Глава 52. Неисправленные

Утром «Ежедневный пророк» вышел с лицом Драко Малфоя на первой полосе. Фотография была снята в тот момент, когда он стоял за свидетельской кафедрой, держась за дерево побелевшими пальцами и смотрел не в зал, а куда-то ниже, туда, где у человека обычно остаётся последняя попытка не отдать себя толпе целиком. Газетная магия сделала кадр почти красивым, и от этого Гермиону затошнило сильнее, чем от текста. На фото он выглядел не сломанным даже, а благородно измученным, почти литературным, как если бы его боль уже успели привести в порядок, вымыть, пригладить и поставить рядом с заголовком. МЕНЯ НЕ ИСПРАВИЛИ. МЕНЯ НАУЧИЛИ МОЛЧАТЬ. Фраза заняла половину полосы. Ниже шло: «Драко Малфой дал первые открытые показания по делу о тайной программе Министерства». Ещё ниже, мелким шрифтом, уже начиналась грязь: «Гермиона Грейнджер признала участие своих отчётов в нормативном основании программы», «Теодор Нотт: “я был успешным результатом коррекции”», «Вейл не явился по состоянию здоровья», «Семьи бывших объектов требуют компенсаций», «Поттер обещает расширить аврорское расследование». Рядом шёл отдельный комментарий какого-то старого эксперта по послевоенному праву, который ни разу не произнёс слово «пытка», зато пять раз написал «исторический контекст», и Гермиона, дочитав его до середины, аккуратно сложила газету так, чтобы не разорвать. Разорвать было бы приятно. Бесполезно, но приятно. В малой столовой Малфой-мэнора пахло кофе, холодным тостом, лечебными зельями и мокрой землёй из сада. Дом после вчерашнего слушания вёл себя странно: портреты молчали, домовики ходили мягче обычного, двери открывались заранее и почти без скрипа, будто даже старые стены поняли, что громкие звуки сегодня могут оказаться лишними. На столе лежали пять газет. «Пророк» был худшим по инстинкту, зато лучшим по распространению. «Вечерний Визенгамот» вышел осторожнее и мерзче: там пытки называли «незаконными вмешательствами». Независимый «Северный колокол» впервые напечатал имена трёх кураторов полностью, и уже за одно это Гермиона была готова простить им ужасный портрет себя с подписью «совесть послевоенной системы или её удобный голос?» Драко сидел у окна и пил кофе, хотя Маркус запретил ему кофе на ближайшие двое суток. Запрет был проигнорирован с такой усталой аристократической последовательностью, что домовик, похоже, решил не участвовать в медицинской войне и просто поставил чашку подальше от глаз врача. Драко выглядел лучше, чем вчера вечером, то есть уже не был похож на человека, которого можно переносить только с помощью злости и чужих плеч. Но лучше не значило хорошо. Под глазами лежали тени, на горле снова проступала тонкая серая линия, а рука, в которой он держал чашку, иногда замирала в воздухе, будто тело проверяло, точно ли движение разрешено. Тео сидел напротив и читал «Пророк» с выражением человека, который втайне оценивает, насколько качественно его обезобразили. — У меня ужасный ракурс, — сказал он наконец. Драко даже не посмотрел. — Ты дал показания о пытках, Нотт. — Это не отменяет композиционных преступлений. — Твои приоритеты пугают. — Мои приоритеты держат меня в обществе живых. Не благодари. Гарри, который уже третий час то появлялся через камин, то исчезал обратно в Министерство, стоял у каминной полки с чашкой чая и выглядел так, будто чай давно остыл, а он просто забыл его выпить. Мантия у него была мятая, волосы хуже обычного, очки сползали на переносицу. Он не спал. Это было видно по тому, как он говорил короче, чем обычно, и как всё чаще смотрел не на людей, а на точки вокруг них, проверяя, где может начаться следующая проблема. — Список на утро, — сказал он. — Вейл официально находится под домашним ограничением, авроры у его дома, международные порталы закрыты, но он, разумеется, заболел так удобно, что целительская комиссия сможет попасть к нему только после отдельного постановления. Грейвса взяли ночью. Прауд ушла в отставку до начала процедуры, что, по мнению её адвоката, “является актом уважения к расследованию”, а по моему мнению — попыткой унести с собой половину архива. Двое бывших кураторов скрылись. Один через Францию, второй, возможно, через семейный порт-ключ в Австрию. Отдел международного взаимодействия делает вид, что работает быстрее собственной тени. — Значит, часть уйдёт, — сказала Гермиона. Гарри посмотрел на неё. — Часть уже ушла. Слова прозвучали просто. Без утешения. Правильно. Гермиона кивнула, потому что спорить было не с чем. Справедливость, когда наконец добиралась до стола, редко приносила с собой полный комплект ножей. Кто-то всегда успевал закрыть сейф, сжечь письмо, заболеть, умереть, уехать, переписать имущество на двоюродную тётку, исчезнуть под новым именем и оставить после себя только подпись, которую теперь будут рассматривать двадцать лет. Драко усмехнулся, не поднимая глаз от чашки. — Очаровательно. Программа учила нас не убегать, а её авторы бегают прекрасно. — Я их достану, — сказал Гарри. — Всех? Гарри замолчал. Это было честнее любой клятвы. — Не всех, — сказал он. — Но больше, чем они рассчитывают. Тео сложил газету. — Утешительно. Почти государственно. — Нотт, я последние сутки защищаю твою задницу от журналистов, адвокатов и двух семей, которые решили, что слово «якорь» означает повод заявить на тебя имущественное требование как на часть лечения их родственников. Можешь сегодня быть чуть менее невыносимым? Тео задумался с видом человека, которому предложили сложную, но не совсем невозможную задачу. — До обеда — вряд ли. — После? — Посмотрим на качество кофе. Драко тихо сказал: — Кофе отвратительный. — Значит, Гарри не повезло. Гермиона всё-таки разорвала одну газету. Не «Пророк». Маленький листок, где статья называлась «Опасные жертвы: кто ответит, если бывшие объекты снова сорвутся?» Она разорвала её не театрально, не в порыве. Просто взяла, сложила пополам и порвала ровно по середине, потому что иначе придётся читать дальше. Бумага треснула с неприятным сухим звуком. Все посмотрели на неё. — Что? — спросила она. Драко поднял бровь. — Грейнджер, я тронут. Это почти жест поддержки. — Не обольщайся. Статья была плохо написана. — Конечно. Гарри наконец сделал глоток давно остывшего чая и поморщился. — Есть ещё кое-что. Гермиона сразу поняла по его голосу: это не хорошая новость. Хорошие новости сегодня, видимо, вообще решили не приходить, чтобы не портить общую последовательность. — Что? — Ливия прислала обновление по списку живых. После публикации показаний в аврорат обратились семнадцать человек. Ещё шестеро через посредников. Двое попросили только закрытую медицинскую проверку, без участия следствия. Один… — Гарри запнулся. — Один бывший объект умер ночью. Драко поставил чашку слишком резко. Кофе выплеснулся на блюдце. Тео перестал двигаться. Гермиона почувствовала, как столовая стала теснее. — Кто? — спросила она. Гарри достал лист. — Объект F-03. Настоящее имя пока не раскрываем публично. В списке Ливии был с пометкой «вернулся чистым после повторного контакта с санитарной группой». Его сестра утверждает, что после вчерашних показаний он начал вспоминать. Попытался снять старую защитную метку сам. Не выжил. Молчание было таким тяжёлым, что даже огонь в камине будто опустился ниже. Драко закрыл глаза. — “Вернулся чистым”, — произнёс он. — Какая, блядь, чудесная формулировка. Гарри сжал лист. — Я знаю. — Нет, Поттер. Ты не знаешь. Гарри поднял взгляд. Драко выглядел не злым, а пустым на секунду, и от этого Гермиона почти испугалась. — Ты можешь знать факты, — продолжил он. — Можешь прочитать протокол. Можешь держать в руках его сестру, пока она орёт на тебя в коридоре, что вы все опоздали. Но ты не знаешь, каково это — услышать «вернулся чистым» и понять, что где-то был человек, которого они выскоблили достаточно глубоко, чтобы потом он умер от первой попытки узнать, что осталось под этим словом. Гарри не ответил сразу. Потом сказал: — Да. Я не знаю. Драко открыл глаза. Не извинился. Гарри не потребовал. Тео тихо произнёс: — Кто-то ещё умрёт. Гермиона посмотрела на него. — Тео. — Это не пессимизм. Это статистика. После публичного раскрытия у части объектов начнутся откаты. Кто-то полезет в руны сам. Кто-то вернётся к зельям, алкоголю, дуэлям, старым фиксаторам, бывшим кураторам, семейным врачам, которые всё знали. Кто-то сорвётся на близких. Кто-то решит, что если правда теперь видна, значит, надо сразу вытащить из себя всё. Так не получится. — Тогда нужно открыть медицинские пункты, — сказала Гермиона. — Закрытые, с доступом через аврорат, без Министерского отдела реабилитации. Маркус сможет… — Маркус один не потянет, — перебил Гарри. — Но я уже говорил с Мунго. Часть целителей готовы работать отдельно от старой структуры. Ливия собирает контакты тех, кому доверяют бывшие объекты. Это будет хаос, но хотя бы не полный. Драко усмехнулся. — Благородный хаос. Звучит как название твоих мемуаров. — Я запишу. Гермиона взяла чистый лист, начала писать. Рука двигалась сама: медицинские пункты, юридическое сопровождение, закрытые списки согласия, отдельная линия для семей, запрет на публикацию номеров без разрешения, фонд компенсаций, протоколы экстренной стабилизации без старых кодов, публичный список кураторов, которых нельзя допускать к пациентам. Она писала быстро, почти зло, потому что если остановится, то увидит F-03 не как строку, а как человека, который ночью, возможно, держал нож или палочку у собственной кожи и думал, что правда должна вытаскиваться сразу, пока хватает смелости. Драко смотрел на её руку. — Ты снова строишь систему. Она не подняла глаз. — Да. — Системы умеют гнить. — Люди тоже. — Не лучший аргумент. — У меня сегодня нет красивых. — Уже прогресс. Тео отодвинул газету и посмотрел на список Гермионы. — Добавь пункт про язык. Никаких «объектов» в медицинских формах. Только имя или выбранное обозначение. Номер — только если человек сам хочет остаться номером. Гарри кивнул. — Хорошо. Тео поморщился, но промолчал. Драко заметил. — Сильный человек. — Не издевайся. Мне больно, я сегодня почти добрый. — Это угроза? — Предупреждение. Гермиона писала дальше. Справедливость неполная, сказала себе она. Не как оправдание. Как условие работы. Нельзя ждать полного очищения, чтобы начать что-то чинить. Чинить всё равно придётся грязными руками, старыми словами, неправильными людьми, повреждёнными инструментами, с ошибками, с откатами, с теми, кто уйдёт, и теми, кого уже не вернуть. В этом была самая мерзкая часть взрослой правды: правильный поступок редко отменяет последствия неправильных. Он только создаёт место, где последствия перестают притворяться судьбой. К полудню Гарри ушёл обратно в Министерство, потому что там, по его словам, «очередной юридический пожар решил стать лесным». Маркус пришёл, выругался из-за кофе, отнял чашку у Драко, проверил амулеты и заявил, что все трое выглядят как люди, которым следовало бы лежать, молчать и не заниматься восстановлением государственной этики из столовой. На это Драко сказал, что государственная этика уже лежала достаточно долго, а Тео добавил, что молчание исторически себя не оправдало. Маркус посмотрел на Гермиону, видимо, надеясь найти хоть одного взрослого человека, но она в этот момент писала письмо в Мунго и была бесполезна для медицинской диктатуры. К вечеру пришли первые официальные решения. Не окончательные приговоры. Пока только процессуальные удары, от которых, впрочем, у Министерства начало трещать лицо. Лечебницу святого Брута признали местом совершения преступлений против магической личности и закрыли для любого доступа, кроме следственного и медицинского. Элиаса Вейла, несмотря на болезнь, принудительно освидетельствовали; болезнь оказалась удобной смесью лёгкого нервного истощения и дорогой симуляции. Его взяли под стражу в собственном доме, потому что целители всё ещё утверждали, что Азкабан он может не перенести. Грейвс дал первые показания и уже пытался переложить всё на Вейла. Хелена Прауд исчезла на шесть часов, потом её нашли в доме сестры, где она сжигала личные записи. Двое членов закрытой комиссии ушли в отставку. Один застрелился магическим откатом до прихода авроров, оставив записку из трёх слов: «Мы спасали детей». Гермиона прочитала эту строку вслух. И в комнате стало холодно. — Конечно, — сказал Драко. — Дети. Мир. Безопасность. Будущее. Всегда найдётся достаточно красивое слово, чтобы положить под него чужое тело. Тео сидел на диване, держа чашку обеими руками, хотя правая почти не помогала. Взгляд у него стал далёким. — Они правда могли в это верить. — Это должно меня утешить? — спросил Драко. — Нет. Это должно пугать сильнее. Гермиона положила письмо на стол. Она думала о том, сколько раз сама говорила «дети», «будущее», «безопасность» после войны. Сколько раз считала, что жёсткость оправдана, если она предотвращает следующую катастрофу. Сколько раз позволяла себе думать о людях как о рисках, потому что риски легче переносить, чем лица. Она не строила Брут. Не подписывала болевые контуры. Не крала голоса. Но она знала теперь, как выглядит первый слой льда на воде, под которую потом загоняют живых. Драко подошёл к столу и взял лист с решением по Вейлу. — Его не посадят нормально. Гермиона посмотрела на него. — Попытаются смягчить. — У него будут адвокаты, медицинские справки, друзья, старые долги, люди, которые скажут, что он держал страну от новой войны. — Да. — Часть поверит. — Да. Он усмехнулся, сжав бумагу. — И вот ради этого мы вчера вскрывали себе глотки перед залом. — Нет, — сказала Гермиона. — Не ради полного приговора. Ради того, чтобы они больше не могли делать это тихо. Драко посмотрел на неё долго. — Ты стала менее наивной. Это должно радовать? — Меня — нет. Тео тихо сказал: — Наивность вообще переоценена. Очень красивая мишень. Драко бросил лист обратно на стол. — А ты, значит, стал философом. — Я всегда был философом. Просто раньше маскировался под мерзавца. — Плохо маскировался. — Взаимно. Гермиона вдруг устала настолько, что все слова в комнате стали идти через воду. Она села в кресло у окна, сняла туфли, подтянула ноги под себя и на несколько секунд закрыла глаза. За окном сад темнел после дождя. На стекле виднелось её отражение: бледное лицо, волосы, собранные как попало, тёмные круги под глазами, рука в чернилах. Никакой героини. Никакой святой. Женщина, которую временно отстранили от должности, потому что её правильные слова стали частью чужого ада. Женщина, которая шантажировала чиновников, крала архивы, лгала, нарушала закон и всё равно не была достаточно грязной, чтобы не чувствовать вины. Тео, будто прочитал, сказал: — Ты опять считаешь себя центральной причиной. — Нет. — Врёшь. Она открыла глаза. — Да. Драко подошёл к камину и остановился рядом, опираясь рукой о полку. — Грейнджер, если ты сейчас начнёшь говорить, что должна была предвидеть Брут в двадцать лет, я найду в себе последние силы на грубость. — Ты и без сил найдёшь. — Тем более не испытывай судьбу. Она посмотрела на них обоих и почувствовала не облегчение, а что-то более тяжёлое, устойчивое. Эти двое не собирались делать её чистой. Не собирались спасать красивыми словами. Не собирались говорить, что её вина — иллюзия. Они просто не позволяли ей превращать вину в удобную форму самонаказания, где можно страдать достаточно громко, чтобы ничего не делать дальше. — Я не чистая, — сказала она. Драко кивнул. — Нет. Тео добавил: — Добро пожаловать в комнату. Гермиона почти рассмеялась. — Ужасное приглашение. — Зато честное. Драко посмотрел на Тео. — Ты не стал добрым после публичного признания. — Какая потеря для жанра. — Я тоже не стал безопасным. — Мы заметили. — Грейнджер не стала святой. — Она и раньше была слишком раздражающей для святости. Гермиона бросила в Тео скомканную салфетку. Он поймал её левой рукой хуже обычного, почти уронил, и все трое на секунду посмотрели на эту салфетку слишком внимательно. Бытовое движение, которое ещё недавно было бы шуткой, теперь снова задело боль. Тео сжал пальцы, удерживая ткань, и тихо выругался. Драко сделал шаг к нему, потом остановился. — До? — спросила Гермиона. Драко выдохнул. — До. Я хотел подойти и забрать, потому что он опять делает вид, что нормально. Тео поднял глаза. — Я действительно нормально. — Ты держишь салфетку так, будто это дуэль с тканью. — Ткань сопротивлялась. — Нотт. — Больно, — сказал Тео. — Раздражает. Хочется сделать вид, что нет, потому что у нас и так достаточно развалин на столе. Драко кивнул. — Лучше. — Унизительно. — Да. Гермиона смотрела на них и понимала: вот оно, их настоящее продвижение. Не поцелуи, не ночи, не публичные речи. Вот эти кривые, злые, почти смешные попытки сказать честно до того, как тело решит за них. Тео признаёт боль раньше, чем превращает её в контроль. Драко называет импульс до того, как берёт. Она сидит и не бросается всё чинить, потому что не каждую боль можно сразу унести из чужих рук. Вечер медленно перетёк в ночь. Гарри прислал сообщение через патронуса: Вейл под стражей, Прауд молчит, Грейвс даёт имена, пресса сходит с ума, S-21 согласилась на медицинский осмотр у независимых целителей. Потом пришло второе сообщение, короче: «Живы?» Гермиона отправила обратно: «Пока да». Через минуту вернулся патронус с усталым голосом Гарри: «Очень обнадёживающе, спасибо». Маркус перед уходом в гостевую комнату выдал Драко и Тео зелья на ночь и сказал, что если кто-то из них решит героически отказываться, он применит слово «постельный режим» как боевое заклинание. Драко сказал, что постельный режим звучит слишком интимно для медицинской угрозы. Тео ответил, что у Маркуса недостаточно нежности для интимной угрозы. Маркус посмотрел на Гермиону, как на последнюю надежду человечества, но она уже сняла мантию и сказала, что в этой комнате человечество закончилось ещё утром на третьей газете. Они остались втроём ближе к полуночи. В большой спальне, которую никто не называл общей, хотя последние ночи они всё чаще оказывались там, пахло свежими простынями, зельями, старым деревом и дождём. Домовики растопили камин и поставили воду на прикроватный стол, потом исчезли с тем деликатным ужасом, который давно стал частью мэноровской атмосферы. Гермиона стояла у ширмы и расстёгивала пуговицы рубашки медленно, потому что пальцы устали, а голова всё ещё была в газетах, в решениях, в очередях свидетелей, в фразе «мы спасали детей», в F-03, который не дожил до медицинского пункта. Драко сидел на краю кровати, сняв верхнюю мантию. На шее у него серела линия руны, но спокойно, как старый шрам под тонкой кожей. Тео стоял у кресла, пытаясь одной рукой справиться с застёжкой повязки. Драко заметил первым. — Позови Маркуса. — Нет. — Я сейчас сказал это как предложение, но могу быстро перейти к оскорблениям. — Ты всегда можешь. — Тео. Нотт замер. Имя вышло тихо. Без старого протокола. Без укола. Просто имя. Гермиона повернулась. Тео несколько секунд смотрел на застёжку, потом медленно опустил руку. — Помоги, — сказал он. Драко поднялся. Не сразу. Тело сопротивлялось, и это было видно. Но он подошёл и встал перед Тео с такой осторожностью, что сама осторожность стала почти грубой. Раньше он хватал, удерживал, сокращал расстояние, проверял чужие границы как человек, привыкший сначала брать власть. Теперь поднял руки и остановил их в воздухе. — Можно? Тео посмотрел ему в лицо. — Да. Гермиона осталась у ширмы, рубашка расстёгнута до середины, но она забыла про пуговицы. Сцена перед ней была интимнее многих поцелуев: Драко, который едва держится после собственного публичного вскрытия, снимает повязку с рук Тео так, будто каждая застёжка — отдельная просьба не быть прежним. Тео, который ненавидит помощь, стоит и позволяет. Не красиво. Не спокойно. Челюсть у него напряжена, взгляд опущен, дыхание выровнено усилием. Но позволяет. Когда повязка раскрылась, Гермиона увидела его кисти. Не впервые. Но всякий раз это било заново. Старые следы, свежая припухлость у суставов, тонкие магические ожоги, которые никогда уже не станут просто кожей. Драко смотрел на них долго. Слишком долго. Потом поднял левую руку Тео и коснулся не шрама, а места рядом, чистого участка кожи у запястья. — Здесь можно? — спросил он. Тео сглотнул. — Да. Драко наклонился и поцеловал его запястье. Гермиона почувствовала, как у неё перехватило дыхание. В этом жесте не было демонстрации, вызова или старой злости из пятнадцатой главы их общей катастрофы. Он был почти неприлично простым. Рот к коже. Пауза. Дыхание. Тео закрыл глаза, и на лице у него мелькнуло столько боли, что Гермиона сделала шаг сама, не успев решить, имеет ли право. Драко отпустил его руку. — До, — сказал он хрипло. — Я хочу его поцеловать и одновременно хочу отступить, потому что это слишком похоже на что-то, что они могли бы записать. Тео открыл глаза. — До. Я хочу, чтобы ты не отступал. И хочу сделать вид, что мне всё равно. Гермиона подошла ближе. Они оба посмотрели на неё. — До, — сказала она, и голос прозвучал тише, чем ожидала. — Я хочу вас обоих. Не как доказательство, что мы свободны. Не как утешение после суда. Не как способ закрыть день чем-то живым. Просто хочу. И боюсь, что это слишком удобный момент, чтобы ошибиться. Драко смотрел на неё долго. В его взгляде было желание, усталость, страх, привычная жестокая искра и новая, почти раздражающая внимательность. Она видела, как он удерживает всё это вместе, не давая ни одному чувству стать приказом для остальных. — Тогда без доказательств, — сказал он. Тео тихо добавил: — Без лечения. — Без красивой победы, — сказала Гермиона. Драко почти усмехнулся. — Какая ужасная прелюдия. — У тебя были хуже. — К сожалению, да. Тео поднял руку, осторожно коснулся пальцами края рубашки Гермионы у её ключицы. Не потянул. Не расстегнул дальше. Просто спросил движением, и она кивнула. Его пальцы были холодные и плохо слушались, но от этого прикосновение стало не слабее, а честнее: в нём не было гладкого мастерства, за которым он раньше прятался. Драко смотрел на его руку на её коже, и серый след на горле чуть потемнел. Гермиона заметила. Тео тоже. Драко сам поднял ладонь к шее, нажал на линию руны и выдохнул. — Ревность, — сказал он. — Не блок целиком. Моя. И остаток старого. Я различаю. — Что хочешь сделать? — спросила Гермиона. — Сказать какую-нибудь мерзость, чтобы вернуть контроль. — А вместо этого? Он шагнул к ней ближе и остановился. — Спросить, можно ли мне коснуться тебя, пока он касается. Тео замер. Гермиона почувствовала, как в груди стало тесно. — Можно. Драко положил руку ей на талию поверх рубашки. Не сжал. Просто удержал, и это «просто» далось ему заметно тяжелее любого грубого жеста. Гермиона накрыла его пальцы своими, потом другой рукой потянулась к Тео, коснулась его плеча. Получился неровный треугольник из усталых тел, плохих рук, старых рун и желания, которое впервые за долгое время не пытались сразу превратить в оружие. Тео наклонился первым и поцеловал Гермиону. Медленно. Осторожнее, чем раньше. Без той пугающей точности, с которой он когда-то вытаскивал из неё правду, нажимая на нужные места словами и пальцами. Сейчас он ошибался. Его дыхание сбилось, рука у её ключицы дрогнула, и Гермиона сама удержала её, давая понять, что дрожь не нужно прятать. Драко рядом напрягся, но не отступил. Его пальцы на её талии стали горячее, дыхание у виска — тяжелее. Когда Гермиона отстранилась от Тео, Драко смотрел на них обоих с таким выражением, будто стоит на краю собственной кожи. — Ты здесь? — спросила она. — Да. — Скажи больше. Он выругался тихо, почти без злости. — Я здесь. Я хочу тебя. Хочу его. Ненавижу, что это правда. Боюсь, что руна сейчас решит за меня, хотя понимаю, что пока решаю я. Ещё я хочу, чтобы никто из вас не смотрел на меня как на чёртову победу над программой. Тео медленно подошёл ближе. — Никто не победил программу в этой комнате. — Очень сексуально, Нотт. — Я старался. Гермиона рассмеялась коротко, почти нервно. Драко наклонился к ней и остановился у самых губ. — Можно? — Да. Он поцеловал её иначе, чем раньше. В нём всё равно была жёсткость, потому что из Драко Малфоя невозможно было вытащить жёсткость без смерти или полного переписывания личности, а последнее уже пробовали люди, которых теперь вызывали на допросы. Но в этом поцелуе не было прежней попытки доказать, что он может взять. Он спрашивал даже тогда, когда рот становился настойчивее, когда пальцы на её талии всё-таки сжались, когда Гермиона сама шагнула ближе и почувствовала его дрожь через ткань. Тео коснулся плеча Драко. Драко сразу напрягся. — До? — спросил Тео. — До. Я не знаю, что сделаю, если ты коснёшься меня сейчас. — Тогда я уберу руку. — Нет. Слово вышло грубо. Тео застыл. Драко закрыл глаза. — Не убирай. Просто… медленно. Гермиона стояла между ними, чувствуя, как их дыхание идёт с двух сторон, как комната становится слишком тёплой, как желание поднимается не красивой волной, а тяжёлым, опасным жаром, в котором есть место страху и выбору одновременно. Тео провёл пальцами по плечу Драко, едва касаясь ткани рубашки. Драко выдержал. Потом повернул голову и поцеловал его сам. На этот раз без удара. Не мягко, нет. У них обоих, кажется, вообще не получалось мягко без неловкости. Поцелуй вышел напряжённым, взрослым, сдержанным на самой границе срыва, как будто каждый из них держал в зубах старую ругань и не выпускал её только потому, что рот занят чем-то более честным. Гермиона смотрела на них и не чувствовала себя зрителем. Это удивило сильнее всего. Она была здесь — рукой на груди Драко, плечом у Тео, дыханием между ними. Не центром и не причиной. Частью. Дальше всё стало тише. Не невиннее. Просто тише. Они добрались до кровати не как люди, которые спешат закрыть день телом, а как люди, которые слишком хорошо знают цену каждому движению. Гермиона сама сняла рубашку и бросила её на кресло. Драко следил за её руками, но не вмешивался, пока она не подошла и не расстегнула его воротник. Тео сел на край кровати, потому что стоять уже не мог, и смотрел на них с усталой, почти злой нежностью, которую он, конечно, никогда бы не назвал нежностью даже под проклятием. — Ты тоже, — сказала Гермиона ему. — Я выгляжу как человек, которого нужно раздевать из милосердия. Драко повернул голову. — Могу сделать это из раздражения. — Гораздо лучше. Гермиона помогла Тео снять жилет. Драко — рубашку, очень осторожно, чтобы не задеть руки. На спине Тео проступили старые линии коррекции, и Гермиона почувствовала, как у Драко рядом с ней изменилось дыхание. Он коснулся одной линии взглядом, не пальцами. — Не сегодня, — сказал Тео. Драко кивнул. — Не сегодня. Они легли не сразу. Сначала сидели на краю кровати, как трое идиотов, которые пережили пытки, суд, публичное вскрытие и всё равно оказались беспомощны перед обычным вопросом: кто куда кладёт руки, чтобы никому не стало плохо. Потом Гермиона взяла руку Драко и положила себе на бедро поверх тонкой ткани. Взяла руку Тео — левую, более живую — и положила себе на грудь, туда, где сердце било слишком быстро. Оба замолчали. — Вот, — сказала она. — Так. Пока так. Драко выдохнул через зубы. — Ты командуешь даже в постели. — Не нравится? — Нравится. Бесит. Продолжай. Тео закрыл глаза. — Я бы вставил комментарий, но руки заняты. — Редкое благо, — сказал Драко. Гермиона потянулась и поцеловала его, потом Тео, потом снова Драко. Ночь распадалась на дыхание, кожу, тихие ругательства, остановки, вопросы, кивки, чужие пальцы, которые иногда дрожали, иногда становились увереннее, иногда замирали на полпути, потому что кто-то говорил «до» или просто слишком резко вдыхал. Они не делали из близости лечение. Не делали из желания победу. Иногда выходило неловко. Иногда слишком остро. Один раз Драко резко отстранился, потому что Гермиона произнесла его имя тем тоном, который тело на секунду спутало с командой, и они втроём сидели в тишине, пока он не сказал, что это было старое. Потом вернулся сам. Позже, когда одежда уже лежала на полу, а простыня была смята, Гермиона лежала между ними и чувствовала на коже следы их ртов, рук, дыхания; не больные, не красивые, просто реальные. Драко уткнулся лицом ей в плечо, Тео лежал с другой стороны, осторожно касаясь её живота кончиками пальцев, потому что кисти уже болели слишком сильно для большего. Их близость не стала мягкой наградой после суда. Она вышла упрямой, грязной, живой, с остановками и страхом, с матом, с Драко, который несколько раз спрашивал так резко, будто ненавидел сам факт вопроса, с Тео, который однажды сказал «мне нужно медленнее» и выглядел после этого злее, чем после допроса Морроу, с Гермионой, которая не пыталась быть святой даже в собственном желании. Они выбрали друг друга. Не раз и навсегда. Просто в этой комнате. Этой ночью. Без кристалла. Без старого протокола. Без необходимости доказывать, что теперь всё чисто. — Это ничего не исправило, — сказал Драко хрипло, когда огонь в камине стал ниже. Гермиона повернула голову. — Нет. — Хорошо. Тео с другой стороны тихо усмехнулся. — Сам сказал. — Заткнись, Нотт. — Нет. Драко нашёл его руку поверх простыни. Неудачно, сначала попал на больное место, Тео резко втянул воздух, и Драко сразу замер. — Извини. Тео открыл глаза. — Ненавижу, когда ты извиняешься нормально. Сразу хочется проверить, нет ли внутреннего кровотечения. — Я могу сказать грубее. — Попробуй завтра. Драко передвинул руку ниже, к запястью, где было безопаснее. Тео позволил. Гермиона смотрела на их пальцы и думала, что это, возможно, один из самых неприличных жестов в этой постели: не всё, что было между ними телесного, а именно это. Осторожность, которой они учились поздно и плохо. — Завтра будет ад, — сказала она. — Уже был, — ответил Драко. — Завтра новый. — Отлично. Я люблю разнообразие. Тео тихо произнёс: — Завтра Вейл начнёт говорить, что спасал страну. — Пусть говорит, — сказала Гермиона. — Теперь ему придётся говорить вслух. — А если его оправдают частично? — спросил Драко. Она молчала несколько секунд. — Тогда мы будем жить с этим. И продолжать. — Очень хреновый план. — Другого нет. Драко кивнул. — Значит, наш. Гермиона уснула не сразу. Ей казалось, что сон невозможен после такого дня, после такой ночи, после того, как тело наконец перестало быть только полем расследования, вины и страха. Но усталость всё-таки пришла. Не мягко. Просто выключила часть мыслей. Последнее, что она помнила перед провалом, — рука Драко на её талии, дыхание Тео у плеча и ощущение, что в комнате достаточно темноты, чтобы видеть тени, и достаточно огня, чтобы они не стали белым светом. Драко проснулся от собственного горла. Не от крика. Крик ещё не вышел. Сначала было горло: сухое, сжатое, будто внутри снова стоял невидимый обруч. Потом язык, который не сразу послушался. Потом кожа на шее, где старая линия руны стала горячей, не серой даже, а почти чёрной под пальцами. Он открыл глаза и несколько секунд не понял, где находится. Комната была тёмной, но не той. На потолке двигалась тень от камина. Рядом дышала Гермиона. С другой стороны, чуть дальше, Тео. Тела. Живые. Близкие. Слишком близкие. Внутри что-то щёлкнуло. Не команда полностью. Остаток. Откат. Провал между сном и явью, где старые механизмы всегда просыпались раньше разума. Главный триггер. Слова не прозвучали голосом. Они просто возникли в теле, как чужая инструкция, забытая в мышцах. Гермиона рядом шевельнулась во сне, и его рука на её талии вдруг стала не рукой, а возможностью. Сжать. Удержать. Устранить. Защитить. Уничтожить. Спасти. Всё смешалось за одну секунду, быстро, мерзко, с таким холодным ужасом, что Драко резко убрал руку, будто кожа Гермионы обожгла. Она проснулась сразу. — Драко? Её голос. Настоящий. И именно поэтому опасный. Руна на горле вспыхнула. Боль пошла вниз, под ключицы, в грудь, в руки. Драко сел на кровати так резко, что простыня съехала на пол. Он не видел комнату целиком. Видел кусками: плечо Гермионы, волосы на подушке, бледное лицо Тео, который уже открыл глаза, край камина, стакан воды на столе, темнота в углах, собственные пальцы, которые сжимаются сами. — Не подходи, — сказал он. Голос вышел чужим. Хриплым. Гермиона не двинулась. Тео тоже. Хорошо. Плохо. Он хотел, чтобы они подошли. Он хотел, чтобы они исчезли. Он хотел схватить Гермиону и оттолкнуть её так далеко, чтобы команда не смогла достать. Хотел ударить стену. Хотел вцепиться зубами в собственную руку. Хотел услышать кодовую фразу, и от этого желания его почти вывернуло, потому что кодовые фразы закончились, всё закончилось, они сами решили, что больше не будут спасать его насильно. — До, — сказала Гермиона очень тихо. Слово ударило в него, но не как команда. Как верёвка, брошенная не на шею, а рядом с рукой. Драко согнулся, упёрся ладонью в пол и попытался вдохнуть. Воздух не шёл нормально. Под кожей на горле рваными вспышками горела старая магия. В груди поднималась злость — не красивая, не сексуальная, не та, которую можно потом обернуть в грубую шутку. Настоящая. Животная. Слепая. Часть его хотела броситься, потому что тело до сих пор верило: действие прекратит боль. Тео сел медленно. Очень медленно. — Я здесь, — сказал он. Драко зажмурился. — Не говори так. — Скажи, как. — Не знаю. Слово почти сорвалось с языка, и он ударил кулаком по полу, не сильно, но достаточно, чтобы костяшки вспыхнули болью. Хорошо. Своя боль. Выбранная. Не лучшая, но своя. — Драко, — сказала Гермиона. Он резко поднял голову. — Я сказал, не подходи. — Я не подхожу. — Голос. Она замолчала. Тут же. И от этого стало ещё страшнее, потому что он услышал собственную власть в комнате. Не приказ, но результат: она замолчала, потому что он сказал. Он сам попросил? Потребовал? Где грань, блядь, где теперь грань? Тео тихо произнёс: — Смотри на пол. Драко рассмеялся, но звук вышел рваным. — Старый метод? — Нет. Пол настоящий. На нём тени. Драко опустил взгляд. Дерево. Трещина между досками. Тень от ножки кресла. Упавшая рубашка Гермионы. Его собственная рука, пальцы скрючены, костяшки белые. Крови нет. Пока нет. Пока. Это слово стало хуже боли. Он поднялся с кровати, отступил к камину, потом к стене, потому что стоять рядом с ними было невозможно. Тело требовало движения. Стена остановила его лопатками. Он сполз по ней вниз не сразу, а рывком, будто колени наконец отказались участвовать в аристократическом достоинстве. Гермиона и Тео остались на кровати. Не подошли. Не спасли. Не связали. Не произнесли старую фразу. И это было почти невыносимо. Драко прижал ладонь к горлу, чувствуя под пальцами горячую линию руны, которой больше не должно было быть как механизма, но память, сука, оказалась упрямее ритуала. Он хотел сказать им что-то злое, чтобы вернуть форму. Хотел приказать уйти. Хотел попросить остаться. Хотел, чтобы кто-то решил за него, потому что выбор в такие минуты становился слишком тяжёлым. Гермиона сидела в темноте, с простыней, натянутой на грудь, и смотрела на него так, будто держала себя за руки изнутри. Тео молчал. Лицо у него было белое, но он дышал ровно, и Драко ненавидел его за это ровное дыхание так сильно, что почти расплакался бы, если бы умел делать такие вещи без внутреннего отвращения. — Я… — начал Драко. Горло сжалось. Он попробовал ещё раз. — Я сейчас сорвусь. Фраза вышла тихо. Без красоты. Без позы. Без команды. Гермиона закрыла глаза на секунду. Тео выдохнул. И никто из них не двинулся к нему. Драко сидел на полу у стены, с горящей шеей, с дрожащими руками, с желанием разнести комнату, с ужасом перед женщиной, которую мог убить по старому механизму, и с человеком, которого когда-то сделали его якорем, в нескольких шагах от себя. Впервые за всю ночь его не держали. И это было страшнее любого ремня. И, может быть, честнее.