеешь права просить. Потому что я не хочу уходить из страха, который ты решишь назвать благородством. Если я уйду, это будет мой выбор. Не твой приказ самому себе. Драко смотрел на неё долго. Потом улыбнулся. Слабо. Горько. — Я ненавижу, когда ты не даёшь мне быть трагическим ублюдком. — У тебя всё равно получается. — Значит, талант. — Наследственное, наверное. — Не оскорбляй мёртвых Малфоев. Они и так сегодня много вынесли. Гермиона почти улыбнулась. На этот раз улыбка удержалась на секунду дольше. Не спасла. Но была. Под утро она всё-таки задремала на стуле у двери. Проснулась от тихого звука. Не крика. Не рывка. Ленты на запястьях Драко светились холодным синим. Он проснулся раньше неё и лежал неподвижно, глядя на свои руки. Они поднялись всего на пару дюймов и были мягко удержаны контуром. Не болью. Холодом. Система сработала именно так, как должна была. Гермиона встала. Не подошла сразу. — Драко? Он не смотрел на неё. — Я не знаю, что мне снилось. Голос был ровный. Слишком ровный. — Ты пытался поднять руки. — К кому? — Не знаю. Он закрыл глаза. — Вот и я. Тео проснулся на второй кушетке, но не сел. Только повернул голову. — Фраза. Драко молчал. — Драко, фраза. Ленты потемнели ещё немного, потому что руки продолжали давить на удержание. Драко хрипло сказал: — Не приказ. Ленты ослабли. Он сделал тот самый короткий жест большим пальцем, плохо, не сразу, но сделал. Контур распался с тихим шелестом и исчез, оставив на запястьях только тонкие следы холода. Гермиона выдохнула. Тео закрыл глаза. Драко лежал неподвижно, свободный снова, и смотрел на потолок так, будто эта маленькая победа была невыносимее поражения. — Сработало, — сказала Гермиона. Он почти рассмеялся. — Да. Я проснулся связанным и сам снял контур. Фантастический прогресс. Выпьем за реабилитацию. — Не обесценивай. — А если я иначе не могу? — Тогда молчи. Он повернул к ней голову. Она выдержала взгляд. — Просто молчи, Драко. Не превращай каждый живой шаг в грязь до того, как он успеет стать чем-то ещё. Он смотрел на неё долго. Потом закрыл рот. И молчал. Это, возможно, было самым тяжёлым, что он сделал после ритуала. Тео тихо сказал: — Неплохо. Драко не повернул головы. — Ещё одно слово, и я попрошу Поттера связать тебя тоже. — Учитывая мои руки, это будет оскорбительно легко. — Тео, — сказала Гермиона. — Да. Молчу. И он тоже замолчал. За стеклянной крышей дождь наконец закончился. Не вышло солнце. Ничего такого милосердного. Просто вода перестала стучать по стеклу, и в оранжерее стало слышно, как дом дышит после ночи. Старый, тёмный, переживший слишком много чужих преступлений дом. Гермиона стояла у двери и смотрела на двоих мужчин, которых любила не так, как пишут в красивых историях. Один лежал без прежней магии и боялся собственных рук. Второй лежал с повреждёнными руками и пустотой на месте якоря. Она сама стояла на расстоянии, которое всё ещё было необходимо, и понимала: сегодня они не стали ближе. Не исцелились. Не простили. Не нашли новую форму. Они просто не соврали. И пока этого было достаточно, чтобы пережить ещё одно утро.