Глава 53. Собственное желание

Драко сказал это и почти сразу пожалел, что сумел. Не потому что хотел промолчать. Потому что фраза, произнесённая вслух, сделала всё окончательным. Пока приступ жил внутри, пока он был горячей линией на горле, судорогой в пальцах, чужим холодом в животе и рваным дыханием, ещё можно было ненавидеть его как что-то бесформенное, как старый откат, как мерзкую ночную ошибку тела. Но слова поставили перед ним живой факт: он сидел на полу у стены, голый по пояс, с простынёй, сбившейся у бёдер, с ладонью на горле, и предупреждал людей в кровати, что сейчас может сорваться. Гермиона не подошла. Тео тоже. Это должно было помочь. Это, сука, почти убивало. Потому что где-то в том месте, где раньше жили ремни, белый свет, голосовые команды и Тео у стены, тело ждало привычного ответа: кто-то должен был броситься, связать, приказать, остановить, дать код, сказать «объект М-17», назвать его механизмом, чтобы избавить от необходимости быть человеком. Человеком быть оказалось гораздо хуже. Человек выбирал. Человек слышал, как дрожит собственное дыхание. Человек видел, что Гермиона сидит в постели, подтянув простыню к груди, и держит рот закрытым, потому что её голос может ударить по нему сильнее любой палочки. Человек видел, что Тео с другой стороны кровати уже проснулся полностью, хотя лицо у него было серым от боли и усталости, и всё равно не произнёс ни одной старой фразы. — Дыши, — сказал Тео. Драко рассмеялся. Смех вышел мерзкий, короткий, почти сломанный, и сразу застрял в горле. — Блестяще, Нотт. Сейчас ты ещё предложишь мне подумать о приятном. — Нет, приятное у нас обычно заканчивается медицинским наблюдением и слушанием в Визенгамоте. Дыши не красиво. Как получится. — Отъебись. — Вот так тоже можно, если на выдохе. Драко прижал затылок к стене и закрыл глаза, но темнота под веками тут же стала слишком ровной, слишком светлой в памяти, и он снова открыл их. Комната была настоящей. Тяжёлая кровать, тёмное дерево, рыжий огонь в камине, вода на столике, рубашка Гермионы на полу, жилет Тео у кресла, его собственная мантия, брошенная у ширмы. Никакого белого потолка. Никаких фиксаторов. Никаких кураторов с ровными голосами. Только его руки, которые хотели действия. И это было достаточно. — Я хочу встать, — сказал он. Гермиона кивнула, но молчала. Её молчание начало резать хуже голоса. — Скажи что-нибудь, — выдавил он. Она сжала простыню пальцами. — Ты сказал, голос. — Я знаю, что сказал. — Тогда я слушаю. Он ударил затылком о стену, не сильно, но достаточно, чтобы боль разошлась по черепу глухой волной. Тео напрягся, но остался на месте. Гермиона вздрогнула и тоже осталась. Они оба выдержали, и Драко ненавидел их за это с такой силой, что почти почувствовал себя живым. — Я хочу, чтобы ты подошла, — сказал он Гермионе, и слова пошли с трудом, как будто их вытаскивали через старый ожог. — И хочу, чтобы ты не подходила. Хочу услышать твой голос и хочу выбить себе зубы, если он опять станет командой. Хочу, чтобы Тео сказал эту грёбаную фразу, потому что тогда всё будет проще. Потому что тогда я снова стану тем, кого можно остановить снаружи. Тео тихо спросил: — А если я скажу? Драко повернул к нему голову. Очень медленно. — Я возненавижу тебя. — Сильнее обычного? — Да. — Тогда не скажу. — А если я попрошу? — Ты уже просишь. Драко замолчал. Вот это попало. Не как удар. Как зеркало, поставленное слишком близко. Да, он просил. Не словами, но всем телом, всей этой злостью, всей позой у стены, всей попыткой заставить Тео быть прежним якорем, потому что без якоря приходилось держаться самому. Программа сгорела, но привычка искать внешний замок осталась целой, живая, мерзкая. — Сука, — прошептал он. — Это мне или вообще? — спросил Тео. — Всем. — Справедливо. Гермиона медленно протянула руку к прикроватному столику. Драко напрягся, но она взяла не палочку. Листок. Карандаш. Несколько секунд писала, потом повернула лист к нему. Я не подойду без твоего разрешения. Я не уйду без слова. Драко смотрел на эти две строки так долго, что буквы начали расплываться. Вот она, новая жестокость: не удержание, не спасение, а граница. Она оставалась в комнате, но не давала ему ни своего тела, ни своего голоса как инструмент. И не исчезала, чтобы облегчить ему страх. — Это слишком правильно, — сказал он. Гермиона снова написала, теперь короче. Это всё, что у меня есть. Он зажмурился. В груди что-то перекосилось, и на секунду приступ стал другим. Менее похожим на команду. Более похожим на боль после неё. Драко провёл ладонью по лицу, чувствуя, как пальцы дрожат у губ, и вдруг понял, что хочет укусить. Не её. Не Тео. Просто впиться во что-то зубами, потому что во рту стало слишком много невысказанного, слишком много старого «остановись», слишком много собственных слов, которым он ещё не верил. Он сжал руку в кулак и поднёс к губам. Тео резко вдохнул. — Драко. — Не говори. — Это будет боль вместо выбора. Драко оскалился. — А у тебя, блядь, есть вариант получше? Тео посмотрел на него без привычной красивой точности, без ледяного спокойствия, которое всегда раздражало и спасало одновременно. В темноте он выглядел не мудрым, не опасным, не тем самым Ноттом, который заранее знает, как кто откроет дверь. Он выглядел усталым человеком с больными руками, сидящим на кровати и честно ненавидящим собственную беспомощность. — Есть, — сказал Тео. — Скажи, что хочешь сделать, и не делай пять секунд. Драко рассмеялся ему в лицо, хотя расстояние между ними было слишком большим для настоящего удара. — Пять секунд. Какая роскошь. — Да. Для нас почти курорт. Гермиона подняла лист. Пять секунд. Он перевёл взгляд с неё на Тео, потом на собственный кулак у губ. Челюсть свело. Руна на горле вспыхнула горячее, и вместе с ней поднялась та самая слепая волна: встать, взять, сжать, ударить, заставить комнату перестать ждать. Он видел путь до кровати. Два шага. Три, если колени подведут. Гермиона ближе. Тео дальше. У Тео руки слабые, он не удержит. Гермиона успеет взять палочку, если он двинется резко. Или не успеет. Эта мысль принесла такой ужас, что его вывернуло почти физически. — Я хочу встать и схватить её за плечи, — сказал он сквозь зубы. — Не чтобы убить. Не сейчас. Чтобы заставить замолчать лист, голос, всё. Чтобы она перестала смотреть так, будто держит себя на месте из уважения ко мне. Я хочу оттолкнуть тебя, Тео, если ты встанешь. Хочу, чтобы ты всё равно встал. Хочу сорвать с себя кожу на горле, потому что эта чёртова линия горит так, будто они оставили там дверь. Хочу разбить столик. Хочу попросить старую фразу и потом ненавидеть тебя за то, что ты её сказал. Хочу, чтобы кто-нибудь, наконец, решил за меня, потому что я устал быть собственным замком. Он замолчал. Пять секунд не прошли красиво. Они вообще не прошли как время. Они прошли как пять отдельных ударов сердца, каждый с собственным грязным лицом. Первый сказал: встань. Второй: ударь. Третий: попроси. Четвёртый: сдохни, только не выбирай. Пятый был самым тихим и самым злым: сиди. Драко остался на полу. Кулак всё ещё был у губ. Он не укусил. Пока. — Ещё пять, — сказал Тео. — Я тебя убью. — Сейчас или после пяти секунд? Драко задышал через нос. Резко, неровно, с почти животным хрипом. Гермиона сидела неподвижно, но её глаза блестели. Она плакала без звука или просто свет от камина так падал на лицо. Он не знал. Она не вытирала слёзы, если это были слёзы, и в этом тоже была какая-то безжалостная честность. Он выдержал ещё пять. Потом ещё. На третьем разе рука сама дёрнулась к горлу, ногти прошли по горячей линии. Боль вспыхнула, и вместе с ней пришло облегчение — мгновенное, мерзкое, слишком знакомое. Тело обрадовалось боли, как старой команде. Драко выругался и отдёрнул руку так резко, будто поймал себя на предательстве. — Нет, — сказал он. Голос был тихий. Тео наклонился вперёд, но не встал. — Что нет? — Я не буду делать из боли куратора. Гермиона закрыла глаза и прижала лист к груди. Драко не смотрел на неё. Он смотрел на свои руки. Они всё ещё хотели действия. Но между желанием и действием впервые появился не ремень, не голос, не Тео у стены, а его собственное «нет», грязное, хриплое, слабое и от этого почти невозможное. Потом приступ ударил второй волной. Сильнее. Так часто бывало после ложного облегчения: тело понимало, что старый путь закрыт, и начинало ломиться в другую дверь. Руна на горле почернела под кожей, боль пошла в челюсть, в плечи, в руки. Он не смог удержать звук. Крик вышел глухой, сдавленный, больше похожий на рычание. Драко ударил кулаком в пол, на этот раз сильнее. Дерево под ладонью треснуло. Не столик, не зеркало, не чьё-то тело. Пол. Дом выдержал. Гермиона дёрнулась. Тео сказал: — Дерево настоящее. Ты сломал доску, не человека. — Заткнись. — Нет. — Заткнись, блядь, Нотт. — Нет. Драко поднял на него взгляд, и на секунду ненависть стала почти чистой. Тео выдержал. Не красиво, не спокойно, потому что губы у него побелели, но выдержал. — Я хочу, чтобы ты подошёл, — сказал Драко. — Потому что если подойдёшь ты, я не пойду к ней. Гермиона резко подняла голову. Тео молчал. Это была ловушка. Не специально, возможно. Или специально. С Драко сейчас нельзя было разделить. Он говорил правду и одновременно искал старый путь: пусть Тео станет телом между ним и Гермионой, пусть снова будет полезным, пусть снова примет удар, пусть программа даже мёртвая получит свой рисунок. Тео понял. Драко понял тоже, но чуть позже. По тому, как Тео посмотрел на него. Без обиды. Хуже. С узнаваньем. — Нет, — сказал Тео. Драко закрыл глаза. — Правильно. — Я могу быть рядом. Могу говорить. Могу сидеть здесь и быть невыносимым, пока ты ненавидишь каждую секунду. Но я не стану твоей стеной между тобой и Гермионой. — Я знаю. — Скажи больше. Драко заскрежетал зубами. — Я хотел использовать тебя. — Да. — Я всё ещё хочу. — Да. — И ненавижу, что ты отказался. — Хорошо. — Не говори это слово. — Тогда: принято. Драко фыркнул. Почти смехом. Почти срывом. Гермиона снова написала что-то и повернула лист. Мы оба здесь. Никто из нас не дверь. Драко посмотрел на фразу, и у него вдруг сорвалось дыхание. Не от команды. От того, что она нашла слова точнее, чем его собственная злость. Никто из них не дверь. Никто не выход из него. Ни Гермиона, ни Тео, ни боль, ни кодовая фраза, ни старая ненависть, ни любовь, которую так легко было испачкать словом «спасение». — Я не знаю, что делать с руками, — сказал он. Гермиона медленно положила лист на кровать и взяла другой. Положи их на пол. Ладонями вниз. Он посмотрел на неё. — Командуешь письменно? Она впервые за всё время почти улыбнулась. Маленько, измученно, без веселья. Предлагаю. Он мог отказаться. Вот в чём была вся мерзость и всё чудо. Он мог отказаться. Драко опустил руки на пол ладонями вниз. Дерево было прохладным, неровным, с трещиной под правой ладонью. Он надавил, чувствуя сопротивление. Не ремни держали. Не магия. Просто пол. Просто сила его собственных рук, направленная вниз, а не на чужую кожу. Тео сказал: — Хорошо. Драко резко посмотрел на него. Тео сразу поднял левую руку, ладонью наружу. — Не как похвала. Как факт. Ты сделал. Драко отвернулся. — Я хочу его услышать и хочу, чтобы ты замолчал. В этой комнате всё, сука, слишком сложное. — Да, — сказал Тео. — Поэтому мы начали с пола. Гермиона тихо засмеялась сквозь слёзы. Или не слёзы. Теперь уже точно слёзы, потому что она вытерла щёку тыльной стороной ладони и тут же поморщилась, будто рассердилась на себя за эту слабость. Драко смотрел на неё и не двигался. Руки на полу. Ладони вниз. Шея горит. Комната настоящая. — Говори, — сказал он. Она замерла. — Гермиона, говори. Голос у него дрогнул, но это был его голос. Просьба. Не приказ. Он сам услышал разницу и почти развалился от неё. — Что сказать? Её голос прошёл по коже болезненно, но уже не как крюк. Скорее как холодная вода на ожог: боль есть, но вместе с ней приходит настоящее. — Скажи, что ты на кровати. Скажи, что не подходишь. Скажи, что это твой голос. Скажи любую скучную хрень, которую они не смогли бы использовать. Гермиона вдохнула. — Я сижу на кровати. Простыня сползла, и мне холодно, но я не встаю, потому что ты попросил не подходить. Тео сидит рядом со мной и выглядит ужасно, хотя потом наверняка скажет, что это удачная игра света. На полу твоя рубашка. У столика стакан воды. В камине мало огня. Это мой голос. Я говорю с тобой, потому что ты попросил, а не потому что кто-то включил запись. Драко закрыл глаза. Боль не исчезла. Стало хуже на секунду. Потом легче. Потом снова хуже, но уже иначе. Волнами. Он слушал её и ловил каждую обычную деталь, как доказательство мира без кристаллов. Простыня. Холод. Тео выглядит ужасно. Рубашка. Стакан. Огонь. Мой голос. Ты попросил. Он попросил. — Ещё, — сказал он. — Я боюсь, — сказала Гермиона. — Не так, как в ту ночь ритуала. Сейчас я боюсь, что если скажу не то, тебе станет хуже. Боюсь, что если замолчу, ты останешься один в голове. Я злюсь, что нам приходится учиться таким вещам на полу в три часа ночи. Я хочу подойти к тебе. Не подхожу. Это мой выбор. Драко вдохнул глубже. Руки всё ещё на полу. Пальцы уже не скребли дерево. Тео тихо добавил: — Я тоже на кровати. Руки болят, и меня это бесит. Я хочу подойти, потому что старая часть меня думает, что если я не подойду, значит, я бросил тебя. Новая часть, пока довольно тупая и плохо обученная, понимает, что остаться здесь может быть честнее. Я говорю как Тео. Н-09 сейчас отдыхает, потому что у него, видимо, профсоюз. Драко открыл глаза. Смех ударил внезапно, больно, почти как кашель. Он согнулся вперёд, смеясь без радости, но по-настоящему, и руна на горле вспыхнула в ответ, как будто старый механизм оскорбился этой человеческой нелепостью. Смех перешёл в хрип, потом в сдавленное дыхание. — Ты невозможен, — сказал Драко. — Да. — Я всё ещё хочу, чтобы ты подошёл. — Я всё ещё не подойду. — Ненавижу тебя. — Стабильно. Гермиона опустила ноги с кровати на пол. Драко напрягся. Она остановилась сразу. — Я не подхожу. Я просто хочу сесть ниже. Можно? Он смотрел на её ступни на ковре. На расстояние. На то, что она спросила. И понял, что может сказать нет. Просто сказать. — Можно, — произнёс он. Она медленно сползла с кровати и села на ковёр у её края, всё ещё далеко от него. Тео остался наверху, потому что спуститься с больными руками и не выглядеть трагически было бы невозможно, а он, видимо, сегодня выбрал гордость в разумных дозах. Гермиона завернулась в простыню, подтянула колени к груди и посмотрела на Драко снизу, уже не как из постели, а почти с одного уровня. Это стало важнее, чем должно было быть. — Ты не схватил меня, — сказала она. Он сразу отвёл взгляд. — Пока. — Сейчас. — Не делай из этого победу. — Не делаю. — Делаешь. — Нет. Победа была бы красивее. Это просто факт. Ты не схватил меня. Ты не попросил код. Ты ударил пол, но не разбил комнату. Ты сказал, что сорвёшься, до того как сорвался. — Я почти использовал Тео. — Да. — Я хотел. — Да. — Я могу захотеть снова. — Да. Каждое её «да» было хуже и лучше одновременно. Она не смягчала. Не вычитала грязь. Не говорила, что главное — результат. Просто оставляла факт рядом с ним, как ставят рядом с больным воду: не лекарство, но нужно. Драко почувствовал, что новая волна отступает. Не исчезает. Отступает. Тело всё ещё гудело. Руна на горле жгла слабее, но не погасла. В руках появилась тупая боль от того, что он слишком долго давил ладонями в пол. На костяшках правой руки выступила кровь от удара о дерево, тонко, некрасиво. Он посмотрел на неё и вдруг захотел укусить это место, разодрать, довести до понятной боли, потому что понятная боль всегда предлагала простую схему. Он сказал раньше, чем сделал: — Я хочу укусить руку. Гермиона вздрогнула, но осталась сидеть. Тео спросил: — Чтобы наказать себя или чтобы удержаться? Драко посмотрел на него, ненавидя точность вопроса. — Сначала не знаю. Сейчас думаю — чтобы почувствовать границу. — Тогда выбери место, где не повредишь кисть, — сказал Тео. Гермиона резко посмотрела на него. — Тео. — Он всё равно сделает что-то телом, если волна вернётся. Лучше пусть выберет осознанно и не сломает себе руку, которой завтра придётся держать чашку и, к сожалению, писать очередные гневные заявления. Драко почти улыбнулся, хотя губы дрожали. — Ты сейчас разрешаешь мне укусить себя с медицинскими рекомендациями? — Я сейчас не делаю вид, что можно запретить тебе иметь тело. Гермиона закрыла глаза на секунду. Когда открыла, взгляд у неё был тяжёлый, но ясный. — Если это становится наказанием, ты останавливаешься. Драко кивнул. — Да. — Если хочешь, чтобы мы потом пожалели тебя за кровь, останавливаешься. Он усмехнулся. — Жестоко. — Да. — Принято. Он поднёс к губам левое предплечье, ниже старой линии руны, там, где кожа была целой. Остановился. Почувствовал, как оба смотрят. Почувствовал, что может сделать это театрально, грязно, красиво, так, чтобы они запомнили. И именно поэтому разозлился на себя. — Отвернитесь, — сказал он. Гермиона побледнела. Тео тихо спросил: — Почему? — Потому что если вы будете смотреть, я сделаю из этого сцену. Они отвернулись. Оба. И это вдруг стало самым страшным доверием этой ночи. Драко укусил себя. Не сильно сначала. Потом сильнее, до резкой, ясной боли, до вкуса железа на языке, до того момента, когда тело наконец поняло, что граница здесь, в его собственной коже, под его собственными зубами, выбранная, короткая, принадлежащая ему. Он отпустил почти сразу, как обещал. На предплечье остался тёмный след, выступила кровь, немного, достаточно, чтобы мир стал резче. Он прижал ладонь к укусу и несколько секунд просто сидел, чувствуя, как волна проходит мимо, не исчезая полностью, но теряя направление. — Можно смотреть, — сказал он. Гермиона повернулась первой. Её лицо изменилось, когда она увидела кровь, но она не бросилась. Не ахнула. Не назвала это хорошим или плохим. Просто посмотрела, потом подняла взгляд к его лицу. — Наказание? Он подумал честно. — Нет. Хотел сделать наказанием. Остановился раньше. Тео повернулся. — Рука? — Цела. — Покажи завтра Маркусу. — Он будет в восторге. — Он назовёт тебя идиотом. — Это у нас уже почти ласка. Гермиона выдохнула, и только теперь Драко понял, как долго она удерживала дыхание. Ему захотелось извиниться. Захотелось сказать, что он отвратителен. Захотелось сделать из крови повод для новой казни. Он поймал это желание у горла, как ловят рвоту, и сказал другое: — Я остановился. Гермиона кивнула. — Да. Тео сказал: — Сам. Драко закрыл глаза. Вот оно. Не красивое слово. Не очищение. Не победа. Просто факт, который почему-то едва не сломал его сильнее приступа. Сам. Он сам сказал до. Сам остался на полу. Сам не попросил код. Сам выбрал боль короткой и остановил её. Сам позволил им отвернуться. Сам сказал, что можно смотреть. Сам сидел теперь у стены с кровью на предплечье и понял, что никто не держит его, а он всё ещё не бросился. — Я ненавижу это, — сказал он. — Верю, — ответила Гермиона. — Я бы предпочёл, чтобы это выглядело достойнее. — Не получится. — Утешение у тебя сегодня на редкость поганое. — Я старалась. Тео медленно спустил ноги с кровати, но вставать не стал. Просто сел ближе к краю. — Можно мне тоже на пол? Драко посмотрел на него. — Зачем? — Потому что я устал сидеть сверху и делать вид, что это позиция морального превосходства. Гермиона поднялась первой, но Тео остановил её взглядом. — Сам? — Плохо, — сказал он. — Но да. Он спускался с кровати долго, неловко, почти зло. Правая рука почти не участвовала, левая дрожала от нагрузки, лицо заострилось от боли. Драко смотрел и молчал, хотя всё в нём хотело встать и помочь. Это тоже был приступ, только тише: желание взять чужую слабость в свои руки и перестать смотреть. Тео добрался до ковра, сел у кровати, прислонился спиной к деревянной панели и выдохнул так, будто прошёл через половину Министерства. — Ужасно выглядело, — сказал Драко. — Знаю. — Больно? — Да. — Ты всё равно сделал. — Сам, — сказал Тео. И в этом коротком слове между ними вдруг оказалось всё: отсутствие якоря, боль в руках, старая палата, новая спальня, Драко у стены, Тео на полу, Гермиона между кроватью и ними, с простынёй на плечах и лицом женщины, которая больше не собиралась становиться святой даже ради спасения любимых. Гермиона тоже села на пол. Не рядом с Драко вплотную. Между ними оставалось расстояние. Но теперь они все были на одном уровне. На ковре, в тёплой темноте, без ремней, без кафедры, без газет, без зрителей, без Маркуса, который наверняка убил бы их всех за сидение на полу после медицинских запретов. — Маркус нас прикончит, — сказала она. Тео откинул голову к кровати. — Справедливо. Драко посмотрел на кровь на предплечье. — Он начнёт с меня. — Ты этого добиваешься? — спросила Гермиона. Драко подумал. — Уже нет. Она кивнула. Это «уже» было маленьким, но важным. Они сидели так долго. Пламя в камине опускалось, комната темнела, и приступ медленно уходил из тела Драко, оставляя после себя ломоту, холодный пот на спине, боль в горле и пустоту. Не хорошую. Просто пустоту после шторма. Он не чувствовал облегчения. Облегчение звучало бы слишком щедро. Он чувствовал усталость и злость, что завтра, через неделю, через месяц такое может повториться. Что он не стал безопасным после одного честного ночного подвига на полу. Что Гермиона всё равно будет вздрагивать от некоторых его движений. Что Тео всё равно иногда захочет старую роль, потому что в ней хотя бы было понятно, как быть нужным. Что мир снаружи продолжит судить, оправдывать, печатать, прятать, звать это историческим контекстом и государственной ошибкой. — Это вернётся, — сказал он. — Да, — ответила Гермиона. — Я могу однажды не успеть сказать. — Да. Тео повернул голову к ней. Она выдержала. — И что? — спросил Драко. — Тогда будем разбираться с тем, что будет. Без заранее купленного оправдания. Он усмехнулся. — Ты не оставляешь мне ни одной красивой лазейки. — Ты сам просил не делать красивую сцену. — Мало ли какую глупость я просил в приступе. — Эта была разумной. Тео тихо сказал: — Редкое событие. Надо записать. Драко повернул к нему голову. — У тебя руки болят. — Очень. — И ты всё равно язвишь. — Это не руки. Гермиона закрыла лицо ладонью, и на секунду Драко подумал, что она плачет. Но она смеялась. Тихо, устало, почти беззвучно. Тео тоже начал смеяться, хотя смех сразу перешёл в болезненный вдох. Драко смотрел на них, на этих двух невозможных людей, которые сидели с ним на полу после срыва и смеялись над глупостью, потому что в глупости иногда оставалось больше жизни, чем в любом торжественном обещании. Он тоже рассмеялся. Коротко. Рвано. С болью в горле. Но сам. Потом стало тихо. Гермиона первой поднялась за водой. Драко напрягся, но не попросил её не двигаться. Она подошла к столику, налила воду в стакан, вернулась не к нему вплотную, а на прежнее место, поставила стакан на ковёр между ними. — Сам возьмёшь? Он посмотрел на расстояние. Нужно было податься вперёд. Потянуть руку. Не к ней. К стакану. Рядом с ней. Простое движение, которое тело всё ещё могло испортить. Он взял стакан. Вода чуть расплескалась на пальцы. Никто не сказал ничего. Он выпил. — Ещё одна победа размером с идиотский стакан, — сказал Драко. — Не обесценивай стакан, — ответил Тео. — Он сегодня держался лучше половины Министерства. Гермиона села обратно и наконец позволила себе опустить голову на край кровати. Волосы упали на лицо, плечи дрожали от усталости. Драко посмотрел на неё и впервые за ночь захотел подойти без ужаса. Не сейчас. Он ещё не мог. Но желание уже не было только угрозой. Оно стало чем-то, что можно оставить на потом. — Я хочу коснуться тебя, — сказал он. Гермиона подняла голову. Тео замолчал. Драко продолжил сразу, пока фраза не стала тяжелее: — Не сейчас. Потом. Когда ты захочешь. Если захочешь. Я просто… хочу сказать это без того, чтобы рука двинулась первой. Гермиона смотрела на него очень долго. Потом кивнула. — Я услышала. Тео тихо произнёс: — А меня? Драко повернул голову. — Тебя тоже. — Уточни. — Я хочу коснуться тебя потом. Не как якоря. Не чтобы проверить, слышишь ли ты меня. Не чтобы использовать твою боль как способ не сорваться. Просто хочу. И это тоже, видимо, придётся терпеть. Тео закрыл глаза. — Ненавижу, когда ты учишься. — Взаимно. Гермиона сказала: — Я хочу вас обоих потом. Сейчас я хочу спать на полу или умереть, пока Маркус не видит. — Очень зрелый выбор, — сказал Тео. Драко посмотрел на кровать. На расстояние до неё. На ковёр. На Гермиону. На Тео. — Я пока останусь здесь. — Тогда и мы, — сказала Гермиона. — Не надо. — Это не спасение. Мне правда лень вставать. Тео кивнул. — Подтверждаю. Я лично планирую умереть у края кровати и стать раздражающим призраком. Драко выдохнул почти спокойно. — Прекрасно. Семейная ночь на полу после приступа. Газеты были бы в восторге. — Газеты идут нахер, — сказала Гермиона. — Грубо. — Заслуженно. Они устроились плохо. Гермиона принесла с кровати одеяло, Тео попытался помочь и едва не уронил подушку, Драко сказал, что если они продолжат эту бытовую трагедию, он всё-таки сорвётся от эстетического ужаса. В итоге одеяло оказалось на всех троих частично и криво, подушка у Тео, потому что руки, подушка у Гермионы, потому что она грозила уснуть лицом в ковёр, и у Драко ничего, потому что он сам отказался, а потом Гермиона молча подсунула ему край пледа, и он сделал вид, что это случайность. Рука у него болела от укуса. Горло саднило. Костяшки ныли. Но внутри уже не было той первой слепой волны. Осталось послевкусие — мерзкое, пепельное, настоящее. Он не был исцелён. Не был безопасен. Не был хорошим. В комнате рядом с ним сидели женщина, которую он мог однажды снова испугать, и мужчина, которого он мог снова попытаться превратить в функцию, если станет слишком страшно. В мире за стенами дома виновные торговались за приговоры, пострадавшие умирали от возвращающейся памяти, газеты превращали боль в заголовки, а правда, вынесенная на свет, не спешила делать людей чище. И всё равно он сидел на полу, а не над Гермионой. Сказал, а не схватил. Попросил голос настоящим, а не подчинился записи. Пожелал кода и отказался от него. Укусил себя и остановился сам. Утро пришло серым. Не торжественным. Просто в окнах появилась грязноватая ранняя светлость, камин почти погас, а где-то в доме проснулся домовик и тут же замер, увидев через приоткрытую дверь трёх взрослых людей на полу. Драко открыл глаза первым. Гермиона спала, прислонившись плечом к краю кровати. Тео спал полусидя, с лицом человека, который даже во сне раздражён неудобством. У Драко затекла спина, болело всё тело, на предплечье засохла кровь, и во рту оставался слабый металлический привкус. Он осторожно повернул руку, посмотрел на след укуса. Не гордо. Не с отвращением. Как на факт. За дверью послышались шаги Маркуса. Потом пауза. Потом очень тихое, полное медицинской ярости: — Вы, блядь, издеваетесь. Гермиона проснулась сразу. Тео открыл один глаз. Драко посмотрел на Маркуса снизу вверх и понял, что у него нет сил даже на достойный сарказм. — Доброе утро, доктор. Маркус вошёл, осмотрел картину — кровь на руке Драко, одеяло на полу, Гермиона в простыне, Тео с перекошенной подушкой, трещина в доске, стакан воды между ними, — и на его лице появилось выражение человека, который уже прошёл все стадии врачебного отчаяния и теперь выбирает между убийством пациентов и завтраком. — Кто-нибудь умер? — Нет, — сказала Гермиона. — Кто-нибудь потерял сознание? Тео подумал. — Спорно. Сон считается? — Нотт, не испытывай мою любовь к клиническим задачам. Драко поднял руку с укусом. — Это надо обработать. Маркус посмотрел на него. Потом на руку. Потом снова на него. — Сам сказал? Драко кивнул. — До? — Да. Маркус выдохнул через нос. — Прогресс у вас всех такой, что хочется выпить и уволиться. — В каком порядке? — спросил Тео. — В опасном. Гермиона вдруг засмеялась. Драко тоже, потому что утро, оказывается, не требовало торжественности. Тео присоединился через секунду, поморщившись от боли в руках. Маркус стоял над ними с коробкой зелий и злостью в глазах, но угол его рта всё-таки дрогнул. Потом была обработка укуса, ругань, зелья, попытка подняться с пола, во время которой все трое выглядели настолько жалко, что Маркус приказал никому из них сегодня не приближаться к лестницам без свидетеля. Потом пришло сообщение от Гарри: Вейл согласился говорить, но уже требует закрытого формата. Гермиона прочитала, устало закрыла глаза и ответила: «Открытый формат. Иначе публикуем приложение Б». Гарри прислал обратно только: «Ужасная женщина. Хорошо». День начался. Не новая жизнь. Просто день. С грязной посудой, газетами, болью, неполной справедливостью, медицинскими запретами, чужими свидетельствами, политической мерзостью, усталыми шутками, страхом следующей ночи и тем маленьким знанием, которое невозможно было напечатать на первой полосе без вранья: ночью Драко Малфой почти сорвался и остался человеком. Ближе к вечеру, когда Маркус наконец разрешил им выйти в сад на десять минут, они стояли у мокрой дорожки втроём. Гермиона в тёмном пальто, Драко с перевязанным предплечьем, Тео с тростью и руками в перчатках, потому что холод снова усиливал боль. Сад пах землёй, водой и поздними листьями. Где-то далеко, за чарами мэнора, мир продолжал спорить о них, судить их, использовать их фразы, бояться их, жалеть их, ненавидеть их и требовать понятного конца. Понятного конца не было. Гермиона посмотрела на Драко. — Ночью ты сказал сам. Он не спросил, о чём она. — Да. — Это не значит, что дальше будет легко. — Я знаю. — И не значит, что я перестану бояться. — Знаю. Тео тихо добавил: — И не значит, что я внезапно стану эмоционально здоровым человеком с приятным характером. Драко посмотрел на него. — Мерлин миловал. Гермиона покачала головой, но улыбнулась. Улыбка вышла усталой, небольшой, без надежды на чудо. Именно поэтому Драко смог на неё смотреть. — Тогда что это значит? — спросил он. Гермиона не ответила сразу. Тео тоже молчал. Ветер тронул мокрые ветки. Где-то в доме хлопнула дверь. Сад, которому было плевать на программы, суды и заголовки, просто стоял вокруг них — сырой, тёмный, настоящий. — Что у нас есть следующий раз, — сказала Гермиона наконец. — Не гарантия. Не спасение. Просто следующий раз, где можно сказать до. Драко посмотрел на свою перевязанную руку. — Мало. — Да. — И всё равно больше, чем они нам оставляли. Тео опустил взгляд на мокрую дорожку. — Значит, заберём и это. Драко протянул руку. Не к Гермионе. К Тео. Остановил её на полпути, спросив взглядом. Тео посмотрел на его пальцы, на бинт, на расстояние, потом сам положил левую руку поверх его. Гермиона подошла ближе и накрыла их руки своей. Три ладони, плохие шрамы, холодная кожа, сухой бинт, дрожь, которую никто не стал прятать достаточно быстро. Это не было клятвой. Не было исцелением. Не было красивым финалом для людей, которым выписали свободу как награду за страдания. Это было проще и тяжелее: трое неисправленных стояли в мокром саду и держались друг за друга без приказа, без кода, без права на чистоту, зная, что желание останется опасным, жестокость — возможной, вина — живой, а любовь — только выбором, который придётся делать снова и снова, до, во время и после. Драко посмотрел на Гермиону, потом на Тео, и впервые за долгое время в его лице не было просьбы назвать его хорошим. Только готовность остаться тем, кто отвечает за собственные зубы, руки и слова. Послушные мальчики не кусались. Драко Малфой кусался до крови — и впервые это было его собственное желание остановиться.